Часть 1

В Хёго гремит гром, а по старым оконным стёклам стучит завывающий ветер. Четырехлетний Ацуму вбегает в комнату мамы и залезает к ней на кровать, скрестив крошечные ручки на груди и надувшись. Мама Мия закрывает роман, который читала, и поднимает брови, глядя на сына. — Боишься небольшого шторма, малыш? — она понимающе спрашивает. Ацуму сильно качает головой. — Ни за что, я не боюсь, — он ворчит, ёрзая и садясь, скрестив ноги. — Это Осаму боится. Он плачет и плачет, так что я не могу уснуть. Мама Мия хмыкает, убирая книгу на край стола. — Ну, Ацу, ты же знаешь, что должен присматривать за своим братом? Вам надо заботиться друг о друге. — Я не хочу, — настаивает Ацуму. — Я не хочу брата. Он получает всё внимание, потому что «большой ребенок». Если у меня не было брата, тогда мне не пришлось бы делиться. — Ацуму, — мама Мия вздыхает и притягивает его на колени, — твой брат тебе не враг. Тебе не надо соревноваться с ним за моё внимание или чье-то ещё. У меня достаточно любви на вас обоих. Осаму — благословение, понимаешь? Ацуму моргает, глядя на маму, потом кивает. В окне вспыхивает молния, спустя секунду дом сотрясает другой грохот грома. С другой комнаты звучит испуганный вскрик. Мама Мия снова вздыхает и усаживает Ацуму рядом с собой. — Мне лучше проверить твоего брата- — Нет! — Ацуму кричит, отчаянно хватаясь крошечным кулачком за подол рубашки матери. Его щеки тут же краснеют, когда он отпускает. — …Не боишься, а? Прежде чем Ацуму успевает защититься, в коридоре раздаются крошечные шаги. Осаму, с синим одеялом, накинутым на плечи и волочащимся по полу, бросается в комнату и сжимается между ними, без слов, вздрагивая. Ацуму морщит нос. — Плакса, — он ворчит, но всё равно прижимается ближе. Осаму кидает в ответ «глупый», но всё равно делится одеялом с братом. Мама Мия укладывает их обоих под простыни и ложится рядом с ними, прежде чем потушить свет. — Ведите себя хорошо, мальчики, — она говорит в темноту, защитно закидывая руку на них обоих. Снаружи всё бушует шторм. Но Ацуму придвигается ближе и слегка сжимает рубашку брата в маленьком кулачке, и молча, решительно, обещает никогда не отпускать. *** Ацуму просыпается, чуть не ударяясь головой о нижнюю часть кровати Осаму. С телефона его брата на максимальной громкости раздаётся голос Карли Рэй Джепсен — будильник выбран специально, чтобы раздражать Ацуму — откуда он сильно вибрирует под его подушкой. Осаму, всегда крепко спящий, не шевелится. — Вставай, Саму, — стонет Ацуму. Он упирается ногой в низ матраса Осаму, прямо туда, где он знает, находится центр его спины. Осаму в ответ ворчит. — Твой будильник, засранец! — Выключи его сам, если он так сильно тебе мешает, — невнятно произносит Осаму. Он ерзает над головой Ацуму, а потом телефон Осаму в медленной съемке падает в поле зрения Ацуму, тонкий голос Джепсен искажается, когда телефон падает на землю на предельной скорости. Ацуму, со спортивными рефлексами, ловит его в воздухе, потому что его почти наверняка обвинят, если его брат сломает экран, и выключает будильник. Комната наконец-то погружается в блаженную тишину, а Ацуму с усталым вздохом выскальзывает из кровати. На верхней койке, зарыв голову в простынях, чтобы заслонить утреннее солнце, Осаму уже начал слегка похрапывать. — Ну же, Саму, у нас тренировка! — Ацуму проходит через их общую спальню к своему шкафу, спотыкаясь о грязное белье, разбросанное по полу, и учебники Осаму, вывалившиеся из его рюкзака. Как капитан, Ацуму знает, что не может опаздывать, не потому что это безответственно, или вроде того, а потому что Суна никогда не забудет об этом. — Ещё пять минут, — Осаму бормочет в подушку. — Мне потребовалось много времени, чтобы уснуть прошлой ночью. — Почему? — Не твоё дело. Ацуму закатывает глаза. — Окей, ладно. Просто поторопись, хорошо? Я не хочу опоздать из-за тебя. — Он не дает Осаму шанса ответить, и спешит по коридору в ванную. Он полностью одет и приводит волосы в порядок, когда Осаму подходит к нему, всё ещё натягивая рубашку через голову, и слабо отталкивает его локтем, чтобы дотянуться до зубной щетки. — Поспеши, — Ацуму фыркает. Он протягивает руку и пытается пальцами пригладить растрепанные волосы Осаму. Его брат хмурится с зубной щёткой во рту и пытается уклониться от него в тесном пространстве, ворча через слой зубной пасты. — Мальчики, поторопитесь или вы опоздаете! — Голос мамы Мия зовёт с лестницы. За долю секунды пристальных взглядов Ацуму видит, что его брат бросает ему вызов. Осаму сплевывает в раковину и кричит: — Это вина Цуму, ма! — прежде чем оттолкнуть