Часть 1

      Отец покачивался в дверном проёме, дышал сивушно, придерживался за косяк толстыми бледными пальцами.       – Эти твои порисульки бабам оставь. Понятно? – Он смачно рыгнул и сплюнул прямо на пол, на ворох сваленных у его ног измятых альбомных листов. Алёша сидел на стуле ни жив ни мёртв, смотрел, как за шевелящимися варениками отцовских губ проглядывают кривые жёлтые зубы. – Пойдёшь или далеко, или на хер отсюда. – Он пошатнулся. – Времени у тебя много. Нужно тебя отдать на что-то… подобающее. Ветер один в голове. Чёрте что. Приберись тут!       Бормотание медленно стихало, сливаясь со скрипом старых расшатанных половиц. Алёша чувствовал слабость в ногах и руках, а ещё отвращение. За последнее было стыдно, но в то же время и очень горько. Медленно присев, Алёша подтащил к себе испорченные рисунки. Тёмное пятно плевка расплывалось по вскинутой лисьей мордочке. Глаза жгло.       Алёша не собирался показывать отцу ни один из своих рисунков.       Да кто его спрашивал?       Хватит с него, Алёша уйдёт отсюда куда-нибудь, где никто не запретит ему рисовать, и где не будет гадкой сивушной вони, и звона бутылок, и мерзких жёлтых луж рвоты, которые по утрам приходилось вытирать.       Решено, конечно же, решено.       Алёша уйдёт сегодня же ночью, когда отец захрапит. До утра никто ничего не заметит, а утром Алёша будет уже далеко-далеко, он поймает попутку и куда-нибудь уедет – куда угодно.       Рюкзак собирал на цыпочках – всё самое ценное: альбом и карандаши, тетрадь, кисточки, краски. Последние Алёше подарила учительница. Может, она смогла бы забрать к себе? Анна Сергеевна хорошая, самая добрая. Если бы Алёшенька знал, где она живёт, пошёл бы, конечно, к ней.       Плюшевый мишка с надорванным ухом. Его оставлять здесь жалко.       Хорошо бы взять немного еды, но еды в доме нет, да и проходить мимо дивана в кухню Алёше страшно.       Закинув рюкзак за спину, он прокрался в коридор – и едва не взвизгнул, когда ощутил движение.       – Ченя, это ты? – спросил шёпотом, сдавленно. В ладонь ткнулся большой мягкий нос. В коридорном мраке Алёша не мог увидеть умных собачьих глаз, но мог хорошо их представить. – Ты хочешь со мной? – Ласковый язык пробежал по пальцам. – Только очень тихо, пожалуйста.       Ключ удалось провернуть бесшумно, холодный ветер из окна, которое на площадке кто-то оставил открытым, тут же ударил Алёше в лицо. Нужно было взять шапку. Алёша подумал, что быстро замёрзнет, но возвращаться не стал. У курточки есть капюшон ведь в конце концов?       Ченя шла рядом, прижимаясь к ноге тёплым боком, и закутанная в серый платок старушка, которую Алёша встретил в парадной, лишь тяжело вздохнула – где уж было ей догадаться, что это Алёша не собаку идёт выгуливать, что оба они насовсем, навсегда уходят?       Домофон запищал, когда Алёша ткнул пальцем в красную кнопку. Прежде чем выйти, сунул связку ключей в почтовый ящик. Так соблазну вернуться назад подчиниться уже не выйдет. Впрочем, эта предосторожность лишняя, Алёше никогда не захочется возвращаться.       Хлопок двери за спиной прозвучал громовым раскатом. Алёша съёжился, сунул подбородок и нос в стоячий ворот своей синей курточки. Это ничего, это сначала страшно, а потом станет легко и весело.       Алёша же на свободе.       Он брёл по забрызганному оранжевыми бликами снегу, и Ченя семенила рядом, прихрамывая на заднюю левую – хромала с тех пор, как отец швырнул в неё табуретку. Алёша хорошо помнил тот страшный вечер, как Ченя скулила, и как он сам тоже тихо поскуливал от бессилия, обхватив её поперёк туловища и уткнувшись в рыжую шерсть на боку.       Хорошо бы, новый дом был лучше старого.       Или вот… хорошо бы узнать, куда мама пропала. Алёша так часто об этом думал, что у него начинала болеть и кружиться голова.       А ещё он рисовал маму. Может, её портрет на последней странице Альбома отца так сильно и разъярил?       Снегу намело будь здоров, подошвы в нём вязли. Дворники расчистят только утром, а сейчас надо идти вперёд уж как есть.       Алёша не знал, сколько шёл. Просто шёл. Он очень устал, но усталость дороги не могла сравниться с той, которую он чувствовал, заталкивая в урну испорченные отцом рисунки.       Может, утром бы отец раскаялся и извинился? Иногда такое тоже случалось. Тогда отец говорил, что перегнул палку, обнимал Алёшу, делал подарки. Любовь и его раскаянье, впрочем, долго не длились.       Зимой тишина особенная, потому что снег крадёт звуки. Это, наверное, для того, чтобы всем было слышно, как он поскрипывает – такой мягкий и хрусткий…       Алёша окончательно решил, что выйдет к дороге и поймает попутку. Он уже знал, как это делается, видел такое в фильмах.       Ченя покорно сидела у ног, пока Алёша стоял, подняв правую руку вверх. Пальцы окоченели, хотелось сунуть их в рот, но Алёша держался, терпел. Он должен быть сильным и выносливым. Хорошо, что Ченя рядом. Один Алёша бы испугался, а с ней спокойнее.       Редкие машины проносились мимо, не притормаживали.       