1

      Она родилась солнечным июнем 1070го в жаркой летней Коламбии. Первая малышка люпо в семье Тексас . Мафиозной семье. Все были готовы ухаживать за ней. Ее брови были очень похожи на брови ее деда Сальвадоре. Может, как и склад ума за ними. Ребенок плохо выражал эмоции, а дед говорил: она – настоящая Сиракузанка. Отец был не согласен – ведь она родилась в Коламбии. Сама Челлиния еще не понимала ничего.       Спустя год, родилась сестра-близнец. Под тем-же знаком зодиака, как и сама Челлиния – Близнецы. Челлиния родилась чуть ближе к началу периода, сестра – на столько-же ближе к концу - 5 июня против 1го. Их глаза были тоже противоположны – голубые у сестры, а оранжевые у самой Челлинии. Челлиния не хотела отдавать свои игрушки. Но потом захотела провести время с сестрой. Сестра была чем-то новым и теплым.       Отец познакомил Челлинию Тексас и Джованну Розатти, и Уоллока Розатти чтобы поближе свести их кланы. Джованна – яркая, себе на уме, назойливая, резвая девочка, была будто в противовес Челлинии – тусклой, краткой, прямолинейной, агрессивной и грубой. Однако послушной и только потому, что так надо. Ей это надоедало, но так быстрее отставали. Ей все-же не хотелось, но даже когда за ней не смотрели, она делала как учили.       Джованна дружила с Челлинией и всегда была рада ей. Но задиристый характер блондинки с кошачьими ушами не особо нравился Челлинии.Она не понимала, что делать, ей никто не говорил. Может, она должна делать что-то похожее на Джованну. Может быть, с сестрой будет лучше. Сама Челлиния, раз ей не понравился норов Джованны, стала любить тишину. Уоллок, как-раз тихий, достаточно молчаливый и более умный Элафья, задирался сам, и она дралась с ним, пока никто не видел. Сестра была тихая, скромная, добрая девочка. Ее лицо не блистало характером, как у Джованны, но и не было слишком бедно и плоско на выражения. Противоположность самой Челлинии.       “Если кто-то не полностью злой – значит он не злой.” - сказала Джованна, возможно говоря про Сальвадоре. Челлиния не поняла подвоха в этой фразе, но неукоснительно запомнила на всю жизнь.       7 лет – Челлиния оказалась талантлива и крепка, чтобы выдерживать огромное ускорение, рванув с места на тридцать метров в секунду, едва шагнув на фут. Она могла стать очень быстрой и сильной мечницей. Немногие на Терре могли позволить себе быть такими. Дед видел в девочке его гены и выгоду. Как и настоящую воспитанную Сиракузанку. Как и выгоду в убийстве деда Джованны, чтобы сойтись с ее бабушкой для лучшего будущего фамиглии Тексас. Какого именно – не предполагал, зато для лучшего будущего.       - Челлиния, Коламбийские фамиглии не хотят знать свои корни, они думают – можно без них. Но ты, как моя кровь, моя гордость, настоящая Тексас, должна их узнать, поэтому я посылаю тебя в Сиракузы, чтобы ты стала настоящей мафиозо. Ты будешь во всем слушаться дона Альберто из фамиглии Салуццо. - Сильная, верная и на стороне традиций – чистая выгода и власть. Зачем Челлинии узнавать это в 10 лет, едва закончив 4 класса частной школы, она, как и дед, не предполагала. Это было просто полезно для будущего семьи Тексас. Но он что-то хотел от нее - она послушалась. Он был важным человеком, его все слушались, значит его стоило слушаться. И у него были крутые черные солнечные очки.       Очки она хотела, это были просто крутые очки, как дед она быть не могла, потому и не хотела. Как и кровь для Дона Тексас была просто кровью. Красной жидкостью, пахнущей железом и немного мочой. За что он мог сорваться на кого-то и убить – он не предполагал: ведь “делал” и “за что” – разные вещи. Сперва нужно было планировать, за что срываться, тогда было-бы ясно “за что”.       Челлиния считала так-же. Сперва узнавала все детали – нужные и не нужные, потом планировала, прорабатывая каждую деталь – нужную для достижения цели и не нужную, потом расправлялась с ними. Ведь думать каждый раз она не любила. Либо она планировала, думая над каждым пунктом в отдельности, либо она сразу действовала на эмоциях: лупила и рвала на клочки все, что видела на пути к цели. Зачем ей эта цель – она не понимала: заранее она этого не учитывала, потому лишь. Наверное, понимал Дон. Обстановка могла меняться, но надо было выполнить свой план. Ее раздражало, когда обстановка меняется в отрыве от уже придуманного плана. Ее раздражало, когда кто-то напоминал ей даже про ее собственные планы.       Политический заложник успокоил бы синьору Сицилию в верности фамиглии Тексас, Челлиния воспиталась бы еще большей Сиракузанкой, еще лучше бойцом, укрепила бы союз с двенадцатью фамиглиями Сиракуз, не дала бы спуску Коламбийским фамиглиям собственными руками, и не было-бы возможности для Джузеппе воспитать дочь в отрыве от традиций. Такой план дона Салуццо казался очень умным для дона Тексас.       Голубоглазая младшая сестра тоже послушалась. Джулия Тексас , или как-то так – Челлиния не была вполне уверена как сестру назвали – перешла в четвертый класс. После уезда Челлинии, она чувствовала себя одинокой. Девочка любила делать уроки со своей сестрой, помогая. Позже, у Джулии появились друзья, из тех кто списывал домашнее задание – она была одной из лучших учениц, тоже внимательная и сосредоточенная как ее старшая сестра. В противовес просто своевольной на каждое слово Челлинии. Для деда упрямство было показателем “силы воли и стойкости”, поскольку “она имеет свое мнение”. Чуть-ли не на каждое слово, просто она молчала чаще, молча выходя из себя от ненависти. Дед восхищался Сиракузскими чертами, Челлинии нравилось поощрение, ненависть мгновенно уходила. Сальвадоре же нравилось, когда ему говорят спасибо. Их склад ума оказался похожим, как надбровные дуги.       Сиракузы встретили плохой погодой - дождем. Унылая сырость не понравилась Челлинии. Пустынные улицы – тоже. Протекающие крыши домов, капающие потолки – тоже. Трупы в подворотнях, казненные и обезображенные. Но, вобщем-то, она не была особо разборчива. Волсинии были первым на Терре кочующим городом – огромной платформой 5 на 5 километров. И приехавшая синьорина Тексас была из фамиглии, славящейся на все Сиракузы поставками технологий. Где были эти технологии, когда текли крыши – не волновало Челлинию. Она могла спросить, и никто бы не посмел отказать ей. Но грязная вода на полу просто не очень раздражала. Что делать с этим – должны знать горничные, не она.       Холодная, сильная, верная фамиглии, уважаемая – настоящая Сиракузанка в 10 лет. Она быстро стала популярной. “Какая-то шутка – она примерная сиракузанка, но из Коламбии” – говорили они. Ее доставало пристальное внимание и вздохи за спиной. Все это время она всегда была самой собой. Но она не хотела быть холодной: ее раздражало, что ей нужно быть холодной. Она не хотела быть “синьориной Тексас” – она хотела быть просто “Тексас”: Челлиния – тоже длинно; Тексас – коротко.       Сперва она была в доме, но не с Салуццо. Вроде-бы с Беллоне. Она привезла с собой игрушку. Напоминание о доме в Коламбии, и о младшей сестре. Не о Джованне. Любила ли Челлиния сестру... Она не знала полностью-ли, значит не знала, что сказать. Не полностью – значит “нет”. Или “да”. Как определить точнее – ей не сказали. Никто о таком не спрашивал – значит и она тоже не спросит.       Практичная и прямолинейная Челлиния встретилась с доном Альберто Салуццо и принесла клятву молчания и верности – омерту, на имя синьоры Сицилии. Альберто сказал Челлинии, что если она так пообещала, то будет все гладко, а если предаст – столкнется с последствиями. Последствий ей не хотелось как и любых других раздражающих проблем, хотя она не знала, что это будет. Просто звучало раздражающе. Тогда и решила слушаться.       Альберто был всегда прав. Он не терпел даже слова для обсуждения своих приказов, казня на месте любого, кто посмеет сомневаться в нужности, правильности решений, нем самом и его уме. При этом, он всегда говорил, что умеет прощать и понимать, прощая посмертно каждого, кто хоть как-то досаждал его взгляду. Челлиния не была в шоке: убийство было убийством, сколько рук не отрубай. Но плач и слезы, как и просто звуки, впечатляли сильнее всего.       Еще до своего приезда она знала, что нужно будет сражаться – тренировки что-то значили. Она просто не понимала, почему Альберто это делал именно так. Но Альберто быстро обьяснил – они провинились в том-то и в том-то. Такие порядки, такие правила, такие традиции. Этого оказалось достаточно, чтобы Челлиния поняла, что Альберто “действительно всегда прав” – ведь они и в самом деле перед ним в том-то провинились. Альберто хорошо понимал, с кем имеет дело. Челлиния поняла, какие будут последствия, но Альберто уже был всегда прав для нее. Даже в отношении своей дочери.       Лаппланд было всего 10 лет, когда доны обменялись фотографиями в 1080 году. Девочка уже не хотела быть среди традиций. Она понимала, к чему все идет. Она должна была стать донной и делать работу отца. Расправляться, казнить, пытать. Она была в истерике – чувствовала фантомную боль от увиденных казней. Побывав в театре, она решила сыграть, как на сцене. Она притворилась безумной, хохоча и пугая всех вокруг. Восставала и восставала против отца, не подчинялась ему. И тут появилась уважаемая, стойкая, несгибаемая синьорина Тексас. Ее ценили. Она была настоящей Сиракузанкой. Но та просто хотела быть Тексас. Или Челлинией. Как и Лаппланд хотела быть любимой, как эта настоящая сиракузанка.       Альберто жалел дочь. Ведь он был “прав”, но свою дочь казнить не хотел – “еще образумится”. И конечно-же, воспитывал ее наравне с Челлинией. Как и наравне со своими солдато. Он всех уравнивал в значении, никто мог быть выше остальных, как и выше него. Особо выдающихся уравнивал на голову. Или пальцы, или ступни. Но даже после этого Альберто мог простить. Если после пыток все-равно много орали, но не просили прощения – приказал сунуть кляп и сбрасывал в реку, значит рот им был не нужен. Всех под одну планку.       “Насилие у люпо в крови, никуда нельзя деться от своей природы. И иерархии тоже, низшие хотят умереть, или стать выше.” – учил дон. И все Сиракузы так учили. И Челлиния так учила. Когда все надоедало, срывала ярость на ком попало... Нет, нельзя. “Есть важные жизни, есть посторонние” – сказал Альберто. Надо было только уточнить, кто еще для нее важный, кто неважный, кроме дона. “Но ты же клялась, юная Тексас.” - значит, вся фамиглия была важной. Остальные, значит, нет. “Нельзя просто так трогать элиту другой Фамиглии, особенно Сицилианцев и Беллоне” – напомнил дон. Но она все-равно не хотела особо сдерживаться. Ей не нравилось быть холодной. Оставались гражданские.       “Традиции фамиглий должны контролировать численность люпо. Если люпо будут сами по себе, они создадут свою фамиглию, и будут как мы. Мы никогда не сможем убить всех. Лучше мы, чем они без нас.” - учил дон. Город был наполовину разнесен, едва независимость от Лейтании была провозглашена в 979 году. но, так учили Сиракузы. Учили дети, взрослые, мамы и папы. Еще нельзя переворачивать перевернутые мусорные баки. Мало-ли что может выкатиться из-под них. Рука или голова, например. Обычные люпо были измотаны ужасом. Но их ужасали еще больше – почему-то страх подстегивал их бороться против порядков фамиглий. Для Альберто это был непорядок. Для Челлинии – “Альберто был всегда прав”. Для Лаппланд - ...       