Папирус первый: Любовь, накрывшая с головой

      Эвтиде все говорили: «Беги домой!»       Но ту злосчастную хижину Эва больше не желала называть домом! Нет — слишком много горечи прошлого накопилось там, льющейся обжигающими, горькими слезами.       Она забежала в дом и второпях собирала вещи — одежду и драгоценности, всё, что можно было в первое время продать или обменять.       А потом присела.       Она вслушивалась в тишину стен, в пульсацию в висках от разгоняющегося в крови адреналина, который отдавался в ушах, и вновь позволила слезам скатиться по щекам.       Наставник хотел подбросить её на растерзание охотникам, словно кусок падали оголодавшим гиенам — что может быть хуже?! А если... если про это узнает ещё и Рэймсс? Он обещал сбежать вместе, но что будет, если узнает правду — что оставила глубокий шрам на лице Реммао, его старшего брата? Потеряет ли она его навсегда?       Нет!       Эвтида не желала гадать: вот возьмёт себя в руки, подойдёт к нему и спросит напрямую! Откажется видеть её после или простит — решит лишь сам некромант.       Поспешно утерев слёзы, девушка услышала за окном негромкий шорох.       В миг появившаяся смелость, о которой она ликовала, вмиг улетучилась при виде силуэта любимого. Страх сковывал всё тело: он узнал обо всём случившемся? Пришёл поговорить? Или — отомстить? В голове крутился рой жутких мыслей, но знакомый голос немного притупил их остроту.       — Эва, с тобой всё в порядке?       Подойдя ближе, Рэймсс растерянно окружил. Глаза его сами нашли кровавую рану на левой ладони и разбитую губу девушки, из-за чего тот заметно напрягся.       — Я?.. Да, всё же... — она спрятала руку за спину и отвела взгляд, — а ты себя как чувствуешь?        «Как же рассказать? Как же спросить? Или... оставить всё как есть?»       — Не считая этой охоты — вполне сносно, — пытался шутить Рэймсс, но глянув в голубые глаза, понял, что неудачно. — Есть чем обработать?       Эвтида молча кивнула в сторону столика, где лежали чистые ткани и кувшин с водой. Они присели рядом.       Довольно иронично: у самого некроманта раны на лице не заживали, а всё равно заботился о ближнем.       — Что будет дальше?... — тихо произнесла Эвтида.       — Не вижу нашего будущего иначе, чем как счастливую жизнь подальше от этих проклятых земель.       Он усмехнулся, перевязал тонкую ладонь и, потянувшись, мягко поцеловал в лоб. В тот же момент в нос ударил аромат угля. Эвтида, опомнившись, что вся покрыта им, резко поднялась и направилась к купальне в глубине хижины.       Повернувшись полубоком, жестом подозвала следовать за собой. Повторять дважды не пришлось.       — И кто здесь должен был жить? — пробурчал Рэймсс, с любопытством рассматривая купальню.       — Сестра жреца, вроде.       Достав таз из-под лавки и налив туда остывшую воду, Эвтида намочила тряпицу, чтобы избавиться от золы.       — Так с чем тебе помочь, Неферут?       Скривив недовольную гримасу, Эвтида словно кошка шикнула:       — Ради Бога, прошу... не зови меня так. Лучше помоги мне с волосами.       — Ах, тут такое уютное гнёздышко, — глядя на её копну волос, Рэймсс беззлобно усмехнулся.       — Да, для самого Полиба! Мешаются они вот и…       — Хорошо-хорошо, я понял тебя, — примирительно поднял тот руки.       Пройдясь мокрой тканью по рукам и ногам, Эвтида потянулась к шее — чувствуя не только неприятный холод, но и ледяные пальцы Рэймсса, осторожно перебирающие её кудрявые волосы. Такое спокойствие показалось даже немного жутковатым.       «Можно ли прожить жизнь без рисков и опасности? Возможно ли это для тех, кто уже неразрывно связал себя с чёрной магией?»       Закончив "творить" на голове возлюбленной пышный хвост, мужчина мягко повернул Эвтиду к себе лицом. Та слегка вздрогнула от неожиданности, выдернутая из странного потока мыслей.       — Ты чего?..       — Ничего, — с лёгкой улыбкой ответил он. — просто посчитал, что простой хвост тебе не к лицу. Давай-ка немного разнообразим твоё гнездо, — и, увлекшись, Рэймсс стал что-то "колдовать".       — Чтоб ты знал, я ухаживаю за ними!       Протянув ироничное «да, конечно», черномаг отделил несколько прядей у виска и сделал из них тонкую косичку. И... О, боги... у него, оказывается, столько родинок на лице. Это вообще законно — быть настолько красивым?       Ответа на это не было, а потому, когда поймала взгляд тёмных глаз, отвернулась чересчур резко. Холодная вода помогла остудить пылающие щёки и смыть остатки золы.       Протерев вновь шею и, переходя к ключицам, она попыталась дотянуться до спины, но не смогла коснуться и дальше лопаток.       После пары раздражённых фырканий, Рэймсс, наблюдавший за мучениями девушки, наконец вмешался: аккуратно отняв мокрую ткань, помог снять верхний наряд. От такой инициативы Эвтида растерялась, а на невысказанный вопрос — «зачем?» — спокойно прозвучало:       — Ничего дурного. Всего лишь избавиться от пыли.       Холодая вода коснулась кожи и тонкой дорожкой скользнула ниже — до талии. Эти ощущения вызывали у Эвтиды смешанные чувства: нежность и уверенность в том, что ей не навредят, переплетались с сомнением и страхом.       Рэймсс заметил, как она сжалась, и — сам не ожидая от себя — невесомо коснулся губами края её плеча. Эвтида вздрогнула и вскочила от неожиданности. Пока она растерянно смотрела на него, он тихо, но очень уверенно произнёс:       — Не забывай — обнажённой увижу тебя, лишь тогда, когда сама того захочешь.       «Только когда она сама захочет?...»       Мысль рвано промелькнула в голове Эвтиды, а за ней следом пришла другая: смеет ли она делить с некромантом и горе и радости, после всего, что произошло?       Тревога склизким слоем осела в самое сердце, медленно поглощая в пучину отчаяния, на фоне недосказанности о недавних событиях. И всё же тянуть с этим было глупо. Рэймсс рано или поздно узнает, и лучше уж от неё, чем от других.       Собрав волю в кулак, Эвтида заговорила:       — Рэймсс, я навредила Реммао... оставила шрам, который возможно никогда не заживёт, — произнесла она, почти не дыша.       Она ожидала чего угодно: паники, страха, разочарования…злости. Но едва успела сделать вдох, как услышала короткий ответ — спокойный, почти будничный:       — И?       Всё-таки своим спокойствием этот некромант пугал Эвтиду.       Возможно, потому что он знал, какая участь могла ожидать её, если бы подозрения охотников продолжали расти.       А они не утихали — наоборот, усиливались, особенно после того, как одну из учениц Реммао — Дию — вывели на помост, где публично лишили жизни.       Им нужно было покинуть деревню. Девушка, скорее всего, уже всё рассказала — и о них, и о случившемся.       Но Рэймсс почему-то всё ещё верил брату.       Надежда жила в его сердце: вот-вот они покинут это проклятое место, начнут новую жизнь, и, возможно, старший брат одобрит их отношения. Пусть и со скрипом зубов, пусть с недовольными вздохами — но принял бы.       К несчастью, казалось, что сам покровитель чёрных магов — Бог Сет — отказался делиться с Эвтидой своим благословением.       Если она и не искала неприятностей, то они сами неизменно находили её.       Теперь уже не получится, как раньше, выкрутиться хитрой улыбкой и лестными словами.       Рэймсс надеялся, что брат всё ещё имеет к нему доверие. Несмотря на ошибки, Реммао всегда вытаскивал его из бед, сколько бы раз ни повторял: «Это в последний раз!»       И всё же последним разом стал тот, когда Реммао солгал.       Глядя прямо в глаза, он обманул Рэймсса, сказав, будто хочет обсудить с Эвтидой прошедший заказ в Ибу, — а на самом деле решил расправиться с ней в ту же ночь.       — Ты не испытываешь ненависти ко мне? Злости? После всего произошедшего...       — Отчего же? — мягко ответил он. — Ты защищалась, как любой человек, который хочет жить.       Черномаг коснулся её забинтованной руки, погладил пальцами и добавил:       — Ты чувствуешь вину за это?       Эвтида корила себя?       