Ацуму с пути и выбежать из ванной. — Врун! — Ацуму кричит, когда приходит в себя. Он скользит в носках по коридору, бросаясь в погоню, топая по лестнице за братом. — Саму врет, он поздно встал! — Невозможно, — настаивает Осаму. Ацуму останавливается рядом с ним, игнорируя многозначительный взгляд их матери, которая неодобрительно скрестила руки на груди. — Да? — насмехается Ацуму. — Тогда почему у тебя на лице всё ещё зубная паста? Осаму поспешно протягивает руку и вытирает рот тыльной стороной кулака, а Ацуму пользуется возможностью наброситься на него. Мама Мия встаёт между ними и кладёт руку каждому на плечо. — Хорошо, хорошо, хватит. — Она по очереди прижимается поцелуем к их лбам (сначала Ацуму, а потом Осаму, в порядке, когда они родились). — Мои милые именники. Не влезайте в неприятности сегодня, ладно? Обещаете мне? Никаких больше драк? — Да, ма, — они синхронно бормочут. Мама Мия проверяет время и вздыхает. — Что ж, я хотела приготовить вам завтрак на ваш особый день, но теперь у вас нет времени поесть из-за всего времени, что вы потратили утром. — Она проводит их к входной двери и к их обуви. Перед уходом она вручает каждому из них в руки одноразовый стаканчик йогурта и мюсли, и убеждается, что у обоих есть вода и спортивные сумки, прежде чем выталкивает их из дома в яркое утро Хёго. Осаму явно просыпается к тому времени, как они доедают свой завтрак в квартале от школы. Он пинает камешек по тротуару, пока они идут, руки засунуты в карманы спортивной куртки. — Ты виноват, что мы получили йогурт вместо целой еды, знаешь, — Ацуму говорит после некоторого времени. — Я знаю, — говорит Осаму. — Почему ты не мог уснуть? — Может быть, я бы хорошо спал, если бы не делил комнату с тобой. — Пожалуйста, я причина, почему ты вообще просыпаешься. Кроме того, я родился первым. — Как это связано? Перестань об этом говорить в каждом споре. — Ну, я старше, так что это значит, что я- Позади них раздаётся раздраженный голос Гинджимы: — Вы уже спорите? В свой день рождения, не меньше. Они останавливаются и дают ему догнать их. Гин защитно держит квадратную белую коробку перед собой, с надписью Мия перманентным маркером. — С днем рождения, это для вас обоих, — он говорит, — Я надеялся, что вы будете не против поделиться… Осаму берет коробку и разрывает её. Внутри находится свежая сырная выпечка, лёгкая и пористая, как торт. Он садится на каменную стену возле школы и опускает коробку на колени, беря выпечку и разделяя её напополам. Он протягивает меньшую половину Ацуму. — Почему у меня меньший кусок? — требовательно спрашивает Ацуму. — Я голоднее, — простой ответ Осаму. — Но ты причина, почему мы изначально пропустили завтрак! — И? — В смысле «и»? Кроме того, я старше! Осаму закатывает глаза. — Опять это- Суна появляется перед ними и тянется к коробке. Он отрывает кусок от большего кусочка выпечки и засовывает себе в рот. Другие трое смотрят на него в приглушённом удивлении, пока он устраивает большое шоу, медленно жуя кусок, пежде чем сглотнуть. — Вот, теперь он ровный. Считай это праздничным подарком, — говорит он. — Вы двое спорите из-за глупейшей ерунды. И вы чёртовы капитан и вице-капитан. Мне стыдно дружить с вами. Суна идет к спортзалу, а Ацуму смущённо смотрит на брата, прежде чем взять предложенный кусок и съесть за один укус. На тренировке движения Осаму медленнее обычного. Ацуму приходится не единожды прикусить язык, чтобы подавить подавляющее желание начать с ним из-за этого ссору, потому что, если Ацуму в чем-то и уверен, так это в том, что не хочет раздражать Суну — или тренера, раз на то пошло — больше, чем уже. Он обнаруживает, что слегка исправляет свои пасы, чтобы Осаму было легче по ним пробить, из-за чего тот злится, следовательно становится неряшливым, что делает его злее. Он кидает недовольные взгляды на Ацуму с другого конца площадки, а темные мешки под глазами придают ему более убийственный взгляд, чем обычно. В середине тренировки тренер уводит их с площадки, приказывая им остыть на скамейке с предупреждением что «если они не могут поделить площадку друг с другом, тогда им там не место». — В чем твоя проблема? — Ацуму спрашивает, когда они падают в их угол стыда у задней стены. Осаму делает сердитый глоток с бутылки воды. — Ты сдерживаешься со мной. — Нет, я совпадаю с тобой, раз уж ты такой уставший. Чтобы ты на самом деле мог ударять по чему-то. — Я ударю тебя, если ты не будешь осторожен. Если бы мы уже не были на тонком льду, я бы давно это сделал, но я стараюсь не попасть в беду сегодня. И посмотри, куда это меня завело. Ацуму