Может, они просто не успевают увидеть?       Алёша начал махать рукой и подпрыгивать. Так стало теплее, но никто ни разу не остановился. А вдруг они видят Алёшу, но он им не нравится? Хотелось плакать и спать – чего сильнее, Алёша не знал. Иногда тёр глаза, иногда – руки. Он поймает машину и уедет далеко-далеко, в большой светлый дом, и у него будет любящая семья, и никто не запретит рисовать и, может…       Сигнал, свет фар.       Машина возникла рядом, тихонько фыркнула. Кто-то высунулся из окна, лица за шапкой было не разобрать. Нужно действовать быстро, пока он не уехал. Похлопав Ченю по затылку, Алёша рванул к водительской двери.       – Дяденька, а вам сын не нужен?       Из машины струилось тепло, оно манило Алёшу, хотелось поскорее забраться в салон, протянуть руки и ноги к печке.       — Ты здесь откуда, мальчик? Поздно уже. Где твои родители? Где твой дом?       Распахнув водительскую дверь, молодой мужчина выставил одну ногу на землю, подался к Алёше, опершись о колено локтем. Ченя почему-то попятилась, Алёша сжал губы упрямой полоской.       — А нету никого. И дома нету.       Мужчина покачал головой.       — Нет, так не бывает. — У него был красивый голос. — Куда же ты хочешь доехать?       Маленький комочек в горле стал внезапно большим, и пришлось его срочно сглатывать.       — А вы меня к себе возьмите. Я правда-правда хороший.       Мотор у машины заглох и фары погасли.       — Нет, так не бывает, — повторил мужчина как-то изумлённо, быстро оглянулся, понизил голос. — И собака твоя? — От протянутой руки Ченя отшатнулась, тихонько тявкнув. Алёша кивнул.       — Ченя тоже хорошая. Она, правда, хромает, но я люблю её.       Мужчина долго думал, потом резко кивнул.       — Ты, верно, замёрз. Полезай-ка. — И ответил взгляду: — Да, на переднюю дверь, так к печке ближе, теплее.       — А Ченя? Она же друг.       Мужчина улыбнулся.       — И Ченя пусть полезает. Только на заднюю.       Продолжил говорить он, лишь когда машина стала медленно разворачиваться:       — Значит, дома у тебя нет.       Алёша угрюмо кивнул:       — Я ушёл оттуда. Там плохо, я там не нужен.       Вздох прокатился по салону дрожаще. Мужчина мелко барабанил пальцами по красивой ручке переключателя скоростей. На его конце красная розочка плавала в каком-то прозрачном геле, и Алёша, не сдержавшись, тихо спросил:       — А можно посмотреть?       Мужчина отвёл руку, кивнул. Ручка оказалась тёплой и гладкой. Алёша коснулся её быстро, опасливо — тут же отдёрнул пальцы.       — Красивая.       Смех.       — Куда вы меня везёте?       Долгое молчание в ответ, фонари и дорога. Ченя на заднем сидении завозилась, потом её морда появилась над плечом у Алёши, и он поспешил прикрикнуть:       — Ченя, сидеть. Сидеть.       Мужчина наконец отмер.       — Как тебя зовут, Мальчик?       — Алёшенька, — пробормотал Алёша в смущении. Сам не знал, почему сказал так, как звали только учительница и мама — ласково, нежно.       — Алёшенька, — мужчина повторил медленно и сглотнул. Машина мчалась вперёд, набирая скорость. Алёша и сам не знал, почему ему стало не по себе. Справа и слева проносились громады елей, из них то и дело выныривали оранжевые глаза фонарей. Встречных машин становилось всё меньше, мужчина барабанил всё громче.       — Так… куда вы…        ***       — Мальчик в синей курточке, без шапки, с собакой. Собака хромает.       — Оформите в письменном виде, выждите положенное время.        ***       В бардачке отыскались гематоген и термос горячего чая. Чтобы Алёше было удобнее пить, Мужчина съехал на обочину, пристегнул беспокойную Ченю ремнём безопасности, а то она лезла к рулю.       — Я… рисовать хочу. А он злится. Рисунки мои порвал, заплевал. Говорит, что это для баб, — Алёша рассказывал, уставившись на свои пальцы, сжимающие тёмно-коричневую сладкую плитку.       Мужчина кивал и вздыхал, опять барабанил пальцами.       — Здесь озеро рядом… красивое. Вспомнил. Хочешь, я тебе покажу?       — Ночью. В лесу?       — Разве это не приключение? Потом нарисуешь.       — А Ченя?       — А Ченя что? В машине, в тепле подождёт. Она же хромая? Куда ей идти?        ***       — Собаку нашли.       — А мальчик?        ***       — Я капли в рот не возьму! Я больше и капли в рот не возьму! Ты знаешь… он хотел рисовать. Он… рисовать…        ***       Снег был холодный, а небо — красное.       Алёша качался — или это его качало?               Алым на снегу — это как фломастером на бумаге. Но ночью все цвета серые. А снег ворует все звуки.       Кто-то тяжело дышит.       Кому-то страшно.        ***       — Он хотел рисовать. Он просто хотел рисовать.       …       — А кто виноват?       …        ***       Снег забивался в рот, забивался в уши.       Говорят, что под снегом тепло.       Но Алёша мёрз.               Он слышал шаги.       «Куда вы… меня?»               Чудилось: кто-то скулит.               А Ченя-то как же?       С Ченей же так…               Нельзя?