Леонтуццо Беллоне, рассудительный сын дона Бернардо Беллоне, тоже знал синьорину Тексас по имени. Но этикет не позволял ему говорить с ней по имени при всех. А в особняк Беллоне гости не заходили одни. Он не надоедал, но его умные замечания доставали Челлинию.       Лаппланд была слаба. Но девочка хотела обратить на себя внимание. Раз синьорину Тексас любили, Лаппланд решила делать что-то, как она, и поддерживать ее, чтобы понравиться. Альберто заметил это. Дон сказал научить дочь сражаться, вместо чтения книг. Челлиния стала учить. На каком-то поединке девочку задолбало отлынивание Лаппланд. Не за все предыдущие дни отлыниваний, а именно за этот: Лаппланд делала успехи, хитря и увиливая от атак - поединок продолжался дольше обычного. Синьорина Тексас перестала вяло махать мечом. За секунды ей надоело, что все идет не как она привыкла. Она очень не любила думать. Ориджиниумный клинок во мгновение ока чуть не располосовал Лаппланд, инфицируя ее. Наконец-то проблема на сегодня закончилась. Челлиния посмотрела сверху вниз на заплакавшую и в крови Лаппланд - сутулиться не разрешали. А ей теперь было плевать на недостойную раздражающую слабачку.       Лаппланд больше не поддерживала Челлинию никак, только звала на сражения. Челлинии это не нравилось – получается, Лаппланд больше не вела себя как обычно и не соответствовала ожиданиям. Возможно, это звалось предательство. Как и предательство фамиглии, когда Лаппланд нарушала правила. Дон Альберто посчитал бы, что она предала Челлинию. Дон Альберто был всегда прав, и она тоже так посчитала.       Леонтуццо быстро понял, что Тексас была Тексас, а не Челлинией, и не синьориной Тексас. Быстро расправлялась, рубила головы, могла неаккуратно. Иногда просто кто-то раздражал, даже пройдя мимо не вовремя. Иногда она рефлекторно убивала прохожих, едва заметив на периферии зрения. “Быстро” было как поощрение. в Сиракузах бы запытали до смерти, наверное содрав кожу, в Коламбии отправляли в тюрьму, а там может и избивали. “Тексас” была чем-то между. Крики ее раздражали. Поощрение ей нравилось. Сдерживаться – было неприятно. Но за это тоже поощрили-бы. А еще – чем сильнее она была, тем быстрее разрушала все препятствия на своем пути. Зачем ей туда – не понимала. Могла развернуться и уйти после половины пути и такого вопроса, но были правила – сделать ради дона. И оказаться полезной.       Синьорина Тексас замечала везде только то, что вызывало эмоции. Поощрения – единственное приятное. Болезни, страдания, бесконечные забивания люпо как скота – раздражали. Ей не было горько, просто уныло и раздражительно.       Азартные игры отвлекали, да и сами мафиози любили традиционно веселиться. После убийств могли поиграть в карты между собой. Попить вина, заказать пасту. Отметить удачное преступление. Против человечности. Челлинию просто иногда раздражало быть крупье. От нее что-то хотели.       Может быть ей купить новую одежду... Ей купили, но она полагалась только на себя. Не хотела быть кем-то особенным: шум надоедал.       Синьорина Тексас научилась водить бронемашины. Охранять дона. Снайперы с арбалетами ничего не могли сделать – болты на скорости 100 метров в секунду размалывались мечом еще на подлете. Чудовищная реакция в 5 миллисекунд, чудовищная прочность тела. Совершенно неуязвимая, быстрая, сильная сиракузанка в очередном припадке мести уничтожала снайперов. Уничтожала гражданских, мешающих ей догонять напавших, пусть секунду назад в прыжке перелетела машины. Инфицировала орипатией улицу, призвав дождь из мечей на незнакомых мафиози, и вообще всех вокруг. Пока дождь работал там, она в рывке достигла и наконец раскромсала лимузин снайперов, просто оставив свой-же ужас позади. Он ее не заботил – цель была другая. Выполнит – получит поощрение. Она хотела наслаждаться жизнью, а не чувствовать омерзение.       После разминки поиграет в карты, покурит, или сразит Лаппланд – та почему-то надоедала каждый день. Иногда она понимала ее, иногда нет. Наверное, Лаппланд просто притворялась понятной.       Если бы гражданские попробовали отомстить мафии, достав арбалеты, она бы казнила каждую их семью. Не мафиозную. Обычную. Детей в том числе. В мафиозном клане тоже были дети. Все как обычно, но крики и слезы ее злили. Дон мог это и не приказывать – правила она знала. Не хотела делать, конечно. Правила слишком назойливые.       Чтобы выманить чиновников и убить, нужен был хаос. Чтобы его сделать на улицах, нужно было убить кого-то неважного. Можно было взорвать, но взрывчатка была иногда недоступна. Почему такой сложный план – никто не спрашивал дона Альберто. Челлиния убивала. Расчленяла. Могла просто расчленить, чтобы побыстрее. Потом надо было показать это. Она развешивала внутренности и головы перед аппартаментами цели, в сумраке ночи. Ей было омерзительно этим заниматься, все воняло мочой и калом. Но она ненавидела только запах крови, а остальное просто не заботило. Крови было больше, значит, наверное, и пахло больше. За правила поощряли. “Сделал дело – гуляй смело”.       Она начала курить, чтобы отбивать запах крови. Трупами заполнялись переулки каждый день, их быстро убирали. А еще ей хотелось поощрений, но она уже была подростком. Никто не поощрял ее как год назад. Ей не нравилось. Но курение странного табака приносило ей чувство поощрения и быстроты. Она курила еще. “С Салуццо проводить время не всегда плохо”. Никто не говорил ей думать – говорили делать. Да и Лаппланд раздражала – можно ее покалечить и отомстить за весь свой гнев.       Синьора Сицилия давно запретила коренным двенадцати фамиглиям убивать друг друга под страхом казни. Челлиния убивала. К ней и фамиглии Тексас это не относилось – Тексас никогда не заседали в “Сером зале”, а доны нашли компромисс – пытать и оставлять умирать. Сицилию тоже все устраивало. Вот почему полуживые обрубки мучающихся плачущих людей сбрасывали в реку. Челлиния находила это слишком долгим, ей хотелось побыстрее. Но она и так могла. Не нравилось. После этого начинались болезни, а болеть она не хотела. Не болела ни разу в жизни.       Макаронщик, к которому она заходила поесть пасты несколько лет, испугался арбалетного болта у виска и помог мафии. Подал Челлинии “Оскорбление по-сиракузски” – пасту с соусом из шоколада и печени. Челлиния, тогда видимо зайдя в последний раз, наставила на него красный меч. Вывела в переулок позади, сразу отрубила ему ногу, расчленила живьем, не найдя что запихать в рот. Ей омерзительно было это делать – кровь не отмывалась со стен под навесом, как и с ее одежды и ног; призванный меч, который она могла отозвать и призвать по новой, был запачкан кровью, особо незаметной на красном свету; да и вообще он очень громко орал... Но правила есть правила. Тряпку она все-же запихала, когда наконец нашла, хотя в этом уже минуту как не было необходимости. Настоящая сиракузанка вдоль и поперек, но ее раздражало это. И только это. Она хотела поощрения, и побыстрее закончить, монотонно-быстрым голосом кратко и прямо доложив дону. Она послушная, и ей это нравится немного больше, чем все остальное. А еще будет время наконец покурить свою “поощрительную сигару”. И ее рефлексы ускорятся. Быстро – значит приятно.       Традиции, традиции, традиции. “Жизнь в сиракузах престижна”. Синьорину Тексас раздражало это. От нее требовали, ее доставало и изматывало происходящее. Она поклялась, но ее клятву они использовали. Погода была сырой, неудавшиеся хитмены, как и весь квартал нарушившей правила фамиглии, начинали вонять, хотя она их всех только что убила. Это “не престижно”. В одиночку за полчаса, с практически невидимой скоростью носясь между бойцами. Выдерживая огромное ускорение на многих поворотах. Не особо уставая. Она подожгла дома. Вонь горелых волос была похожа на сигаретный дым. Пиццы ей уже не хотелось.       Врачей она тоже убивала. Дон сказал, что они вылечили кого-то из фамиглии плохо, она шла и резала всех. Дон сказал убить их семьи – убивала и их. Больница осталась без медсестер – убивала больных. Из Салуццо тоже – бесполезны больные бойцы. Дон и тут оказался “всегда прав”.       До Лавинии был другой судья, который оправдал синьорину Тексас в зале суда. Но он это сделал, испугавшись гнева фамиглий. А потом дон Альберто приказал этого судью казнить. Тексас не должна была стать разменной монетой для игр фамиглии Беллоне. Челлиния, выходя из зала суда, встретила машину от Салуццо. Судью запихнули в машину прямо из зала суда. Его вывезли, казнили при ней, расчленив и залив металл в горло. Ей было плевать. Такие правила. Последние остатки сочуствия она сама выкинула: ей это не давало покоя, а тишины ей хотелось. Незачем ей сентименты, похожие на сентименты как у ее деда о Сиракузах. А крики уже надоедали.       Она хотела уйти. Слезть с платформы. Это делали многие предвестники катастроф, бандиты, и так далее. Но она не знала, куда. Карта мира висела рядом, но Челлиния не планировала, куда конкретно ей нужно. Она не могла выбрать. Все было одинаковым – “не здесь”. Еще была Коламбия. Она была “тоже не здесь”. Поощрение уже не было так приятно. Направдения тоже были одинаковы – “от Сиракуз”. Все было одинаковое. Лаппланд раздражала больше всех. Выбрать не получалось, но Лаппланд точно раздражала. А еще коламбийские сигары с “табаком” кончались - все становилось еще и серое, и унылое.       “Что не убило – сделало сильнее” – сказал дон Альберто, смотря на кристаллы своей дочери. Лаппланд грациозно улыбнулась, но слегка прищурившись. На самом деле, она хотела убить отца. Альберто махнул рукой и отправил синьорину Тексас и Лаппланд в составе отрядов мафии, по приказу синьоры Сицилии – осадить и уничтожить восставших сицилианцев в Сетте Колли. До уничтожения фамиглии Тексас осталось всего два года.       Челлинии понравился азарт битв. За него поощряли. Двойное поощрение, во время битвы и после – нравилось больше, чем просто поощрение. Люди вокруг ее сражений причитали и плакали, просили ее не делать. Громко плакали. Меч рубил всех на куски, чем быстрее – тем больше чувство награждения за быструю победу. Но и оно угасало со временем. Сигареты со странным “табаком” давали ей такое-же чувство. Когда она изматывалась – курила их. Лаппланд не хотела курить их – Челлинию это раздражало – курила сразу две. Зрачки расширялись, но она все-равно не видела дальше собственного носа, и не хотела: таких правил не сделали, ей бы пришлось думать самой.       Город был занят, кровь лилась рекой. Показательные казни восставших делали другие. Лаппланд сражалась, уничтожая местную мафию. Она полюбила сражать сильных, изобретая связки хитрых ударов и отскоков против элиты. Или Челлинии. На всякий случай. Ведь кто-то из них, она помнила лицо удравшего от казни сицилианца, расчленили ее питомца – маленького зверька с пустоши, которого она держала в подвале, подальше от отца и его сторожевого пса. Или псов – остальных Альберто тоже держал на цепи. Иногда спускал с поводка...       Челлиния неслась по улицам, догоняя и рубя всех на своем пути. Путь был не прямой – она достигала всех кого видела, и молча рубила на куски. Детей, молодые пары, мам и пап, стариков, бабушку в пиццерии, наконец чужую мафию, иногда кого-то из своих. Красный клинок обломился, она призвала еще. Триста, четыреста... Кровь не успевала ее обливать: она летела дальше. Раз они стали неважными в городе, она делала все правильно. Девушка была вне себя от отвращения и ярости на тех, кто орал слишком долго или не сопротивлялся: она не хотела быть бессердечной и холодной по правилам - мимо она не пробегала в ненавистном азарте бойни. Клятва была только ее выбором, значит она сделала свой выбор. Но этот выбор ей надоел. Она любила тишину. От ее атак орали сильнее. Закончит быстрее – вернется в Коламбию, если разрешат. Ей надоело, что все видели в ней синьорину Тексас. В Коламбии она тоже была-бы синьориной Тексас. Эта рутина продолжалась слишком долго, и раздражала ее еще больше.       