фыркает. — Да, верно. Что за «деление площадки»? Почему мы должны делиться? Осаму отводит взгляд. — Ну, скоро тебе не придётся беспокоиться. — Вот из-за чего всё? — стонет Ацуму. — Правда, Саму? — Нет, это не так. — Тогда, в чем дело? — Ни в чем. Я просто устал. Можешь оставить меня одного? — Саму. — Ацуму смотрит на брата; злое сжатие челюсти, мешки под глазами. А потом желудок Осаму урчит, и лицо Ацуму светлеет тогда же, когда лицо брата мрачнеет. — Ты голоден, да? Осаму ничего не говорит, что буквально признание в глазах Ацуму. Вздохнув, он открывает спортивную сумку возле себя и роется внизу, пока не находит кошелек. Он практически незаметно проскальзывает через дверь и быстро прогуливается до торгового автомата за углом спортивного зала. Он покупает два батончика мюсли и поспешно возвращается внутрь, прежде чем кто-нибудь успевает заметить его отсутствие, а потом убирает кошелек на законное место и засовывает один из батончиков мюсли в руки Осаму. — Ешь, — говорит он. — Я устал от твоей чуши. Озадаченный, Осаму бормочет быструю благодарность и разрывает упаковку, съедая закуску за три укуса. С другой стороны, Ацуму не торопится, спокойно жуя, и наблюдает за мячом, летающим взад-вперед по площадке. — Прости, — Осаму говорит через некоторое время. Ацуму просто кивает. Они извиняются так же хорошо, как делятся, от тихой искренности момента Ацуму неуютно. Всё кажется окончательным, таким, что он не может объяснить, словно они балансируют на краю опасно незнакомой территории. Поэтому он откусывает батончик мюсли и не говорит ни слова, словно внезапные движения могут перевернуть мир со своей оси и направить на новый, разрушительный курс, который ни один из них не знает, как исправить. *** После доблестной попытки ладить остальной день и не давать одним из их мелочных споров превращаться в драки напряжение между близнецами во время ужина достигает пика. Гин и Суна пришли к ним в гости на пиццу и видеоигры, а Ацуму и Осаму, к счастью, умудряются не выбить друг из друга все дерьмо за несколько напряженных раундов игры в Mario Kart. Приходит время дессерта, мама Мия усаживает их друг напротив друга за кухонным столом, торт между ними. Одна половина шоколадная (любимая Ацуму), а другая ванильная (любимая Осаму). Ацуму внимательно осматривает их и хмурится. — Половина Осаму больше, — замечает он — Это не так, — говорит Осаму. Роясь в кухонных шкафах, в поисках спичек, мама Мия вздыхает и говорит. — Ацу, милый, так просто получилась глазурь. Я не математик. Ацуму фыркает. — Но ма- — Тебе восемнадцать лет, Ацуму. Прекрати. Осаму вмешивается, не помогая: — Кого волнует? — Ты получил большую половину выпечки и утром! — Ацуму обвинительно указывает на брата. — Боже мой, — Гин шепчет, подняв голову к небу. — Нет, это не так, Суна съел лишнее, помнишь? — Не снова, — бормочет Суна. Мама Мия зажигает свечи и щёлкает выключателем, погружая комнату в темноту. Видны только взгляды Осаму и Ацуму, освещенные мягким свечением пламени. — Хватит, мальчики, — она предупреждает, но близнецы даже не обращают на неё внимания. — Ты такой незрелый, — выплевывает Осаму. — Именно ты чуть не закатил истерику на тренировке, потому что устал и был голоден, — бросает Ацуму в ответ. Суна стонет. — Можете вы двое ускориться? — Я бы хотел, чтобы ты не начинал со мной драки всё гребаное время, — Осаму говорит, а пламя сердито мерцает перед его лицом. Со свечей на разделенную поверхность торта капает воск. На половине Ацуму высоко и гордо стоит 8, а на половине Осаму после почти десятилетия дней рождений 1 превратилась в тонкий пенек. — Ты шутишь? Ты постоянно меня провоцируешь. — Ты разозлился из-за глазури на торте, Цуму! — Дело не в торте! Мне просто надоело делиться с тобой всё время! Я бы хотел, чтобы мне не приходилось отдавать тебе что-то! Лицо Осаму мрачнеет. — Я должен был съесть тебя в утробе. — Я бы хотел, чтобы ты никогда не рождался! Осаму вскакивает с места и бьёт Ацуму в лицо, откидывая его назад со стула на кухонный пол. Движение задувает свечи, а потом только тьма и тишина, пока голос мамы Мия не нарушает тишину. — Что, черт возьми, с вами не так? — она кричит, зажигая свет и раскрывая сцену перед ними. Ацуму сквозь боль моргает на полу, где Гин пытается помочь ему сесть. На другом конце стола Суна сдерживает Осаму сзади. Что ранит больше всего, не горящая щека Ацуму или разочарование матери, а взгляд стыда и горя в глазах Осаму. Суна держит его крепко, но борьба почти сразу покинула его, и он обмякает. — Я в ужасе, — мама Мия продолжает, нагнетая напряжение в комнате. Оно уже такое