Они ведь уже давно не были теми несерьёзными учениками из Гермополя, что когда-то хватались за любой заказ, лишь бы выжить и доказать свою силу, получив сухое и небрежно брошенное одобрение наставника.       На сердце вдруг стало легче — легче, чем листья финикового дерева, шелестящие на ветру.       Рэймсс был на её стороне. Он был за неё.       Эвтида потянулась, чтобы поцеловать его — но в тот же миг его вопрос остановил её.       — Скажи лишь одно: сбежишь ли ты вместе со мной сейчас? — спросил Рэймсс, прекрасно понимая, что в лагере все охотники догадываются о том, кто есть кто.       Как же в этот момент Эвтиде хотелось выпалить согласие, но мысли о незавершённом деле и о долге перед самим Сетом, заставили произнести иное, не скрывая грусть в голосе:       — Я не смогу... Исман... Я так и не узнала почему он погиб.       — Вроде не питаешь страсть к некромантии, но так цепляешься за мёртвых, — с печальной усмешкой отметил тот.       — Рэймсс, пожалуйста, поверь! Это действительно очень важно для меня.       — Ясно... Но тогда пообещай мне одно: мы встретимся вновь.       В конце концов нахлынувшие чувства накрыли обоих с головой. Их губы соприкоснулись — внезапно, неожиданно, будто сами звёзды нпозволили им забыть обо всём в эти минуты. Поцелуй был прощальный, полный горечи и одновременно с тем в нём было ни каплей меньше нежности. В нём звучали самые искренние пожелания, невысказанная вера в то, что они ещё встретятся, и немое признание в любви.       Эвтида обвила руками сильную шею, прижимаясь всё крепче — ближе к сердцу, будто желая убедиться: не иллюзия ли это? Не один ли из тех кошмарных снов, что терзали каждую ночь, словно в бреду?       Жар их тел, стеснённое дыхание, обрывки поцелуев на щеках — всё смешалось в одно. На её губах оставались крохотные кровавые следы, и всё же в этот миг не было ничего прекраснее.       Нет, хвала Богам — это не сон. Это реальность. С единственным близким человеком, который у неё остался. На мгновение они оторвались от друг друга и просто обнялись. Дышали прерывисто, чувствуя, как бьются кровь в унисон. Родные, тёплые — они слушали эти удары, еще раз убеждались: все происходящее — взаправду.       Первой заговорила Эвтида:       — Встретимся. Обещаю.       — Обязательно... обещаю, — ответил некромант, мягко поглаживая девушку по спине. — Будут милостивы Боги — увидимся. А если нет, то...       — То что?       Безмолвие окутало помещение, густая, как дым. Рэймсс лишь крепче обнял Эвтиду, но она, наоборот, захотела отстраниться — взглянуть в тёмные глаза и найти там хоть крупицу надежды. Некромант не мог солгать, даже во благо.       Коснувшись руки, украшенной серебряными кольцами, Эвтида сжала их в крепкой хватке.       Не может всё так закончится.       Отчаяние порой толкает людей на безрассудные поступки — на невероятно смелые, безумные и, наверное, до смешного наивные.              Но Эвтида, если начинала глупить, предпочитала делать это до самого конца. «Неважно, что будет потом... сегодня я хочу любить его без страха. С чего начать? Сказать прямо или обойти намёками?»       И она выбрала честность — и дала ему выбор.       Обхватив руками спину некроманта, чувствуя неловкость и жар от взгляда его тёмных очей, приближаясь к самому уху, прошептала:       — Насколько ты задержишься?       — Час, может дольше... хотя...       Эвтида перебила его, слова сорвались сами, прежде, чем она успела их обдумать:       — Что ты сейчас чувствуешь?       — Я? — он улыбнулся краем губ, не до конца понимая, куда ведёт её вопрос. — Может немного тоску, а ты?       — Опьянение...       Эвтида с трудом снова взглянула на возлюбленного. Боялась... вдруг разочаровала? Видя что Рэймсс ожидал продолжения её реплики, продолжила:       — Ты бы хотел провести со мной эту ночь? Здесь и сейчас, — сердце билось неистово, слова путались, произносились через стыд и смущение. — Просто скажи — примешь моё предложение или нет. Хуже нашим отношениям это не сделает...       «Не сделает же, правда?»       Напряжение в теле чувствовалось даже сквозь ткань одежды. Рэймсс хотел было съязвить:       — Не боишься, что охотники нас застанут? — это была забота или попытка уйти от ответа — он и сам не знал.       Помедлив, Эвтида ответила:       — Можем запереть дверцу и окна заставить цветами. Делов-то.       Услышав смешок, она ощутила как ледяные чужие пальцы невесомо скользнули по предплечьям.       — Ты же после этого не сможешь смотреть на меня как раньше...       Эвтида кивнула. Верно — как прежде уже не сможет.       — И я не смогу посмотреть на тебя как прежде...       — Верно, — едва слышно ответила она, опустив голову. «Может, он всё же хотел отказать?»       — Не боишься доверить себя такому, как я? Черномагу, который подписал договор со смертью?       Прижав забинтованную ладошку к щеке Рейса, Эвтида практически безмолвно прошептала:              — Я бы доверила тебе своё тело даже для мумификации.       Это откровение оказалось столь неожиданным, что стало последней каплей, разрушившей всё, что удерживало их от самой безумной идеи за всю жизнь.       Они вновь слились в сладком поцелуе, игнорируя оставшейся солоноватый привкус крови на губах.       Не хотелось упускать ничего.       Эвтида нещадно пыталась снять ожерелье, висевшее на шее Рэймсса, и тогда сквозь поцелуй смазано произнёс:              — Не здесь же нам предаваться страсти? Нетерпеливая ты моя.       В ответ Эвтида лишь кивнула, сильнее обвивая его шею, когда Рэймсс поднял её и перенёс к кровати.       — Вот здесь, — добавил он, опуская её на мягкую постель. — Хочу, чтобы эта ночь прошла в покое и комфорте.       Опустив Эвтиду на постель, сам Рэймсс наклонился над ней, покрывая поцелуями всё, до чего могли дотянуться его губы. От родинки на щеке — ниже к шее, к ключице, порой несильно покусывая смуглую кожу. От открытых плеч до закрытой груди, к которой девушка прижимала его все сильнее. Его ладони скользили по ее телу, очерчивая изгибы ее тела. Воздух становился более удушающим, жарким и, казалось, даже ночной ветер не смог бы погасить огонь, охвативший черномагов.       Поцелуи в живот вызывали легкое щекотание, и вскоре губы некроманта вновь вернулись к лицу Эвтиды — то лаская уголки её губ, то проводя кончиком языка по их контуру. Ожерелье, висевшее на шее Рэймсса, наконец соскользнуло, а вместе с ним ослаб и пояс. Почувствовав, как под одеждой мужчины что-то настойчиво упирается при каждом движении, Эвтида изо всех сил старалась не поддаться охватившему тело страху. Не с ним. Не сейчас. Она не желала испытать рядом с ним ничего, кроме любви. Изредка слегка раздвигала ноги, борясь со смущением, она еще острее ощущала каждое касание — новое, притягивающее, головокружительное. Подтянув Эвтиду к себе, Рэймсс усадил её на колени, предварительно сняв сандалии.       Обнявшись всего на миг, Рэймсс развернул девушку к себе спиной, притянул ближе к груди и поглаживающими движениями опускался одной рукой всё ниже, где копилось напряжение Эвтиды. Второй рукой он обнимал уткнувшись носом в шею, будто пытаясь вспомнить тот чарующий аромат яблока и жасмина.       Она догадывалась что хотел сотворить черномаг. Когда-то она пробовала удовлетворить себя, но, к досаде, те ощущения о которых говорили девушки из храма, оказались не столь будоражащими, какими она их представляла. Только вот пальцы некроманта оказались куда более искусными, изворотливыми, ловкими. Он поглаживал, опускался и поднимался, то медленно выводя круги, то ускоренно касаясь кончиками пальцев её клитора. Чем чаще он это делал, тем чаще Эвтида шумно вздыхала — лишь бы не вскрикнуть, не отпускать эти касания.       Накрыв своей ладонью мужскую, она направляла, где лучше всего ему задержаться, а другой касалась его шеи, локтя, ног — лишь бы за что-то удержаться. Голень немного подергивалась, таз двигался в такт его пальцам. Самым мучительным было то, что, когда казалось — вот он, тот самый миг, от которого живот сведёт в тугой узел, пальцы вдруг перемещались в другое место. Он не доводил до конца. И было неясно — то ли Рэймсс не осознавал, что делает, то ли специально оставлял её в таком ощущении.       