Лаппланд боялись везде в Сиракузах. Она была всем известна как смесь маньячки и психопатки, любившей нарезать мафиози как ее любимый десерт Милле-Феилле. Она была дикая и неукротимая, дон Альберто бил ее, но ей было плевать. Сама Лаппланд смеялась при описании таких диагнозов – это медицински невозможно. Но никто не подумал, почему о белокурой вообще оставалось что-то известно.       От натренированной, молча люто ненавидящей, омерзевающей с собственных жертв, сфокусированной, во мгновение рубящей на куски чуть-ли не сквозь броню, раздраженной каждый день Челлинии никто не мог сбежать. Даже на машине. Смотрела синьорина Тексас на это как обычно, только немного нахмурив брови и насупившись, как ребенок. Что в 10 лет, что в 20. И начинала битву с левой руки. Не с правой. Иногда с обеих.       Челлинии разрешили вернуться в Коламбию, уже надо было вступать в наследство Тексас. Она была измотана, даже не встретилась с Джованной, которая становилась донной Розатти. “Измотана всем тем, наверное”. Собственной ненавистью и омерзением. Сестра оказалась девятнадцатилетней. “Да, прошло столько времени”. Сестра была просто сестрой. Любила ли сестру Челлиния? Она не знала, но тишина не раздражала. Любила ли сестра Челлинию? Возможно.       Охраняя дона Тексас, она раскрошила арбалетный болт, потом сама рванула в бой, вперед приказов дона - правила она хорошо знала. Да и азарт битвы был лучше поощрения. Но отвращение было еще больше, перемешиваясь с азартом в надменность. “Слабаки.” Истребить фамиглию Конте за покушение. Дон ей не успел ничего приказать. Она была точно настоящей Сиракузанкой. Синьорина Тексас люто ненавидела эти правила. Она не хотела этим заниматься, но ей-бы все-равно приказали. Она застала врасплох и истребила всю фамиглию, 500 обученных человек с разного рода оружием, и, взорвав их бизнес-центр, измоталась еще больше. Взрыв был красивый и громкий, но она ненавидела делать это ради правил фамиглии. Небоскреб бизнес-центра обрушился прямо на жилой квартал, но еще пятьдесят или сто смертей были, “наверное незначительными”. Она не понимала, как дон Альберто оценивал. Правила она понимала. Полицейские штата Тримаунтс, с ЧВК для подкрепления, мешали ей уйти. Раздражали. А еще на них была броня. Но она могла скрыться в переулках... Ей надо было вперед, от дома, а не влево в переулок: “вперед” - точно от дома, “влево” – не точно, неуверенной она быть не хотела. Она ненавидела медленность решения бронированых проблем впереди.       Если бы арбалетный болт она разбила ради сестры, тоже бывшей телохранителем, а не ради азарта и надоевших правил с нравившимся поощрением...       Дед был сентиментальным человеком, вспоминал о престиже настоящих мафиозо в Сиракузах. Сентименты могли быть сами по себе, будучи предметами, виноваты в том, что она пережила. Любой человек с сентиментами теперь был ей отвратителен. “Они того не стоили”. В любом случае. Даже если сентименты были о хорошем - они были сентиментами, а “хорошее” – надо было понять что это. Думать она не любила, сентименты возненавидела в любом виде: раз обычно заставляли делать то, что она не любила – значит так везде.       Любовь была сентиментом. Челлиния не знала про это. Она хотела хорошо проводить время. Чтобы кто-то дружелюбно к ней относился. Независимо от ее поступков. Это были-бы друзья. Если они будут неожиданно странно себя вести после знакомства – наверное, это если бы ее предали - значит убьет их. “Такие правила”. Но в правилах не было слов про друзей, поэтому уже “не такие”. Теперь она не знала, что нужно делать. Тогда есть плюсы и минусы. Еще компромиссы, между всеми правилами, но она не понимала, как. Да и просто придирки к деталям, чтобы определиться, какое правило нужно в неуказанном случае. Думать она не любила, планировать могла. Мафиози дружелюбно к ней относились, но это было про правила. Правила она ненавидела.       Отец сказал ей – в Коламбии жить престижно. Дед сказал ей – в Сиракузе жить престижно, воспитывая как сиракузанку, настоящую мафиозо. Отец говорил – сиракузские мафиози прогнили и не развиваются, живя в дикости и сараях. Дед говорил – коламбийские мафиози заплыли жиром, не чтут своих корней. Для Челлинии они оба были и правы и неправы одновременно. А потом Челлиния не поняла, в чем разница. “Разве сиракузские нравы не попирают жизни людей одинаково и там и здесь?” - сказала она деду. Тот сердечно рассмеялся. Она и сама попирала, но мораль была аргументом, чтобы остаться правой в споре. Дед посмеялся над ней – она вышла из кабинета, бросив со злости “Кто говорит про престиж жизни в Сиракузах или Коламбии – в этом по уши”. Ее все замотало. Сестра любила жить в солнечной Коламбии, значит тоже замотала. Та заканчивала школу, и намеревалась идти в колледж.       Сальвадоре потерял влияние, банкиры отказали ему, он им был никто. Рин Лаб начинала новые эксперименты, Коламбия развивалась дальше. Джузеппе Тексас убил отца, который начал опускаться на дно, пробуя жить как сиракузанин в Коламбии все больше и больше. Челлиния, увидев эту “позорную бойню”, молча ушла. Он мог открыть бизнес и не браться за убийства, но он чтил свои корни. “Насилие у люпо в крови” – так его учили. Значит так и есть. Получил его сполна. Она отомстила деду, ничего не делая. Усталость от своей ярости не давала ей понять – она сама стала частью Тексас, быв как дед. Учиняя такие-же “позорные бойни”, как отец. Но она не отец и не дед, она – она. Тексас. Не Челлиния, “Тексас” короче. Как сократить имя – она не знала. Но Тексас было отвратительным названием для нее. Зато коротким. Может стоило ради этого жертвовать чувством омерзения, как и совестью. Тратить свои огромные силы на что-то кроме злости она не умела, а учиться другому – надо тоже потратить силы. Наверное, раз “в общем-то одно и то-же – трата сил” - не стоило того, чтобы делать другое.       Кто позвал мойщика машин Данброуна, который знал Челлинию и Лаппланд, будучи хитманом от Салуццо, никто из коламбийских фамиглий не знал. Почему появились ликвидаторы из Сиракуз, два дня державшие на нервах полицию штата Тримаунтс, никто из коламбийских мафиози не понял. Как новости про убитого Сальвадоре оказались в прессе и телевидении – никто не догадывался.              Альберто видел насквозь строптивый характер Челлинии и причину такому поведению. Он послал с ней водителя - Данброуна. Она сама умела водить и была сильной, чтобы самой уехать в любое время. Но теперь, это был план Альберто ради процветания Салуццо. И только его.       Челлиния рассказала в полицию про убийство. Омерта запрещала мафиозо иметь дело с властями, но такие правила Коламбии. Полиция связалась с Монтелюпой, официальной столицей Сиракуз, те доложили в Сетте Колли синьоре Сицилии о смерти гражданина Сиракуз – Сальвадоре Тексас. Старую синьору смерть дона Тексас, поставщиков технологий, очень сильно взволновала, как и восстание Джузеппе. Отправила элиту на уничтожение всех из фамиглии Тексас.       Челлиния не думала про это. Она ушла из дома. Сестра была за Коламбию, ведь ей нужно было учиться. Джованна тоже училась, уже вступив в наследство и начиная быть донной Розатти. Челлинию все раздражало. В Сиракузах принято было “око за око, зуб за зуб”. Она, настоящая сиракузанка, была безразличной, и к ней в Коламбии тоже повернулись спиной. Она была безразличной после своей ярости, а у них просто начались свои дела. Она злилась на это. Ее “предали”, но она не была уверена. С Джованной она не поговорила, а сестра сказала, что она останется в Коламбии. Сестра не была той заботливой, она училась. А Челлинию не приняли в колледж.              Бернардо видел в Челлинии сильную надежду для своих планов по уничтожению традиции фамиглий, соглашаясь со своим сыном, уж если сам Альберто иногда был для нее не указ. Это был уже план Бернардо. Будущий план, не тогда. Но и сам Бернардо был частью плана. В ликвидации его элитные бойцы обязаны был участвовать, так как Беллоне входили в 12 коренных фамиглий. А Леонтуццо был не особо силен, дон Беллоне не пустил его.       Цааро , призрачный зверь с пустошей, стремился свалить синьору Сицилию и править самому. Насилие было-бы смазано жадностью. И его “клыком” был Бернардо Беллоне. Кто такие “клыки” – не было особо важно .       Лаппланд ненавидела все сиракузское. С самого начала считала кровавым болотом. В 5 лет поняла это. В 10 восстала в первый раз. Слабая девочка хитрила и издевалась над мафиози, пользуясь своим положением, чтобы столкнуть фамиглии лбами. Альберто готов был казнить ее за порчу своего выбеленного имиджа. Но она согласилась на условия отца очистить свою фамилию, пойдя на ликвидацию, и рвалась в бой. Фантазировала, что сказать Челлинии. Она была предана Челлинией, отцом, и она могла убивать. Сама природа наделила ее силой отключать артс. Как на поединке с Челлинией. Той тоже стало больно, когда белый дым разрушил ее мечи. Лаппланд сильно хотела жить. Она столкнула половину сиракузских фамиглий лбами, хотя дон Альберто старательно выворачивал ее действия наизнанку своими планами. Настала очередь коламбийских, она пошла. Сиракузские традиции были и там.              Челлинии было плевать на призывы о помощи отца. “Это все никогда не закончится”. Обычно так думают от усталости, но она была как обычно раздражена – “измотана”, обычное ее состояние. От измотавшей ее ненависти она ничего не сделала, кроме того, как застряла в мыслях. Потом решила вернуться в поместье. Джу... Джованна? Или просто привычка зачищать следы – осталось загадкой даже для нее. Лаппланд бы сказала, что это привычка, хотя и про сестру тоже знала. Не по имени, конечно.       Наверное что-то вспомнила про Джованну. Но, Джованна была из Розатти, ликвидация к ним не относилась. Зачем тогда она вернулась? Мозг убрал умершую сестру, подставив на освободившееся место донну Джованну Розатти – да и их имена начинались созвучно, подставить легче. Челлиния согласилась. Раз так надо – значит так надо. “Наверное, так было легче реагировать” – подумала она, рефлекторно разрубая несущийся в голову арбалетный болт с расстояния двух футов – полусогнутой руки. Реакция в почти пять миллисекунд. Думать не любила – ничего не получалось.       Челлиния подожгла свой особняк и стояла смотрела на огонь. Надоели эти правила. Сиракузские правила требовали скрыть место преступления, пусть и в Коламбии. Прибежавшие на пожар первые сорок ликвидаторов прищурили глаза, смотря против света в ночи. Она медленно развернулась к ним. Измотанная и люто ненавидящая. Она черно ненавидела их всех. Себя лишь частично. Но больше ничего не ощущала. Она была мразью. Такая-же как и они. И она просто приняла это и продолжила ей быть, потому что так учили – “дон Альберто всегда прав, насилие в крови у люпо”. Это был босс виноват, не она что была послушная. Она не осуждала то, чем она занималась ранее, ей не было стыдно, возможно и сестру она бы не пожалела... Она замоталась, потому что никто ее не видел как просто ее. Но такой “Тексас” не было. А удовольствие заменилось откатом.       