толстое, что его можно порезать ножом. — Я не хочу, чтобы вы когда-либо, когда-либо, говорили друг с другом так снова, вы слышите меня? В следующий раз, когда один из вас ударит другого передо мной вот так, клянусь Богом, я умру на месте. Наступает неловкая тишина, прежде чем Осаму выскальзывает из хватки Суны и без слов выбегает через входную дверь. Суна обещает пойти за ним и следует его примеру, оставляя Ацуму с матерью и Гином на кухне. — Черт, — Гин шепчет, осматривая щеку Ацуму, которая, он уверен, уже покраснела. — Он сильно тебя ударил. — Дальше я справлюсь сама, Хитоши-кун, — мама Мия говорит, решительно, но нежно. — Почему бы тебе не пойти домой? Бросив ещё один неуверенный взгляд в сторону Ацуму, Гинджима уходит. Когда передняя дверь захлопывается, мама Мия приседает перед сыном. Ацуму избегает её взгляда. — Ацуму, я думала, ты знал лучше, — произносит она. — Я правда так думала. Осаму твой брат, понимаешь? Это не соревнование. — Я знаю, — шепчет Ацуму. — Хорошо, — говорит мама Мия. — Лучше для тебя. Мама Мия встает на ноги и убирает свечи. Она отправляет Ацуму в его комнату без дессерта, и он тут же засыпает, безуспешно пытаясь не замечать боли, но в основном чувствуя вину, словно он толкнул их обоих за тот роковой край, в неизвестность, и отправил по спирали далеко-далеко. *** Сладкие, приглушенные тона заурядной американской поп-музыки пробуждают Ацуму ото сна со всей грацией несущегося поезда. Он стонет, нащупывает прикроватную тумбочку — и промахивается. — Саму, — он ворчит, держа глаза закрытыми от яркого утреннего света, пробивающегося сквозь прикроватное окно, — выключи эту хрень. Нет ответа. — Эй, черт побери, не игнорируй меня! — Ацуму вытягивает ногу в пижаме, чтобы ударить в нижнюю часть матрасса Осаму, но его нога сталкиваются с открытым воздухом. Глаза Ацуму раскрываются и видят широкий потолок его спальни, не койку над ним. Кровь мчится к его ушам, когда он резко садится, широко раскрытые глаза мечутся по комнате. Пространство в углу, где раньше был стол Осаму, свободно, медленно заполняется коллекцией волейбольных мячей Ацуму и стопкой старых выпусков журнала «Ежемесячника Волейбола». Плакаты Ацуму и фотографии теперь занимают всю стену, где раньше были вещи Осаму. Он тянется к телефону и выключает будильник — свой будильник — прежде чем открыть контакты и пролистать. Осаму нет. — Невозможно, — шепчет Ацуму. Он вскакивает на ноги и чуть не спотыкается о своё разбросанное белье по пути к зеркалу, висящему на шкафу. Удивленный собственному отражению, он неуклюже отходит назад. Его волосы не покрашенный блонд. Они чёрные, такие же чёрные, как в день, когда он родился. Позади него скрипит дверца шкафа и Ацуму сдерживает крик, когда низкая, с морковью на макушке, фигура появляется в зеркале за ним, в шлепанцах и белом халате, тянущимся за ним по полу. — Прости, я опоздал, — фигура говорит, сбрасывая футболки Ацуму и свитера с плеч. Он замечает отражение Ацуму и разочарованно морщит нос. — А, ты уже понял, да? Ацуму щурится. — Шоё-кун? — он неверяще спрашивает. — Что, черт побери, ты делаешь в Хёго? И в моем шкафу? Шоё пожимает плечами. — Спроси своё подсознание. — Моё подсознание? — Ацуму поворачивается к отражению. Затем его мозг догоняет разговор и он смотрит на Шоё через зеркало. — Понял что? — Тебе не нужно было ни от кого отличаться. — Шоё для выразительности проводит рукой по собственным, ярко-рыжим волосам. Ацуму моргает. Он отбрасывает черную чёлку в сторону, проводит пальцами по толстому, белому шраму на лбу, которого не было. — Помнишь тот случай, когда ты упал с лестницы в средней школе? — Шоё подсказывает, словно у него есть какой-то способ узнать об этом. — Осаму не было там, чтобы поймать тебя. Ацуму тычет себя в щеку — это не больно, не так, как после того, как Осаму ударил его. — Невозможно, — Ацуму снова говорит. — Это должно быть кошмар. Прежде чем Шоё успевает ответить, с лестницы кричит голос. — Ацу! — Это его мама. — Поторопись, ты опоздаешь на субботнюю утреннюю тренировку! — Иду, ма! — Ацуму кричит в ответ. — «Субботнюю?» Он смотрит на телефон. Суббота, 5 октября 2013. — Невозможно! — Ацуму говорит в третий раз. — Да, возможно, — вмешивается Шоё. — С кем ты там говоришь? — кричит мама Мия. — Ни с кем, ма, не волнуйся! Я говорю сам с собой! — Ацуму разворачивается, чтобы высказать вероятному Шоё своё мнение, но маленькое рыжее привидение исчезло. Когда Ацуму наконец-то спускается вниз, он опаздывает — снова — но всё ещё смотрит большими глазами на фотографии в коридоре. Они такие же, как он помнит, но нет Осаму. На каждой фотографии, на которой были они двое, камера сосредоточена на Ацуму. Осаму не исчез, его никогда не существовало. — Вот мой именник, — мама Мия говорит, когда находит его. Её глаза с волнением смягчаются. — Всё нормально? Ацуму смотрит на неё и вспоминает то, как она замерла от разочарования, сильное сжатие челюсти и слабо скрытую злость в её глазах, когда она противостояла ему на кухонном полу, и его желудок кувыркается. Он снова отводит взгляд. — Да, я в порядке, — бормочет он. — Просто… был странный сон. — Хммм, хорошо. — Мама Мия хватает его лицо и прижимается поцелуем к его лбу. — Что ж, ты немного опоздал на завтрак, со всей своей возней. Возьми свои вещи, а я придумаю, что бы тебе взять с собой, хорошо? — Да, ма. — Ацуму вынуждает себя слабо улыбнуться и уходит собирать спортивную сумку. Не успевает он оглянуться, как мать сует ему в руки еще один стаканчик с йогуртом и торопит его за дверь. Идя в одиночестве по улице, он заставляет себя съесть несколько ложек, несмотря на кипение в желудке. Он чуть не давится йогуртом, когда в переулке раздается грохот, и Шоё вылезает из опрокинутых мусорных баков, отбиваясь от орды кричащих ворон одной рукой. Он одет в другую одежду, белую футболку и чёрные спортивные шорты. — Есть кое-что, о чем я должен предупредить тебя, прежде чем ты попадёшь на тренировку, — он говорит вместо приветствия или объяснения, шагая с Ацуму. — Ты не капитан в этой версии своей жизни. Всё ещё кашляя, Ацуму выдавливает: — Я что? — Суна капитан, не ты. Гинджима вице. — Шоё стряхивает перья с плеч, кажется не осознавая о выстреле, который он воспроизводит в уже хрупкую психику Ацуму. — Почему нет? — Тебя не выбрали из-за… Что сказал тренер? — Шоё останавливается и поглаживает подбородок. Потом его глаза загораются и он поднимает палец. — А, верно! Он сказал, у тебя неконтролируемые проблемы с поведением. — Что это должно значить? — Это значит, что ты засранец, Ацуму-сан. Сердце Ацуму стучит в ушах. — Что? Но я всегда был засранцем! Шоё недовольно морщит нос. — Это не совсем повод для гордости, — говорит он. — И в любом случае, не то чтобы ты и Осаму противодействовали друг другу, или вроде того, но вы были динамичным дуэтом. Это что-то да значило. — Так что? Я никому не нравлюсь? — Ацуму-сан, — Голос Шоё становится серьёзным. — Вы не помните среднюю школу? — Мия! — Знакомый голос зовет позади них. Ацуму и Шоё поворачиваются на звук. Суна бежит по дороге, чтобы встретиться с ними. Когда Ацуму краем глаза смотрит вниз, Шоё снова исчез. — Сунарин, — Ацуму прощупывает почву. Суна моргает. — С каких пор ты так меня называешь? — Он довольно быстро избавляется от мысли и ведёт Ацуму к школе. — В любом случае, ты только что с кем-то разговаривал? — Нет, — врет Ацуму. (Это ложь? Он вполне уверен, что вероятный Шоё плод его воображения. Или подсознания, или вроде того.) Суна хмыкает, неубежденный. Затем он мгновение изучает Ацуму и хмурится, прежде чем сказать: — Ты кажешься странно… мягким этим утром. Всё в порядке? — Да, я в порядке. Каким мягким? — Как… — Суна машет рукой в воздухе. — Я не знаю. Обычно ты болтаешь со мной без умолку, потому что тебе больше не с кем поговорить. Или затеваешь драку. Значит ли это, что мне не придется беспокоиться о том, что наш стартовый сеттер устроит истерику посреди тренировки сегодня? — Я правда делаю это настолько часто? Суна фыркает. — Мия, ты выходишь из себя из-за чего-то хотя бы раз в неделю. Не хочу быть прямолинейный, но, если честно, поэтому я единственный, кто всё ещё терпит тебя с тех пор, как выпустились Аран и Кита-сан. Ты мудак. Они доходят до спортзала. Суна открывает дверь и оборачивается через плечо. — О, кстати, с днем рождения, — добавляет он. — Спасибо, — Ацуму бормочет и заходит за ним. Для Ацуму тренировка проходит как в тумане. Что-то в его мозгу зудит, когда он слышит свою фамилию на языке всех, кого знает, не имея причин различать Мия. В воздухе, окружающем Ацуму, витает некий слой страха, которого он не помнит раньше; младшие члены клуба всегда относились к нему с некоторой долей осторожного уважения, особенно как к капитану, но никогда раньше он не чувствовал себя настолько подавленным, как будто само его присутствие было бомбой замедленного действия. Осаму всегда ставил его на место, не позволяя ему слишком зазнаваться… И их взаимодействие на площадке всегда компенсировало все те моменты, когда они прерывали тренировку, чтобы поспорить друг с другом. Теперь же даже Гинджима не хочет смотреть ему в глаза. (Время от времени он замечает Шоё, смотрящего горящими глазами