Она решила обьявить войну Сиракузам. Если бы из-за убитой любимой сестры она их искала по улицам квартала, догоняла и резала...       Если бы Лаппланд заметила совесть в пусто глядевших глазах разозленной Челлинии, может быть сказала-бы ей, что не трогала ее сестру, а искала сражения с ней самой, даже подставив свой отряд... Перепутать невозможно: практичная Челлиния завязывала хвост, Джулия ходила с водопадом волос на плечах. Красный оттенок был у обеих.       Но они просто раздражали Челлинию, стоя у той на пути. Не в огонь же ей идти, а от огня. “Это никогда не закончится”.       Единственная белая ворона среди сероволосых мафиози Салуццо была Лаппланд. Та увидела, что Челлиния предала. Но потом поняла, почему. Это не из-за отношения Челлинии к Сиракузе. Это лишь потому, что та измоталась. Не измоталась бы – продолжила. Похвалили бы – сделала еще. Настоящая наследница фамиглии Тексас. От осознания, Лаппланд, во время сражения на рефлексах, впала в ступор и пропустила удар по глазу. Челлиния снова инфицировала и так уже инвалидку с кристаллами в ногах. Настоящая сиракузанка как обычно не жалела никого. Могла предать по настроению. А если ей ответить тем-же – убивала. Не нравилось, когда предают.       “Оружие могло только убивать”. Оружие было заостренной палкой – с равным успехом можно было сделать лестницу, но правила она выучила, придумывать не могла, хотя даже наглядные примеры среди окружающих всегда были.       Левая лобная доля мозга Лаппланд поразилась орипатией, усекая фантазию и целостность мышления. Причина идеафикса о старой Тексас. Старую Тексас она хотела сразить и заставить почувствовать хоть что-то. Новая была апатично глуха к вообще всему. Единственное, что осталось прежним у Тексас – безразличие и постоянное обобщение событий отдельно от своих реакций. Или подведение итогов, упрощая за говорившим – диалог в стиле Тексас. Своего – почти ничего. Кроме оценки: стоит – не стоит. Часто и оценка, и сравнение, были очень сложным видом мышления – подходящих правил она не нашла.       И конечно, она оставалась послушной. Согласно правилам, те кто покусился на дона, должны быть всей фамиглией преданы забвению. Тут были элиты 12 фамиглий. Значит война всем Сиракузам. Синьоре Сицилии или кому она там клялась – не важно, правила есть правила, а синьора не выглядела как лист бумаги, который невозможно казнить согласно правилам.       Челлиния всегда физически могла уйти. А поклялась Цааро, чтобы спастись от ликвидации, хотя и так могла убить все 240 человек – 12 отрядов по 20 элитных киллеров, от каждой из 12 фамиглий. Цааро снимал усталость от применения артс, прыгать на 20 метров вверх она и так могла, обрушивая мечи, а призрак сказал ей позже сделать одну услугу ради Сиракуз. И она подумала, что “это никогда не закончится”.       Данброун ей что-то сказал про “беги отсюда”, ей было плевать, потому что она не планировала конкретное место, куда бежать. Цааро надоел, она попыталась его убить. Он был призраком, но это не смущало ее. Она решила – значит решила. В итоге не получилось, она не попала под его влияние полностью, но и убить не могла, пытаясь целую минуту. “Это никогда не закончится”. Ее все раздражало.       Пингвин Эмперор, почувствовав Цааро в Коламбии, пришел прямо со своего реп-концерта на место его появления. И увидел “смертную, которая могла с Цааро справиться”. Конечно-же нет. Только не упасть от влияния, будучи постоянно сфокусированной от своей злобы. Эмперор не имел ацетилхолина, других нейромедиаторов и гормонов, и вообще не состоял из плоти и крови, хотя был физическим обьектом, вроде-бы даже оставлял следы. Странности мозга ему были чужды. Зато он уже подумывал создать Пингвин Логистикс. Удобно.       Джованна переговорила с синьорой Сицилией, боясь за свою фамиглию. Тексас никогда-бы не поверила, что Джованна будет кому-то кланяться, ведь “она не была такая” в детстве. Челлиния там и застряла. Фамиглия Тексас была мертва. “Просто Тексас” была просто – часть той, часть той. Какой она обычно и была сама по себе. Что-то свое? Она не любила думать. Придумывать не получалось, как и делать выводы вместо упрощений и услуг. Опыт – боевой и жизненный – запомнила: набор фактов, как и правила.       Проезжая мимо Лейтании, Эмперор связался с личом Йифом. Сарказ с хвостом тоже узнал про историю Джулии, но не от Челлинии. А еще он мог стать менеджером Пингвин Логистикс.       Цааро, Эмперор и Челлин... “просто Тексас” прибыли на границу Сиракуз, вслед за ликвидаторами. Бернардо Беллоне послушался Цааро. Беллоне пообещали прикрыть ее. Тексас уехала. Сиракузы были унылые. Она могла уехать и раньше, не участвовать вообще, но ее тогда хвалили. А Цааро она была полезна для его “клыка” – Бернардо Беллоне. Планы оставались планами.       Первый год Челлиния жила будто живой труп. Она не хотела ни за что браться. Она на все раздражалась – единственное что выдавало в ней “не депрессию”. Эмперор сделал бизнес, использовав свои связи. Челлиния просто носила посылки.       Она не думала, она делала. Эмперор думал, как модифицировать посылки для мафиози, сбежавших в Лунгмен из Сетте Колли. Челлиния носила. Могла принести посылку к поместью, могла гражданским ко дню рождения. Грабителей по пути убивала. Гарантированный успех. Дети получали коробку, мафия получала коробку. Дети были взорваны, страшно кричали родители, а мафия получила торт. Имена были почти одинаковы, Челлиния перепутала посылки. Она все так-же была способна в любую десятую долю секунды разрубить арбалетный болт, она не была отрешенной, как в депрессии. Она все хорошо воспринимала и замечала. Ей было наплевать, а Эмперор прикроет ее. Сделала и сделала. Но правила Лунгмена не допускали такой... Лишь порчи имущества. Опять правила.       Сора появилась из сиракуз, и тоже знала про историю Джулии. Сора будет единственной, кто заботился и переживал о Челлинии. Но Сора не Люпо, и Челлиния это знала. Сора постоянно меняла облик, то она санкта с нимбом, то она люпо, то еще кто-то. Может просто способная актриса от Волсинийского театра имени Беллоне. Может-быть, Сора никогда и не существовала. Был слепок личности с телом из заклинания лича Йифа. Челлиния хорошо знала, что все Тексас мертвы, ликвидаторы не позволили никому сбежать, да и те тоже знали. И ей было плевать. О сестре рассказал личу Эмперор, не Челлиния. Она бы не призналась в своем отношении, ей было плевать, что теперь есть Сора. Но Сора вела себя дружелюбно больше, чем остальные. Приятно. И пела хорошо.       После нескольких раз, Эмперор больше не допускал ее к доставкам для гражданских. Пингвин логистикс отвлекали ее. Строгая и заботливая Сора придумала для Тексас криптографию на печеньях для передачи ежедневного пароля к их складам. Тексас серьезно играла с печеньями в 24-25 лет. Мостима была просто собой, но босса не слушалась, исчезая куда-то, и ведя себя своевольно. Как Лаппланд. Опять предает. Круассан была самой собой – сельской девушкой из Миноса, улыбавшейся в присутствии Тексас. Шумная Лемуэль – “Эксия” - увечила из травматики и разбивала лица с обычной улыбкой, может и говоря про религию Латерана с набожностью. Или это был свет фонаря над головой. А слово “Тексас” было названием Челлинии. Имя?... Не стоило вспоминать. Оно было дано отцом. Отца ненавидела, Деда тоже. Сестру? Наверное тоже... Что-то мешало ее забыть. Сестра была теплой. Но Сора не была сестрой, это разные... вещи. Лунгменская кровать была холодной. Но не это мешало забыть ее - сентименты Тексас ненавидела, а, конечно-же, клятва, данная Цааро. Она могла просто не возвращаться и не поджигать особняк, но другие пути были равносильно в другую сторону.       Трупы из Лунгмена свозили на специальную платформу 1 на 1 километр. Ее не было на картах или на планшете Доктора: 26-я платформа квадратного кочующего города 5 на 5 километров - красивые 10 на 10 ли (как считали в Йене ), присоединявшаяся по необходимости. Лунгмен был похож на Сиракузы: тоже традиция, и тоже странно, что не вымер. Лаппланд бы рассмеялась, Челлиния бы не заметила. Еще Лунгмен был похож на Тримаунтс: Тюрьма тоже пристыковывалась к городам Коламбии.       Челлиния похожа на Лунгмен. Безликая – одинаковая пестрота города усреднилась в серую мешанину красок, скучную как она. С набором правил в голове. Не пленит – убивает, разрывая в клочья сквозь бронежилеты, но не мучает. Что-то среднее между Коламбией и Сиракузой. Сама по себе, как все в среднем. Она не заботилась ни о ком. Любить не могла. Стыд был просто виной – она хотела сама, но ее могли опередить в покупке подарков. Просто существовала. Зачем? Ну, был босс. Страшно-ли так существовать? Ей – нет. Она могла лишь быть в гневе. Она не остальные, а просто Тексас. Просто название. Но она убивала, когда кто-то раздражал. Пингвин логистикс стали важными, босс сказал. Остальные – неважными. Но бурлившая злоба внутри могла вылиться только в бойню. Не позорную, конечно, она же не отец. Она срывала свою злость на разного рода преступниках и гражданских. Гражданских – пинками в стену, лишая зубов или глаз. Правила не позволяли сразу мечом. Если гражданские были дружелюбными – значит не сразу. Дети? Если орали – могла убить. Привычка. Но правила теперь другие, пришлось терпеть. Это ее злило, а она как обычно терпела. Там терпела и тут. Правила. Ненавидит она правила, хорошие или нет – ведь они “в общем правила”, раз те подвели ее – эти тоже, наверное.       Эмперор сразу сказал Челлинии, что если ей нечего сказать – пусть не пытается отвечать “лишь потому что спросили”, повторением фразы “у меня еще есть дела”, вместо “не знаю”. Она запомнила это правило. Теперь было удобнее.Ту клятву омерты она держала. Она знала, что фамиглия Тексас мертва. Но клятву она дала же. Сразу три клятвы – мафиозная омерта, для Цааро, для логистов. Зачем ей столько? Низачем. Ей нравилось держать свое слово, а еще от нее отставали быстрее. Если клятвы мешали друг другу... Она выучила, что такое “Компромисс”. А думал Босс. Он любил сочинять реп и думать. Она просто выучила новое понятие. Старым привычкам не изменила, компромисс с правилами Лунгмена нашла – убивала, рубя плохо сформированным мечом, потому “в пол-силы”. Вместо плотного красного – ломающийся оранжевый, распространяющий ориджиниумную заразу как битое стекло. То-же самое, что и убить, но всем клятвам удовлетворяло. Сдерживалась и убить могла.       Лаппланд сходила с ума от стресса по настоящему, но сопротивлялась. Получив высшее образование в Сиракузах, зная про встречу Тексас и Беллоне на границе с Сиракузами, она нашла Челлинию в Лунгмене. И мафиози. Рубя мафиози, вопреки правилам Лунгмена, о ужас... Она хохотала. Сиракузские нравы сломали ее нервы, но не сломали ее понимание происходящего. Она тоже убивала, не пытая никого. Она уничтожала их, наслаждаясь своими тактиками против особо сильных противников, будто находясь одновременно в бою и в научных изысканиях. Отец послал ее вон, приправив чем-то вроде “Ты теперь Изгнана! Из Сиракуз, дочь моя!”, она смеялась с такого выступления – это она должна была сказать ему “пошел вон из моей жизни, о дражайший, как ледяная платина, отец мой”, но ей надо было доучиться. Она пользовалась шансом. Ей это было нужно, чтобы оставаться вменяемой в сумасшедшем мире. Ее никто никогда не любил. Наверное, никогда не полюбил-бы. Слишком узнаваемая беловолосая манерная Салуццо, непокорная дочь Альберто. Только Челлиния видела в ней Лаппланд, но ей просто было плевать на давно надоевшую девушку: разве Лаппланд не зовут Лаппланд? Лаппланд смеялась с их показного отречения. Глаз слезился... Болел. Очки могли слететь. Интересно, как у Челлинии солнечные очки, будучи тяжелее чем обычные, не слетали во время боя? Ориджиниум артс, не иначе. А еще можно было пойти в Пингвин Логистикс, чтобы жить там.       