с боковой линии. Или, скорее, он слышит его крики и вопли каждый раз, когда кто-то выполняет особенно впечатляющий ход. Хотя никто другой кажется не замечает его.) Ацуму также узнает, что его способности не такие, как раньше. Он всё ещё хороший сеттер — это никогда не изменится — но чего-то не хватает. У него никогда не было с кем соревноваться, он понимает, и мысль приходит к нему так внезапно, что он ошибается и спотыкается о собственные ноги, приземляясь на спину под светом спортивного зала. — Осаму — благословение. Слова его собственной матери доносятся до него сквозь какое-то отдаленное воспоминание, которое он не может даже сказать, когда произошло, и Ацуму внезапно чувствует, что плачет. — Простите, — он говорит встревоженным лицам тренера и Суны над ним. — Думаю, мне надо домой. Ацуму тут же отпускают и он полуидет, полубежит домой. Он дрожащими руками возится с замком на входной двери, прежде чем вспомнить, что сегодня суббота, и его мама дома. Она должно быть слышит его, потому что спустя секунду открывает дверь и её глаза в удивлении увеличиваются. — Ацу, что не так? Ты очень бледный! Ацуму качает головой. — Я в порядке, я просто плохо себя чувствую. Тренер отправил меня домой. Мама Мия опускает тыльную сторону ладони ему на лоб. — Ты не кажешься тёплым. Тебе надо что-то поесть? Ацуму качает головой и проталкивается мимо неё в коридор. — Я буду в порядке, я пойду прилягу, — он говорит, поднимаясь по лестнице. — Ты уверен? Я могу приготовить рис или суп? — Я в порядке, ма. Я спущусь к ужину. — Если ты уве- Ацуму исчезает в спальне и захлопывает дверь. Там он находит Шоё в толстовке, сидящего на краю кровати, и сдерживает крик. — Ладно, если ты будешь следовать за мной, как призрак, тогда хотя бы можешь сделать это, объяснив, что происходит?! — рявкает он. Шоё кажется невстревоженным, пожимая плечами и откидываясь на руки. — Эй, я всего лишь продукт твоего подсознания. Я не знаю ничего, что ты уже не знаешь глубоко внутри себя. — Этого не может быть! Это всё моя вина! — Ацуму чувствует учащение сердцебиения. Он проходит к стопке журналов «Ежемесячника Волейбола» и падает на колени, просматривая кипу, пока не находит то, что искал. В прошлом июле вышел выпуск с близнецами на обложке после особенно успешного пребывания на Межшкольных. Он вытаскивает его из кипы, и его кровь холодеет. Это финальный гвоздь в крышку гроба: на него смотрят не его и брата лица, или даже только его, а Хошиуми. — Блять, — шепчет Ацуму. Он истерично отбрасывает журнал и хлопает руками по щекам. — Давай, просыпайся, просыпайся! — Это не сработает, — говорит Шоё. — Я наверняка сплю, — хрипло произносит Ацуму. Он поворачивается к Шоё, вытаращив глаза. — Шоё-кун, ты должен мне помочь. Шоё умиротворяюще поднимает руки. — Ты должен решить это сам. Я не твой ангел-хранитель, помнишь? Я просто здесь. Ацуму побежденно растягивается на ковре. — Слушай, я выучил свой урок, ладно? Я не должен был говорить Саму такое. Я знал, что это было неправильно тогда, и я знаю сейчас. Так, могу я вернуться к старой жизни? Пожалуйста? — Я не знаю кого ты просишь, — говорит Шоё. — Ну же, Шоё-кун, ты не можешь взмахнуть палочкой в руке или чем-то? Если ты часть моего подсознания, тогда я могу вынудить тебя сделать что угодно, верно? — Не думаю, что это работает так. — Что вообще происходит? Если я не сплю, тогда я в коме? Саму действительно убил меня, и теперь я в чистилище? — Откуда мне знать? — Шоё притягивает колени к груди. — Всё, что я знаю, ты пожелал, чтобы твоего брата не существовало, и вот что получил. — Но я не хотел! Шоё ничего не говорит. Ацуму сглатывает. — Я хотел? — Он замолкает. — Я не хотел этого говорить. Но я сказал, верно? — Думаю, ты уже знаешь ответ, Ацуму-сан. — Прости, Саму… — шепчет Ацуму. Затем он садится и поворачивается лицом к кровати. — Шоё-кун, я- Он прерывается. На кровати никого нет. Шоё уже исчез. — Черт. — Ацуму снова ложится. — Я правда один, да? *** Когда наконец приходит время десерта, мама Мия достает из холодильника торт и ставит его прямо перед Ацуму. Весь торт на этот раз шоколадный, как раз такой, какой любит Ацуму, и обе свечи стоят высоко и идеально, совсем новые, из коробки. Ацуму — единственный ребенок. Ему никогда не приходилось делить ни комнату, ни праздничный торт, ни чье-то время. И он должен радоваться. Но всё, что чувствует Ацуму, — пустота. — Ацу? Ацуму моргает. — Дорогой, уверен, что ты в порядке? У тебя снова проблемы с другими детьми в школе? Ацуму качает головой. — Я в порядке, ма. Давай просто поедим десерт. — Если ты абсолютно