Тексас доставляла посылки. Со злости доставляла их еще быстрее. Лаппланд ускоряла доставку и поддерживала, Эксия прикрывала и поддерживала. Лаппланд тоже умела прикрывать во время сражений, но она не прикроет Тексас больше никогда. А надоесть она ей хотела, чтобы та старая Челлиния вернулась, и Лаппланд заставила бы ее пожалеть о чем-то хоть раз в жизни. Тексас все устраивало - баланс поощрений и злости. Инь и ян, и форма черно-белая, и пингвин тоже. Он никуда ее не развивал. Зато выглядело все мистично, прогрессивно и современно.       Скоро Лаппланд забудет, для чего хотела вернуть старую Тексас – Челлинию. Идеафикс заменял понимание. Тексас была на шаг впереди во всем, Лаппланд становилась похожей на нее, вслед за самой Тексас.       Лаппланд не знала – Тексас ничему не придает значения, но заученное возводит в абсолют. До суеверий. А сентименты она и вовсе ненавидела в общем смысле, ведь они сделали ей больно. Не обманчивое впечатление от Сальвадоре. Она же была внимательна, как ее могли обмануть? Это Эксию могли. А она не Эксия, а Тексас. И Сора угощала ее печеньями с паролем.       Так-же Лаппланд не знала, что дон Альберто помнил про дочь. И следил. Капоне и Гамбино были завербованы, и, даже быв дураками, один - высокомерный, другой – злобный, они молчали про это. И так-же молча отправили сообщение на Родос. “Не подпускайте Лаппланд к Сюзуран – Лаппланд все еще ищет остатки фамиглии, из которой та вульпо была”. И на мече у нее были отметки о жертвах... Нет, Лаппланд искала сражений, а не подчинялась дону Альберто. Отмечала особо выдающихся бойцов, скорее всего тех, кто заставил ее подумать и придумать новую тактику. Или фамиглии, которые она стравила. А дон отомстил неблагодарной дочери. Травил ее, она ведь предала его. Травил и изводил, используя свои знания и навыки. Она предала его. Как она посмела, он же не казнил ее за ослушание и слабость. Хотя правила позволяли.       Тексас пыталась быть по правилам Лунгмена. Как ей сдерживать свою злость? Она посмотрела в зеркало. Серьга в одном ухе, второе без прокола. Распущенные волосы, не хвост. Наверное ей нужно быть нейтральнее. Как-то так. И лаконично говорить, вместо краткого “катись отсюда”, с мечом в чьей-то шее. Голова и так покатилась бы.       Лаконичная, вроде-бы мирная, с распущенными волосами и серьгой. Как сестра, с такой-же серьгой в другом ухе. Но для Тексас это было не превращение, не игра в роль. Просто как-то так можно. Она выкинула воспоминание, что у нее была сестра – та же умерла. Что-то помнила, в общем. Не стоит того, чтобы говорить. Она всех могла выкинуть, словно казненных в реку. Потом спокойно пить воду, пропущенную через фильтры Волсинии в непонятном состоянии. Она же очищена. А если фильтры предадут – она убьет их.       Взрывала-ли что-то она? Не стоит об этом даже говорить... Но ее спросили. Да, взрывала. Фамиглию Конте. Но это было ради фамиглии Тексас. А Эксия просто спросила про красочность взрыва. Во что Тексас была одета? В белый костюм и пальто. Костюм она перекрасила в черный, но отрешилась от себя и забыла свои действия. Это все делал “кто-то”. Та Челлиния. Не Тексас. Та Челлиния была мертва. Тексас сама убила в себе ее. Со злости, не от стыда и вины. А еще Тексас звучало короче. Челлиния могло сократиться, но она не понимала, как. Конечно, Челлиния была жива, а фамиглия Тексас – мертвы. Но... Тексас – произносить короче.       Эксия рассказала про свои взрывы – напугать Мостиму в школе. Тексас поняла, что Эксия что-то помнит из прошлого. Сентименты. Мостима, как и Эксия, уже злили Тексас. Люпо ответила, что если-бы Эксия взорвала что-то в Сиракузе – ее бы казнили. Уточнила – в лучшем случае отрубили бы голову – лучшем потому, что так вряд-ли будет больно. Еще могут – отрубить руки и ноги, заткнуть рот и скинуть в реку. Эксия подумала, что это страшилка. Тексас – “нет”. Тексас не услышала вопроса – “ты бы это сделала?”, хотя ответила-бы “Как дон прикажет”. Спрятать Эксию от них, как подругу – таких правил не было. Да и вообще, Тексас “просто возила кого-то и охраняла”. Еще могла победить 500 человек. Любых. Ей было плевать, она была сильнее.       Эксия очень надоедливо ждала Мостиму. Тексас ненавидела Мостиму, которая своей вежливой улыбкой и неповиновением смахивала на Лаппланд, беся еще больше. Пингвин логистикс планировали убить ее, да и тексас слушалась босса, могла это сделать в любую секунду. Но трущобы были большие, но одинаковые, какого-то определенного места не было. Да и Эксия хотела что-то от Мостимы. Поэтому Тексас ничего и не делала. Бесясь еще больше. Да и правила не позволяли.       Мостима думала, что Тексас в чем-то ее подозревает. Падшая санкта спросила люпо про Эксию – подозревала ли оранжевоглазая ангела в чем-нибудь, и узнала, что Тексас не параноик. Она всем позволяет к себе подойти, пока те не предадут ее. Так и было, в общих чертах – сентиментам она тоже позволила подойти к себе, но потом ненавидела всех вообще сентиментальных людей, и все вообще обьекты сентиментов. Не предполагая, что так обхватывает весь мир. Предполагать надо было отдельно – в плане не было. Мостиму ненавидела, Эксия раздражала. Мостиму можно было убить, она – как те сиракузы в сентиментах деда. Тексас с ненавистью сказала Мостиме, что хотела и планировала ее убить, и надеется, что та умрет где-то в сточной канаве, о которой никто не узнает. Мостима тоже поняла, с кем имеет дело. Перед этим она предложила Тексас пойти в бар, где они сейчас и сидели. Та сказала “конечно”.       Встреча с маленькой урсой. Четыре года, на улице в трущобах – “Тебе нельзя здесь быть.” - но она была. - “У тебя есть дом?” - нет. - “Хм... Родители?” - урса была одна, заплакала. А, точно, вопросы закончились, правила молчали. Придумывать не умела, умела доставлять секретные послания. Ребенок не злил: хныкал молча. Нужно спросить... “Босс?” - Эмперор был занят, да и куда бы он ее дел. Тогда она встала и ушла. Ребенку пришлось действовать. Была бы мафиозо – разрубила бы ребенка за грязную руку на боссе, но правила другие.       Встреча с Амией – “будешь шоколадку?” - сунула в рот. Перед уходом из Лунгмена сказала – “куплю сувениры и извинюсь”. Так обычно делали, она тоже так сделает. Это для чего-то нужно. Она не откупилась, просто так делают. Наверное, специальные правила.       Абстрактные воспоминания, предметные рассуждения, обобщение при оценке, нет самокритики, нет осознания своих поступков, почти нет фантазии. Одинаково владеет руками, но левой – начинает. Если бы в бою было удобнее начать с правой – начала бы с левой, развернувшись боком. Потом надо было-бы уклоняться, но она же была быстрая.       Сора придумала способ передачи пароля от склада: Тексас запоминает, что нужно сделать с печеньками – пароль читает из того, что получилось. По пути Тексас могла победить кого угодно. Если бы ее допросили с помощью артс – рассказала бы алгоритм. Обращенный алгоритм мог бы быть полезен во взломе складов. Странная криптография, подумал “Бизон”. Но не про печенье, которое месяц как высохло. А про то, что проще запомнить какую-то фразу, а на месте будет подсказка, что с ней сделать – найти что-то похожее, соединить что-то похожее, теперь отпереть таким паролем двери. Криптография на печеньях была-бы еще и вкусной наградой. А это было похоже не на ключ, который несли к замку, а на замок отдельно от двери, который несли к ключу, чтобы отпереть дверь около ключа.       Как понять, что чего-то стоит, а что – нет? Она пыталась. Не поняла, как. Снова так-же пыталась. Тоже не поняла. Еще раз и еще... Наверное, жизнь в Лунгмене и Сиракузах была просто одинаковой. Чем? “Наверное, это было про логистику жизни и смерти” – подобрала она слова. Больше-ли она делала зла раньше? Да. Была-ли ее жизнь злой? “Там было и то, и то – значит не была” – полностью злой. Зло раздражало бы, а раз не очень – “не очень зло” – запомнила от Джованны. Ей было приятно – это хорошо. Ей не было приятно – это плохо. Те расчлененные трупы? Они лежат и они были из этого дома. Секунду назад еще орали. Орали 17 секунд, если быть точным. И “Воняют так, что блевануть хочу, синьор дон”. Такие правила, дона надо назвать уважительно.       Зачем уточнять 17 секунд? Доклад так делают. Такие правила. Вопрос “зачем” не существовал, как и “почему”.       Она жевала шоколадные палочки со скоростью пулемета. Как ранее курила сигареты. Ей нравилось жевать, а сахар делал приятно. Как те сигареты.       Сора обвинила Круассан и Эксию в выпивке медицинского спирта в баре – есть же вино. Сора сказала им это фразой “есть другой алкоголь”. А когда мафия в Лунгмене кинула гранаты, и бутылки разлетелись, поцарапав Тексас аж под курткой, люпо сказала – “Я вся в липком алкоголе, ну, он хотя-бы дезинфицирует раны”. Сора тут-же воскликнула – “Не глупи! У нас есть медицинский спирт, сладкое вино не дезинфицирует”. А для Тексас, после ремарки Соры, вино стало таким-же дезинфицирующим алкоголем. Другой – но алкоголь. Почему он вдруг не дезинфицирует – Тексас не поняла.       С детским лицом в 26 лет зашла в Родос. Лаппланд заметила это. Под белой челкой были куда более взрослые эмоции и дежурное приподнятое настроение. Как и вырождение лобной доли в левом полушарии. “Тексас такая мирная” – заключила Каль'цит. “Ее прошлое наверное поразительно до невозможности”. Не в бровь а в глаз поразительно, красным мечом.       Два с половиной года, и она снова в Сиракузах. Уже октябрь 1099го. Семь с половиной лет после ликвидации. Цааро ее поднял с кровати в Лунгмене, сказал выполнить клятву. Челлиния промолчала долго. Это всегда значило “Да я тебя сейчас выпотрошу”. Как и заминка после слова перед враньем. Как и молчание перед словом, чтобы успокоиться от злости. А зверь посмеялся над этой... Тексас. Не смогла тогда, не сможет и сейчас.       Леонтуццо Беллоне позвал ее охранять судью Лавинию. Это было поручением Бернардо. А почти 29-летняя синьорина Тексас, вместо того, чтобы слушать Леона, с отвращением думала – опять “убить незначительных, сделать хаос (конечно из предыдущего пункта плана), убить важных”. Потом удивилась, наконец с трудом дослушав. Но это удивление ее почти разозлило. Любопытной не была, думать она не хотела, почему так все неожиданно. Хотя еще погода была унылая, прямо как поручение охранять. Лучше бы она срубила пару голов, побыстрее закончила, торжествуще посмотрела сверху вниз на пару пар глаз в ужасе, и ушла, не так измотанная. Хотя кровь на стенах раздражала, и особенно на одежде, так что она не знала, что ей выбрать. Одинаково.       Лаппланд вернулась, убила охрану отц... дона Альберто, вошла к нему, сказала что тут она по своим делам, не забывая вести себя ехидно. Она ненавидела его, и решила портить ему жизнь до конца, как он ей. Правила дон любил, особенно “зуб за зуб”.       