уверен. — Мама Мия слабо улыбается и подталкивает торт к Ацуму. Свечи отбрасывают мрачный силуэт на пустое пространство на другом конце стола. В тени на холодильнике сидит Шоё, окутанный мраком, его глаза, похожие на вороньи, светятся в призрачном свете свечей. — С днем рождения, Ацуму. Загадай желание. По щеке Ацуму скользит одинокая слеза, и он надеется, что его мама этого не видит. Он закрывает глаза, делает глубокий вдох, загадывает желание и задувает. *** Когда глаза Ацуму раскрываются, темно, лишь полоса лунного света льётся сквозь окно спальни. Он садится, весь в поту, и чуть не ударяется головой о верхнюю полку. Он тяжело дышит, а его левая щека чертовски болит. Ацуму вылезает из кровати и надевает чистую пижаму в темноте, прежде чем направиться в ванную. Он слышит тихое сопение матери на другом конце коридора. Когда он доходит до ванны, Ацуму включает свет и опускает голову, чтобы плеснуть холодной водой на щеки. Когда он поднимает ее, он замирает от собственного отражения. Его волосы светлые, шрам на лбу пропал, его щека отвратительно фиолетовая. Ацуму медленно выпрямляется, с легких срывается вздох, а глаза широко раскрываются. Затем, он, как вихнь, бросается в спальню и зажигает свет. Кровать Осаму пуста, и при дальнейшем осмотре его простыни холодные- его здесь не было. Но на прикроватной тумбочке есть нетронутый стакан воды и две таблетки ибупрофена, что Ацуму игнорирует, чтобы тихо спуститься по лестнице. На кухне горит единственная лампа, Ацуму идет на свет и находит Осаму, стоящего там, с угрюмым взглядом ждущего, когда закипит чайник, на его лице усталость. — Саму, — он выдавливает, бросаясь вперед и сталкиваясь с ничего не подозревающим братом, который подавляет болезненное «ой» при столкновении. — Э, — Осаму говорит, замерев в крепких объятиях Ацуму. Ацуму сжимает его сильнее. — Я так рад, что ты здесь, Саму, я думал, я никогда не увижу тебя снова! — К его глазам приливают слезы, и он отчаянно пытается сморгнуть их, прежде чем они могут приземлиться на плечо Осаму. Наконец, Осаму обнимает Ацуму в ответ и нежно хлопает по спине. — Насколько сильно я тебя ударил? — он шутит, от низкого рокота его голоса Ацуму плачет сильнее. — Мне так, так жаль, Саму, — он — икает, сжимая заднюю часть толстовки Осаму в кулаках. — Я не должен был желать, чтобы ты пропал, прости! Осаму успокаивает его. — Эй, ну же, я не хочу, чтобы ты разбудил маму, она ещё больше разозлится, — шепчет он. — Скажи мне, что происходит. — Мне приснился сон, — Ацуму говорит, а потом сомневается. — Ну, я думаю, это был сон. Я не знаю. Мне пришлось пережить весь этот день, вот только тебя не было, тебя никогда не существовало, и мне было так одиноко, никто не хотел говорить со мной, и-и я- — Успокойся, Цуму, — вмешивается Осаму. — Можешь отпустить? Ацуму трясет головой и сильнее сжимает толстовку Осаму. Объятие теплое и надежное, и Ацуму заставляет бешеный стук в груди утихнуть. Осаму дает ему минуту, удерживая его, пока он всхлипывает у него на плече. Потом он вздыхает. — Слушай, это было не по-настоящему, хорошо? Я прямо здесь. Я обещаю тебе, я никуда не собираюсь. Сейчас тебе надо отпустить меня или вода выкипит. Ацуму наконец уступает и выскальзывает из объятий брата, но всё ещё цепляется одной рукой за край его толстовки, как потерянный ребенок. Осаму, в редком проявлении терпения, не говорит ни слова, выключая комфорку и передвигаясь, чтобы схватить чай и две кружки из шкафчика. Он наливает две равные кружки и убеждает Ацуму сесть за стол, прежде чем упасть на стул рядом с ним. — Слушай, — начинает он. — Я знаю, делиться всё время — сложно, и я знаю, я делаю много ерунды, чтобы спровоцировать тебя, иногда специально, а иногда нет. И ты так сильно меня злишь, практически всё время. Я думаю, вот для чего нужны братья и сестры. Но я никогда не должен был бить тебя в лицо, не так. Ты мог удариться головой. Прости, Цуму. Ацуму всхлипывает и качает головой. — Я начал первым. Я никогда не должен был говорить тебе такое. — Всё нормально, ты не это имел в виду. — Но я имел в виду именно это, — Ацуму быстро говорит и смотрит, как на лице брата мелькают боль и растерянность. — Только на секунду, я правда имел в виду именно это. Но я не по-настоящему верю в это. Я просто был на тебя зол. По правде, ты мне нужен, Саму. И когда мне пришлось подумать о том, что значит не иметь тебя в качестве брата, я… я испугался. Осаму грустно улыбается. — Я знаю. Ты тоже мне нужен, веришь или нет. — Он вздыхает и отпивает чай, морщась, когда он ему не по душе. С его губ срывается прерывистый смешок и внезапно Ацуму скучает по теплу и хочет ещё раз втянуть его в объятие. Но он знает, что он всегда был тактильнее, чем брат, так что он не делает этого, а устраивается немного поближе. — Это может быть последний день рождения, который мы проведем в одном месте, по крайней мере, на некоторое время, — Осаму наконец говорит. — И мы всё же смогли испортить его. Ацуму наклоняет голову. — Вот что тебя тревожит? Поэтому ты не мог уснуть? Молчание Осаму говорит само по себе. — Саму- — Слушай, я не хочу, чтобы ты говорил мне, что всё нормально, ладно? Это не так. У нас был последний шанс на нормальный детский день рождения, и не важно, насколько мы старались, мы всё же уничтожили его. Мы даже не задули наши собственные свечи, потому что я был слишком занят, выбивая тебе зубы. Но я преодолею это, ладно? Это даже не важно. — Ещё не поздно, — Ацуму мягко говорит, смотря на часы. Ещё полночь, у них всё ещё есть время. Осаму вздыхает. — Больше нет торта. К тому времени, как Суна смог меня успокоить и привести домой, ма так злилась, что отдала Суне весь торт и не разрешила ему уйти без него. Ацуму смеётся. — Нам надо куда-то поставить свечи. — Он встаёт со стола и роется в шкафчиках, пока не находит праздничные свечи, которые мама Мия убрала ранее, а когда поворачивается обратно к столу, Осаму кладет заранее упакованный биквит на каждую из двух тарелок, тот, который мама просит их не есть, но всё равно изредка покупает для них. — Этого хватит, — Ацуму решает, засовывая свечу в каждый кусочек. Осаму снова садится на место на столе, и смотрит затуманенными глазами, как Ацуму чиркает спичкой и зажигает свечи. После момента сомнения Ацуму передает 8 Осаму и забирает обрубок 1 себе. — С днем рождения, Цуму, — Осаму шепчет, а пламя мерцает перед его глазами, преломляясь в непролитых слезах, которые никак не хотят падать. — С днем рождения, Саму. Я рад, что ты мой брат. — Я знаю. — Осаму улыбается. — Я тоже рад. Они вместе вдыхают и задувают свечи. Воск капает с истлевающих цифр на два отдельных торта, а время безжалостно тикает вниз. Но окончательность этого уже не смущает Ацуму: мир сошёл со своей оси, но всё равно изменился, лег на новый, лучший курс. Осаму подталкивает его, пока тот не берет бисквит, и они оба откусывают по кусочку. Торт липче, чем Ацуму помнит, а кремовая начинка оставляет на языке неприятный слой. На вкус он напоминает грустный воздух, или время, или что-то похожее. Судя по гримасе на лице Осаму, чувства взаимны. — Я помню, что они на вкус были лучше, — говорит Осаму. Ацуму кивает, в отвращении морща нос. — Саму, мы стареем? Осаму пожимает плечами. — Может быть. — Он выкидывает остальной десерт в мусорное ведро. — В любом случае, сейчас я могу приготовить гораздо лучше. — Он встает, чтобы помыть тарелки, а Ацуму вяло наблюдает за ним с кухни, нетвердо стоя на ногах, грудь сжимает нежность. Он встаёт и подходит к Осаму у раковины, забирая тарелки с его рук, чтобы помыть их. — Кажется, тебе надо немного поспать, Саму, — он говорит с тихим смешком. Осаму качает головой, но всё же разрешает Ацуму вырвать губку из рук. — Я в порядке, — настаивает он. — Блин, сейчас поздно. Ты едва спал. Ложись спать, а я уберусь, обещаю. На мгновение Осаму неподвижно стоит, а потом уступает, твердо кивая. Он поворачивается, чтобы уйти и доходит до кухонной двери, прежде чем Ацуму гонится за ним и втягивает в ещё одно объятие, чуть не сбивая его с ног. — Ты не собираешься снова плакать? — Осаму бормочет, закидывая руки на Ацуму. — Нет, — Ацуму говорит, хотя он не уверен, что новое колющее чувство в уголках глаз действительно усталость. Осаму вздыхает. — Цуму, ты в порядке? — Не так уж и больно. Мы уже много раз били друг друга. — Это другое, — Осаму настаивает, и Ацуму не нужно допытываться, чтобы понять, что он имеет в виду. — Я знаю. Но я в порядке. Немного болит, но я не злюсь на тебя. — Мы всё ещё должны извиниться перед мамой. Ацуму содрогается при мысли. — Завтра, — решает он. — Мы вероятно должны извиниться перед Сунарином. И Гином. — Ты возможно прав. Боже, мы правда напортачили, а? — Ага. — Ацуму сильнее сжимает брата. — Но если ты когда-нибудь расскажешь о том, что я плакал, как ребенок, я тебя ударю. — Это всего лишь добавление к моему бесконечному списку «шантажа Цуму». — Заткнись, — Ацуму говорит, но не отпускает, а Осаму не просит его. И даже если Осаму однажды разоблачит его, как плаксу, так тому и быть. Они могли бы соревноваться друг с другом каждый день своей жизни, а Осаму всё равно был бы благословением. Но даже тогда он пообещал бы никогда не отпускать его.