Судья Лавиния Фальконе тоже была под покровительством Бернардо. Цааро тоже хотел сбросить традиции фамиглий, как и дон Беллоне. Только дону просто хотелось, а дальше он отдал бы все своему сыну на его усмотрение. А Цааро хотел уничтожить Сицилию, сделав что-то свое. Но... Драться Цааро больше не хотел. Власть хотел как раньше, но сражаться просто так... Это было для него уже бессмысленно, значит и не сделает. Что-то другое... Что – посмотрит, что там у людей. Или заставит всех драться между собой... Тогда у каждого зверя его стаи будет не 1 клык, а 1 город клыков, ровно 22 города на 22 signori di lupi, все по фен-шую. А Эмперор его раздражал, сказав, будто в звере нет желания развиваться. Если развитие заключалось в смене концертного имиджа Лейтании на молодежный Коламбии и Лунгмена, и реперским бумбоксом на полке, или сменой арбалета на пистолет – Цааро не любил шум.       Надо было следить за министром Караччи. Его взорвали, когда синьорина Тексас подсчитывала семерых мафиози. Тексас, по плану, призналась в подрыве. Лавиния арестовала синьорину Тексас, чтобы наделать шума на камеру – Лавиния не ставленник мафии, а настоящий судья, а синьорина Тексас вернулась, и поддерживает Беллоне в их стремлении убрать фамиглии... каким-то образом. Это и был весь план Бернардо. Но Лаппланд протаранила стену и сказала, что это она взорвала по приказу дона Салуццо. Тексас раздражало это, еще она не понимала, настоящий-ли Лавиния судья, но в тюрьме оказалась, там и спросила. Лавиния обьяснила, откуда она знает, как работают фамиглии, но Тексас просто не верила, что Лавиния – судья, раньше не было таких – не работающих ради интересов фамиглии. Просто удивилась, не придав смысла. Сбежала, когда Лаппланд перебила охрану и передала Тексас не тот шоколад, который синьорина любила; вернулась охранять судью, поучаствовала в театре Беллоне, помогая Соре петь оду “Смерть фамиглии Тексас”. Насмешка или предупреждение – так никто и не понял. Тексас было плевать, а шутка смешная – она не была беспомощной, и не мертва вообще-то. Сестра бы промолчала. Лаппланд взорвала мафиози из Розатти, Тексас подралась с Уоллоком, через дыру в стене пришла к Джованне. Лаппланд сделала Тексас путь, та им воспользовалась.       Джованна все так-же говорила про себя, это она выгородила Челлинию перед Сицилией. Она решила поменять что-то. Тексас не верила, что Джованна будет кланяться в ноги Сицилии и дарить подарки в виде коламбийских технологий, с таким характером. Джованне не было интересно, кто помог Челлинии геройствовать на ликвидации. Джованна, пользуясь присутствием синьорины Челлинии, предложила вернуть фамиглию Тексас, развивать технически Сиракузы. Убийствами не предлагала заниматься, даже ужесточила правила своей фамиглии.       Уоллок открыл наркотрафик, чтобы людям было приятно. Тексас почти убила его, но не за это. Он просто раздражал.       Тексас подралась с Джованной. Аллергия на фамиглии. Тексас злилась, когда ей пользуются. Про Лаппланд она не думала, да и Сора могла быть убита на сцене – Тексас молча скинула ответственность на нее.       Тексас хотела покинуть Сиракузы, в Лунгмене и Родосе у нее дружелюбное окружение. Но она встретила Лавинию, Леонтуццо. Они хотели менять Сиракузы, она готова была им помочь. Гражданские были слабы, она не помогала им, ненавидела слабаков – по сравнению с Лавинией, они ничего не сделали. Синьора Сицилия все-равно казнила-бы их, но они ничего не сделали.       Чувствует ли Тексас вину за свое зло, сделанное ей со всей ее неимоверной силой и навыками. Тексас не знала, что сказать. Тексас позднее сказала Доктору, что ее жизнь не была праведной или злой. В смысле полностью. Что-то между, ведь ей было одинаково наплевать, что делать. Расчленять детей и родителей или доставлять посылки. Правила были виноваты, или сентименты. Главное, что она теперь не принцесса клана Тексас, а сама по себе... Тексас. Как была, так и осталась. Ответственность всегда не ее, а тех, кто ей командовал. А она разрушала препятствия для них, лишь бы отстали. А теперь сама выбирала, кого разрушать. Гражданских или фракции. Потом могла разрушать прямо противоположные препятствия – кто-то еще стоил ее помощи. Ей плевать. Так ей привычнее. Не проще и не сложнее. Не легче и не тяжелее.       Лаппланд подралась с Челлинией – устала от нее. А та хотела умереть, раз уж упала.       Лаппланд не взрывала министра. Она знала, что Сиракузы остаются Сиракузами – мафия никуда не уйдет, если не захочет. Ликвидация была единственным методом, никто бы не восстал против Сицилии и ее любимых старых порядков. Сицилия лично уничтожила клерков, которые не хотели крови и подчинения порядкам мафии. Их выпотрошенные тела и натекшие лужи крови под каждой дверью надолго отбивали у любого, даже мафиози, иметь дело с Сицилией. А Сицилия просто устала от рутины. Да и старовата она стала... 100 лет почти. Стала донной в 22, в 1022 году. В возрасте Челлинии во время ликвидации. В возрасте Джованны, тоже донны. Иронично – Сицилия силой заставила всех слушаться себя, лично каждого босса.       Такой могла бы и стать Челлиния. Бесчеловечной, бессовестной, ледяной и беспощадной. Она и так ей была, просто не донна. Мафия ей надоела что-то. Хотела себе друзей, которые сами ее поддерживают, не по приказу дона. В любой расправе и бойне. А ей бы был дофамин – значит “настоящие друзья”, не “искуственные”.       Гамбино и Капоне увидели в Лаппланд маньяка. Она была расчетлива, улыбалась, а потом невзначай бросала фразы вроде “если бы только я убила тех, кого Тексас любит, чтобы доказать свою правоту о том, что Сиракузы – болото, но это показало-бы, насколько я параноик”. Лаппланд не собиралась ничего делать: Сиракузы могли и сами. Издевалась над мафиози-идиотами, ведя себя как отец. Ранее два брата уже дрались перед ней, а она жевала попкорн. Когда один ее чуть не пристрелил, она поймала арбалетный болт рукой. Не застряла во впечатлениях, как маньяк. Не была с замедленными реакциями, как психопат. Чудовищно быстрая и улыбчивая. “Как было бы приятно наблюдать, когда жизнь покидает его тело” – говоря про убийство мафии при них-же, очередная издевка. Прямо как “прощение” дона Альберто. Традиционное. Она бы истерично хохотала с недотеп, попытавшихся ее убить, теперь нарезанных как mille-feuille в пылу истеричного сражения. У истерики глаза велики, белые глаза видели чуть-ли не армию из мафии, вместо одного киллера, вдарив по нему, как по целому отряду. У ненависти – холодны, будь они хоть сто раз оранжевыми – “это тебя заткнет”, нарезка просто нарезка, без сравнений с десертом. Не смешная нарезка детей же, шоколадки для детей. Хохотать было нельзя, неприлично в светском обществе мафии. Лаппланд знала, что Тексас никого не любит, а хорошо проводит время или плохо. А от такого книжного образа “маньяка” Капоне и Гамбино бы были оба сговорчивые, чтобы стравить фамиглии. Тексас всегда была на шаг впереди, а Лаппланд искала причину, чтобы быть там-же. Тексас просто шла, Лаппланд удивлялась, как так можно. Потом смеялась, когда Тексас больше не нравилось то, куда она так упрямо шла, разрушая все на своем пути. Лаппланд простила двоих идиотов и ушла на пустошь. Она понимала, кто причина всего этого. Те, кто делают Сиракузы Сиракузами – болотом, полным грязи, гнили и крови.       Azione Solo. Тексас было плевать, что в кафе посетителей выкашивала мафия, но за себя она дралась. “Вы та женщина, спасшая моего ребенка, спасибо!” - “Ты в хорошем настроении.” - “Да, конечно да.” - а она не в настроении, едва не убила отца молодого бармена. На улице гражданские увидели Челлинию, но едва назвали по ее фамиглии, как могли назвать по позывному Пингвин Логистикс – были убиты. Кто убил, втыкая нож в других – ей было плевать – не мафия же. Эмперор подошел к ней, когда она сидела на лавочке среди трупов. Челлиния сказала свое обычное “у меня еще есть дела”, но Эмперор ее заткнул. “Нечего сказать – не говори тогда”. Мафия побежала за другими гражданскими, а она играла с пингвином в “угадай ласту”, чтобы была причина ответить – проигравший должен ответить. Почему не помогла сразу гражданским – “они впотьмах, как и умники из Серого Зала – не знали, что происходит. Но она должна помочь Лавинии”. Делай что нравится – сказал Эмперор. Ей нравилось держать слово – держала уже четыре клятвы, найдя компромисс. Пошла убивать мафию. Настоящая сиракузанка. Настоящая логист. Настоящая просто Тексас.       Больная никто: без своих желаний и фантазии, просто характер, памятка про правила, тренированные реакции, вдобавок какая-то история. Абстрактное мышление отделено от предметного. С изуродованной моралью. И она не против, просто не критикуй ее, или ей не понравится. Она дала омерту, потому что не знала, что еще сказать. Буквально не знала. Обучили.       Джованна сказала “если зло не выглядит как совсем зло – значит не зло”. Это была издевка. Тексас запомнила такое правило.       Сиракузы надо было сравнить с Коламбией и понять – теперь путешествие чем-то важно. Дона надо слушать.              Потом над ней дед посмеялся - значит все зря. И Коламбия вся про мафию. И везде все одинаково – как представить что-то другое, она не знала. Везде были люди, но они “там, и ее не понимают”. 21 год девушке.       Бернардо встретил в сиракузской деревне нормальных людей. Она тоже ездила, но не хотела замечать – все были больные, все были серые, все были как обычно, ничего другого она не видела – все было “предсказуемо”. А что-то необычное могло вызвать только чувство предательства – так оно вроде-бы всегда выглядело. Контекст не существовал.       Мостима, смотря на ее мафиозные замашки, сказала ей, что та – настоящая Сиракузанка. Больше ничего не может, с трудом отвыкает. Тексас опротивело это. А что еще делать – не она решает. Был босс чтобы решать. А как что сделать – по привычке. Плевать на последствия, их не было. Это разные вещи – план и последствия.       Леонтуццо спросил – что насчет ее самой, как “Тексас”, раз уж она сама себя так и называла – оказалось, она сама просто сама. “Называла” и “была” – теперь оказались связаны.       Падре Аженир сказал, что когда становишся старее – хочешь мирной жизни. Синьора Сицилия жила уже сто лет, готовясь проживать еще десяток-другой, быв сильной даже сейчас как Челлиния. Тридцатилетняя Челлиния после этого короткого разговора тоже захотела мирной жизни, как у Аженира.       “Им важно только имя.” - они были напуганы, спросили про ее фамиглию. “Жители не сражались. Значит они не боролись, зачем их спасать” – думала девушка, разрубая на огромной скорости отряд киллеров, вместе с арбалетными болтами уже летящими в Лавинию. Огромная скорость даже не вызвала усталость. “Это все никогда не изменится” – думала она, изменяя сам ландшафт мечом, не говоря про отряды мафии.       “Вино имеет значение. Положить радио – что-то значит?” - пыталась она думать. Лаппланд раздражала – она “тьма”. “”       Уоллок напомнил ей про “людей в Коламбии, которых она оставила”. Сестру, например. Сперва Челлиния сказала винить во всем ее.       Кровь на ней, и она не прочь умереть. История Иуды.       Потом она решила пощадить Уоллока. Она могла узнать, что он превратил Сиракузы в нарко-кортель. “Он-же заботится”. “Он пытался выжить... по своему.” Гражданские не пытались? “Они не боролись, и они не понимают, что происходит”. Сама она? “Новый кочующий город. Что-то происходит сложное. Что – неважно”. Скажи ей, что ей делать, она сделает.       Да и просто достаточно было ответить на загадочный вопрос Синьоры Сицилии, чтобы она не казнила, а разрешила убрать мафию, порядки которой охраняет.       Тексас хочет теперь просто наслаждаться своей мирной жизнью.       Azione solo. Джованна сидела, ища вдохновение на террасе кафе. Двое обычных люпо поздоровались с ней, и подсказали ей идею. Она вдохновилась для постановки “I siracusani”. Люди были людьми, никакого насилия в крови. Никакого “они тоже во тьме”. Возможно, только днем.       В противовес навсегда оставшейся, просто упрямой как ребенок, почти тридцатилетней “настоящей Тексас”. У той были “важные, неважные”, “мафия и чиновники, гражданские”. Просто так научилась. Потом найдет еще компромисс, а босс придумает, какой. И убьет кого-то одного неважного, если всех сразу нельзя. Как еще решать проблемы, если “проблемы это когда есть препятствия”? Проблема выбора еды не была проблемой – “бери то-же самое”.       Azione solo. Это Лаппланд убила странных гражданских – переодетых мафиози, которых Тексас не опознала, как и Данброуна во время уничтожения своего клана – лицо одно и то-же, но одежда делала другим человеком. Салуццо знали это. Зато Лаппланд теперь тьма, ей не место в Сиракузах. Лаппланд символизировала что-то, как и Джованна. Хохоча в припадке давно увядшей “сухой” истерики. Идеафикс о Тексас. Тексас же ранее убивала тех, кто ей мешал ходить по парку, значит надо ей помочь, но только с мафиози, а не ради Тексас. Лаппланд никогда не трогала гражданских – тем более, на мечах те не сражались. Лаппланд видела, что Тексас плевать на нее и ее действия, и белокурая девушка сходила с ума от гормонов. Всеми брошена. Зачем-то оправдывала их ожидания. Старалась, чтобы ее полюбили. Теперь могла стать такой, как Тексас ранее. Начала бойню, пока концерт Соры не начался.       Но ведь легенда про великую волчицу, основавшую традиции мафиози - есть. И “Крысиный король” триад Лунгмена сказал – люпо приняли такие традиции, потому что не знали, как еще жить. С благодарностью приняли, что их будут забивать как скот, пытая и мучая следующую тысячу лет по традициям. Тогда это соответстововало мнению дона о том, что все люпо могут сделать фамиглию, будучи без надзора, и тоже всех мучить. Да и похоже на “насилие в крови”. Лаппланд поняла, что она единственная люпо в Сиракузах. Остальные просто пугались без желания выжить – ведь она Салуццо. Как собаки пугаются волка, слушаясь хозяина. Или откусят хозяину руку, замотал их. Те “люпо” могли стать такими-же. Жестокими и кровавыми. Тогда она их всех убьет, раз может. И Тексас достанет. Та не жалела ее. С нее хватит.       Зачем было пугать людей, которые от страха постоянно злятся и нападают, или где у них инстинкт выживания, или почему чувствительные носы забиваются табачным дымом по уши – Лаппланд знала, что никто не сможет ответить на это. А Тексас не понимала критикующий смысл вопросов. Наверное сказала-бы, что инстинкты “внутри”.       Зато у Тексас был теперь магнитофон, чтобы поиграть на виолончели под фонограмму. И Тексас никогда не забудет мастера кунг-фу Альберто, который научил ее как быть быстрой и сильной, рубя снайперские ботлы на подлете. “А Лаппланд посмела отрекнуться от него и нарушить правила!” Надо было предать по правилам? “Но быть преданной – плохо”. Лаппланд бы стошнило на машину Лавинии, и точно не чернилами.       Azione solo. Соре не спалось, Тексас тоже. Когда Сора обьяснила свою позицию о встрече с Беллоне, и о том, что она сама выбрала стать заложником, но и добровольно поможет Тексас... Тексас едва не убила Сору, разозлившись со страшной силой. Сора тут-же сказала, что она все еще ее друг. Тексас успокоилась. Внятных слов так и не нашла, зато повторила за Сорой.       Согласно лейбмотиву Челлинии – проблема в том, что она “не осуждает”. Не осуждает себя, зато осуждает и ненавидит всех. Она и не может осудить себя, она же “выполняла приказы”, вперед приказов, как вангард – правила помнила, как сделать иначе – не понимала, всегда все одинаково, везде, никак иначе быть не может, и ненавидела это сама-же. А еще была очень важна ремарка о ее прошлом, и про кровь на ее руках. Они никогда не будут чисты. Будто помыть она не может. Мыло же есть. Доктор должен будет принять ее такой, какая она есть: это будет “друг”, раз он “дружелюбен” - приветлив и доверяет обязанности. Не помочь исправиться от недостатков, а развивать ее таланты, любые. То, в чем она и так развита до предела. Такая философия Родоса, ради философии чего-то абсолютно всем угодного. “Жизнь в сиракузах не была злая... (ее личная была про послушание) Я не поняла, почему макароны так любят? Макаронщик умер в переулке”. Не был мертв, а умер, трупы убрали бы через день, а сколько боли сделать – она ненавидела долго делать, и все. А стоило-ли говорить, что он умер? Сперва было это, потом это. Вроде, так разговаривают, когда отвечают. Вопрос “почему” – непонятен для нее. “Стоит-ли” – можно сравнить. Как-то, как другие делали, по правилам. Но она хотела быть сама по себе: “как другие, только сама”. В 30 лет.       Лаппланд от истерики затянулась в болото. Инфицированная девушка посчитала Тексас своим путем. Но потом подралась с ней. Устала от нее, и ее ответов “Ты раздражаешь”. Победила и пощадила, поняла, что бесполезно заставлять “настоящую сиракузанку” чувствовать хоть что-то. И путь вниз за Тексас завалился камнями, будто стеной. Лаппланд свернула, ушла драться с Цааро. При этом как обычно ехидничала, нахально и манерно ведя себя со всеми. Она знала, почему люди боятся выходить из города. Эффект воздействия “ужаса в крови” – страха покинуть Сиракузы. Лаппланд не боялась. Белый артс очищал ее не только от орипатии. И именно она поняла, что без уничтожения “зверей”, люди не очнутся. Ведь звери изобретали пытки для друг-друга, раз не смогли убить. Это не было инстинктом выживания, это не были волки. Это была свора псов. И псы боялись Лаппланд.       ***       Челлиния всегда отдавалась полностью тому, чем занимается. Это был ее принцип, который ее оправдывал, не от стыда, иногда даже не для поощрения. Просто с головой забывалась. А еще так отстанут. Сперва мафия была для нее всем. Потом уничтожили ее фамиглию – значит “не стоило того”. Потом Пингвин Логистикс. “Жизнь нужна чтобы наслаждаться ей и заниматься тем, чем хочешь заниматься” – повторила она. После истории про Лавинию, в пиццерии появилась инструкция – Тексас нужно проводить подальше от друзей в звукоизолированную комнату, где ранее собиралась мафия. Друзья ей надоедали, как и фамиглия с шумной Лаппланд. Теперь только Родос мог стоить чего-то. Если кто-то на Родосе сказал-бы, что она поступала ужасно, и где ее совесть – она бы ушла с Родоса, или обьявила ему войну. Настоящая сиракузанка, как дед. Которого ненавидела, как и всех людей с сентиментами. Потому что сентименты ей однажды насолили, а она решила не удирать – ведь слово держала.       Лаппланд бы беззвучно захохотала после последнего. Как белокурая и говорила – “все переживания Тексас были ради ничего”. Она-же всегда восхищалась выбором Тексас, та была на шаг впереди. Везде, где делала хоть что-то, изумляя и веселя Лаппланд. Лаппланд отставала на шаг – она думала прежде чем делать.       А Тексас пыталась думать как-то, как Лаппланд. Раздражало, не смогла, изуродовала.       ***       Логистки смотрели фильм, там умер какой-то питомец. Девушки устроили истерику. Зашла Тексас, они к ней, обьяснять. Она сказала не “это всего-лишь фильм”, а “помню, у босса был такой”. Когда девушки спросили про это – она сказала что “такие зверьки живут два года, он умер”. Не “это было давно”, или как-то подходяще. А Эмперор просто... “наверное стеснялся, чтобы сказать”.       Она не хотела признаваться, что “хорошо провела время в Лунгмене”. Конечно, подняли бы восторженный визг, и шум она не любила. Наверное, это всегда называется стеснение, когда признаваться не хочется. Почему не хочется? Но обратно думать было еще сложнее.       Эмперор обьяснил, что захотел помочь ей. В баре сидели после ликвидации, напиваясь, она - чтобы не злиться. У него же был план про Пингвин Логистикс. Тексас “Омертоса” ответила, что она не ожидала, что босс может хотеть просто помочь. Босс терпением не отличался, гневно заметил, что никакого к нему уважения. Тексас... “Так... Коламбия научила тебя любить реп?” - наверное надо было сменить тему, если он из-за той был злой. Босс ответил, но и так понял, что он сам успокоится легче.       Доктор спросил ее про сигареты. “Сигареты? О, нет, это шоколад... Надо держать себя в тонусе. Кстати говоря... Хотите кофе?” Надо было сказать что-то еще.       “Позывной Тексас, ответственна за грузы, вождение машин, и...” нет, не за охрану, сохранность людей, а “...чтобы наши люди были в порядке” .       Она помнила увиденные приемы – “кстати говоря”, “помню”, чтобы продолжить диалог, раз он начался. Или сменить тему. Не чтобы скрыть секрет или перевести разговор в нужное ей русло, а просто... чтобы сменить тему. Может, раз кто-то злился, так можно угодить кому-то. Как и кучей компромиссов с клятвами. Просто так наверное обычно делали.       Если клятвы могли противоречить – наверное одна из них должна быть препятствием. Какая, и где теперь босс – она не смогла бы понять. Наверно – первая из них – главная. Или вторая – улучшенная. Все одинаково: каждый по своему прав.       Каль'цит напишет, что Тексас скромничает - “лишь сменила одежду”, но пришла изменить будущее. Но не гневайте Тексас. Будто нужна причина. А Лаппланд – “безумна”, непонятна, чуть-ли не ужасающа, она даже была изгнана из своего сообщества. Бешеных собак. Лаппланд своевольна, она не хочет убивать по приказу, только до тех пор, пока хочет сама. Но и не начнет сама, если ты не мафиозо. Ей не нужен хозяин, молись, чтобы она тебя слушалась, Доктор. А Тексас послушна – ей нужен босс, будь ее хозяином. Ей плевать что доставлять и кому, только не раздражай долгими разговорами и не критикуй. Поддерживай ее, она будет вилять хвостом. Но “никто не может приручить ее”, это лишь ее выбор. Если ты плохой босс – она может тебя убить. Эмперор бессмертен, а Цааро пингвин прогнал. Убить не получится, вроде-бы. Она не знала точно. Как узнать, если убить нельзя – не понимала. Попробовать – другие уже пробовали – но это не “понять”, а “попробовать”.       “Это будет про историю Тексас. Про трагичную, драматичную историю Тексас. А еще Тексас послушная, а Лаппланд – нет. Послушание всегда хорошо, это просто правила, но это же древние традиции - тысячу лет. Да и у Тексас такие обтягивающие колготки. А Лаппланд - дикарка с голыми ногами, так ей и надо! Тысячу лет будет с Цааро сражаться! Невозможно? А города тоже целиком на платформах, вместе с землей, миллион тонн. А Тексас такая недоступная и прохладная, но она... Она сильная независимая женщина, ее никто не может победить! А Доктору она доверяет! И у Тексас сила воли - она же терпела, потому что держала свое слово! А еще ее никто не может приручить, это только ее выбор! Красный – цвет знати, но она хотела быть не принцессой Тексас, а просто Тексас! А волки страшно выглядят и рычат, поэтому она злая! А почему не убьет... Ей нужны друзья! А почему волки в реальности не поубивали друг друга, если они дерутся между собой? А... они бессмертны! И вообще их много... Они везде! От них нельзя скрыться, они появляются... из ночи... как из дыма! Оборотни! И у них есть император. Цааро. А... А еще Тексас может отвечать цитатами про смысл жизни, она теперь другая! Она родилась первого июня... Сколько ей лет? Неважно, это-же знак близнецы, значит был близнец, наверное противоположный! А еще ее рост – золотое сечение 1.618. А черный и белый – инь и ян, и Лаппланд противоположна ей, поэтому округляем в меньшую сторону! О, еще глаза цвета красного золота, как сечение! Это гармония! А Лаппланд думала, что может откупиться словами про образование для отца, а он ведь ее изгнал, зря она пришла к нему! Но Альберто не смог ее убить – ведь дочку, называвшую его папой, пожалел!” ... Хватит.       Возможно, Лаппланд выставят злодеем – она же не слушается, дикая, и вообще с голыми ногами. Но зло не уничтожает само себя, зло не что-то всегда дикарское, как и добро не галстуки со шляпами. И дипломатичная озабоченность, или “хочу это” не приведет его в чувство. Там нет чувств, ему плевать и все устраивает, “хорошо” меняется на “удобно и выгодно”, приятно из-за наслаждения. Хорошего там нет и никогда не было ни в каком отношении. Разговаривать бесполезно. Зато оно узнает планы, и изгадит в припадке наслаждения. Может и использовать болезни – истерику и непонимание, ради воспитания удобных для использования и эффективных бойцов, губя все хорошее, что найдет. Нужен не баланс, не мир с ним, а меч.       ***       Если бы история была другой... Челлиния сильно любила свою сестру. Челлиния старалась стать сильнее дона Альберто, который не спускал с нее глаз. Лаппланд все-таки научила бы Челлинию саботировать приказы. Та бы не была глуха к плачущим людям, но за ней бы смотрели сильнее. Но... Можно было убить наблюдающих. Мафиози могли быть достойными противниками, отвела бы на них ненависть к мафии, со своим агрессивным удовольствием. Ради того, чтобы дон ничего не узнал. Мало-ли какая фамиглия напала. Лаппланд бы соврала тоже. Все ради сестры Челлинии. И у них была связь с Коламбией. С сестрой можно было-бы поговорить. Сперва с доном, но потом все-же позвали-бы Джулию.       Если оказалось бы, что все зря – Челлиния ушла бы из дома. Сестра могла оказаться целиком и полностью за фамиглию, дед бы постарался. Поджигать дом и соблюдать опротивевшие порядки, будучи непослушной, Челлиния бы не стала. Она бы напала из темноты. Не в свете пламени. Она бы устроила засаду на отряды. Никакой помощи Цааро. Никакого участия в планах. Ее предали – она ушла. Разгромила уродов. Ушла, куда глаза глядят. Эмперор ничего бы не узнал, а далеко – это в Лунгмен, или куда-то еще. Карта мира была интерактивной в Коламбии. Да и ледяной красивый и отчужденный Кьераг, солнечная Сиеста, тот-же Казимеж, что похож на Лунгмен, или жить на природе Сами, с горячими источниками среди ледяных лесов – эти места со своими проблемами, но их там гораздо меньше. И не касаются всех подряд. Она бы жила обычную жизнь. Или можно было уйти в другой город.       Если сестра была-бы за нее, после разговора по душам – она забрала бы ее. Не дала бы в обиду. Устроила бы маленькую войну Сиракузам, уничтожив все отряды. Артс у нее и так был хороший. Поливала бы их огнем, вместо глупой мести особняку – драки же ей нравились. Засада, атака, быстрая и молниеносная. Гранаты, дымовые шашки, и никто бы не выжил от ее мечей. И все в Тексас ведь знали, где достать наемничье оружие. Беспощадный рейд, будто от Растхаммера. И в лимузинах мафии была бы еда на первое время. Резала бы их всех за ее сестренку, на которую напали уроды, опротивевшие своими порядками своевольной Челлинии. Сестра сидела-бы в кустах, потихоньку сбегая в оговоренную точку. Скрытые послания в действии, раз старшая сестра умела. Челлиния своими мечами отвлекла бы все внимание на себя. Светились же ночью не для антуража ненависти и злобы, а просто ориджиниум так работал. Сентименты о таком антураже и вправду не нужны. А о сестре – нужны. Сентименты, будучи воспоминаниями, не могут быть ни в чем виноваты сами по себе, как обьекты. Виноват тот, кто создал такую связку – “престиж и реки крови”, со слезами жалости вспоминая о том, как покинул свои корни, или кровавые скрепы и земляные склепы, ради Коламбии.       Раз Джованна была донной, Челлиния не думала бы о ней именно поэтому, а не потому что замоталась и как-то чудом не увиделась с ней за полтора года.       Цааро бы пообещал вытащить обеих сестер, но сперва заставил бы поклясться. А по его плану – выжила бы Челлиния, и она, увидев предательство того, кто пообещал, в своем характере отомстила бы ему. Потом навсегда бы стала отчужденной, когда он оказался бессмертным, а она потеряла сестру. И Эмперор раздражал бы ее. А практичный подход к действиям дал бы ей возможность вместо разговоров на поле боя – молчать, а вместо криптографии с печеньем – систему кодов на замках. Не зная предыдущий – не откроешь завтра следующий. Проще, чем шоколадные крошки на тесте сортировать.       История была-бы нравоучительная. Но “есть история про наследницу и фракции, а она хотела просто быть Тексас”...       Но получилась не драма, не про трагичное прошлое, а показательная. Предупреждение, но не о том, что бывает за восстание, когда не договорился, а о том, что получается из безразличия и попыток приспособиться ко всему.       ***       У той-же расЧлеллинии был аномальный аутизм – развивался от шести лет до взрослого возраста, вместо детского, похожий на умственную отсталость. Двери быстро надоедали. Лаппланд пугалась всего красного и странного – тоже заметила сходство с Ред. Альберто вертел повадками Тексас, как хотел. Даже Лаппланд было порой сложно понять, где ее миссия не часть манипуляций ради фамиглии, а Челлиния... Просто награды достаточно.       А бессмертные звери, глупо злые на все, традиции пыток в тысячу лет... отвратительно, глупо и даже странно. Как люди не исчезли?       Ред бы не хотела такой семьи.                     ***       - Юная Тексас, смотри, вот что бывает, когда этот человек предает свою клятву. - Кусок человека все еще орал и плакал, истекая кровью. “Заткнись.” - четырнадцатилетняя Челлиния заткнула ему рот, и с отвращением сбросила в реку. Она люто ненавидела быть холодной и бессердечной, от омерзительных слез и криков болели уши. Но она поклялась. Он предал – он раздражал – он, без рук и ног, наконец заткнулся и уплыл на корм рыбам. Наконец-то она доделала, что от нее хотели. И дон Альберто поздравил ее. И ей стало хорошо – ее поздравили, уже не все так плохо и уныло.       Альберто развернулся и посмотрел на свою дочь. Та улыбалась. Из-за дождя было плохо видно, но она улыбалась криво. Уголки губ дергались. “Наверное, ей опять смешно? Бесполезная дочь. Моя гордость...” – подумал дон. Челлиния была сильнее. Она уже могла быстро драться, призывать красные мечи. Силой воли запихивала совесть куда подальше. Правила есть правила. Надоели, но все-же она поклялась. А потом можно присоединиться к ужину. Протекающая крыша будет раздражать тоже, но не так сильно как крик.       Это был обычный гражданский человек, из-за бедности не смогший платить налоги вовремя. Его детей и жену разрезали у него на глазах. Потом его вслед за ними сбросили в реку. Монеты с гербом фамиглии Салуццо – были единственным средством оплаты в Волсинии. В других городах были другие гербы сильнейшей местной фамиглии. Едва беря деньги и используя их, человек попадал в зависимость перед фамиглией. Ведь он уже брал в долг от их милости.       Лаппланд удивилась своей мысли. Почему, даже за пять лет, Сиракузы не вымерли? Она засмеялась. Быстро прикинув в уме статистику смертей на гектар в день, умножив сразу на 22 города, моментально просчитав в уме математическое ожидание хотя-бы половины событий на основе увиденного, двенадцатилетняя девочка поняла, что сам их мир сошел с ума. Математически невозможно. А это продолжалось по крайней мере с 979 года – 103 года. Она заплакала и засмеялась. Она была в истерике. Она находилась среди самовосстанавливающейся, будто грибы, трава или орипатия, душевнобольной популяции людей. После дождя, вправду как грибы. И все пугались ее из-за страшного, уже охрипшего, смеха. Ее старательного безумия перед Альберто. Но не себя самих. Смех для них, в строгих костюмах, с арбалетами и ножами, был неприемлем. Не садизм.       Но потом они, то есть только элита в белых костюмах, покаются в Латеранской кирхе, или купят прощение, если нет времени на это. Не виня себя ни в чем. Это тоже традиция, но Латеран уже надоедал своим влиянием. И Коламбия тоже, поставляя технологии для всего что можно, спасибо Тексас.       Сиракузы хотели быть самими собой, независимость, не важно что Сиракузский язык не существовал - был смесью Лейтанского и Латеранского. А традиции надо было сохранять. Лаппланд смеялась под дождем, взяв мечи. На глаза попался отставший элитный хитман ее фамиглии. Она убила его, но не как обычно рубя мечом, а ударив мечом будто рапирой, каждые несколько десятков миллисекунд соблюдая глубину во время удара, чтобы рана была похожа. Она скажет, что его убил кто-то из Беллоне. Поверят. Старая дружба двух донов пошатнется. Сицилия может тоже поверить, выслать своих цепных псов. Лаппланд понаблюдает, на что они способны. Просто атаковать – самоубийство. Она знала, что она слабая девочка с инфицированными ногами и животом. Она понимала, что может умереть, в отличие от остальных, с самолечением или мечами из ориджиниума.       Лаппланд пойдет и в Латеран. Те уничтожили город вместе со всем населением в пыль, едва одна девушка сбежала из Иберии и не согласилась отстаться в Латеране, и приобщиться к религии закона компьютерного, вместо этого хотев помочь своей семье. Город уничтожили в пыль. Грешниками назвали не тех, кто грешили, а те, кто неудобен. Потом законы подкорректируют, если затронет их самих. Сами же поклонятся капищу из проводников и излучателей, а потом купят прощение.       ***       Прованс была Прованс. Чесала свою шерсть на хвосте. Волки чешут зубами вместо расчески. Не “пытают друг друга, будучи бессмертными”. Она была одна, и сама себе чесала. Мигрировала из Сиракуз, раз там все плохо, прямо как волк. Она, возможно, была снайпером фамиглии – те старались набирать себе хороших бойцов, но это ей не помешало просто уйти. Она пуглива, но не дает себя в обиду, как и волк. Не держится ради хозяина. Не бросается на всех, не самоубийца. Голод может стерпеть, но как найдет добычу - охотится сразу. И с инстинктами все в порядке, как и с рефлексами. Она, возможно, встречала сарказских наемников из Казделя, в два раза прочнее на разрыв, чем Челлиния со своим ускорением с места, - но справлялась с ними арбалетом, стреляя насквозь своей предыдущей стрелы. Проламывая броню. Да и никто из призрачных зверей не смог ее заставить бояться. Она решила помогать всем на своей территории. И убивать бандитов, которые охотились на нее. И она скромно расшифровывает криптографию в уме. И держит карту местности в уме. Так удобно, она наловчилась. А еще она может прикусить тебе нос, Доктор, обдав запахом. Она рада тебя видеть.       Волк. Не просто “запах волка”, как артс Лаппланд. Не голова в треугольнике, символ фамиглии Тексас, похожий на знак “злая собака”.       Каль'цит заметила, что Прованс “выживает из ума” – ведь она не хочет помнить про свою орипатию. Не похожа на Сиракузы. Не хочет унывать и держит себя в хорошем настроении. Не ведет себя как люпо из Сиракуз. Наверное, надо быть реалистом каждую секунду, иначе не серьезно.       Тексас просто не надо злить. На что она не злится – не может сказать. Не планировала, что ответить. Может ли она предать Родос? Да, но ей еще не надоело там быть. Почему надоест? Она не знает. Однажды она встанет, убьет всех на своем пути, и уйдет. Ей надоело, больше нет удовольствия от жизни, и как иначе уйти если мешают идти? Дофамин выгорел, наступил откат. Но она сильнее. И ноги красивые. "И вообще, она традиции чтит."