В конце концов Эвтида сама довела себя до эйфории, что волнами прокатилась от кончиков ног до груди. Не хотелось останавливаться: пальцы некроманта ощущались там, где её нутро жаждало чего-то большего. Развернувшись к нему в пол-оборота, Эвтида посмотрела в глаза своему партнёру и смущённо улыбнулась. Раз его пальцы могли подарить столько удовольствия, то что же он мог бы сотворить, если бы позволил себе пойти дальше? Эти мысли уже не пугали — лишь разжигали любопытство. Но Рэймсс, почему-то, не заходил дальше. Мучаясь этой мыслью она наконец спросила:       — Почему не раздеваешь меня?       — Обнажённой увижу тебя лишь тогда, когда ты сама этого захочешь.       — Тогда...       Не желая останавливаться ни на минуту, Эвтида сняла с себя льняное платье. Оно скользнуло вниз, мягко упав на пол, прежде чем девушка успела осознать, как выглядит со стороны. Ведь никогда не была из тех, кто следил за модой — ей хватало лёгкого макияжа и базовой заботы о теле. Но сейчас вдруг стало неловко.       Рэймсс же смотрел и замирал: не мог перестать пробегаться взглядом по лицу, покрытому румянцем, по ключицам, подсвеченным факелами, груди, животу, бедрам. Всё было совершенным. Протянув руку, он осторожно прикоснулся к шезму.       — Ты прекрасна, Эва.       Она вздохнула, прижалась и поцеловала — мягко, с нежностью, что граничила с отчаянием. Руки стали смелее, движения — настойчивее, ладони скользили по телу, старались запомнить каждую линию, каждый изгиб тела.       Эвтида встрепенулась, когда мужские пальцы проникли внутрь лона. Смущённо шепнув о кольцах, опасаясь, что они могут поцарапать, в ответ услышала лёгкий смешок. Некромант всё же снял их, подчинившись просьбе. Они негромко улеглись на постель, и Эвтида, неуклюже раздвинув ноги, позволила любимому действовать дальше, всё глубже, всё увереннее…       Рэймсс хотел убедиться, что всё происходящее — не порыв, не случайность, а осознанный их выбор, их общее желание, от которого никто не откажется, когда наступит ночь.       Бьющееся с огромной скоростью сердце девушки хотело столько произнести, но недолго размышляя Эвтида выразилась не так, как ожидала. Огладив ладонями светлые щёки и притянувшись слишком близко, она прижалась своим лбом к его. Лёгкий кивок, непримечательное, но такое важное действие в которое она вложила свою любовь.       Встав на ноги, Рэймсс избавился от последней детали своего одеяния и где Эвтида могла увидеть мужчину, каким редко видят даже самых близких — без маски, без защиты, без тайны. Словно зачарованная, разглядывала некроманта.       В эти минуты он казался ожившим барельефом с храмовых стен — тот, что когда-то создавали искусные мастера, стремясь передать идеальный облик божества.       — Вначале может быть больно, — мягко произнёс он, — но потерпи немного… вскоре боль уступит место совсем иному чувству.       Эвтида, практически незаметно кивнув, улеглась на мягкие подушки, показывая своё доверие. Рэймсс приподнял аккуратные бёдра с почтительным трепетом. Её существо замерло в миг, а затем наполнилось им — неспешно, бережно, преодолевая саму сокровенную преграду. И она верила ему — не просто головой, а каждой клеточкой своего существа, искренне и безраздельно.       Вдохнув полной грудью, она на мгновение прикрыла веки. Казалось, что вместе с Эвтидой замер и весь мир. Она и сама не смогла бы подобрать слов — настолько её ощущения были невыразимы.       Тихий, истомный стон Рэймсса донёсся до её уха, заставив распахнуть глаза. И она увидела его — беззащитного, раскрытого, с внутренней борьбой, на мгновение отступившей перед волной желания.       Но прежде, чем сама успела испустить слово, внутри вспыхнула резкая волна, и томный вздох был приглушён мужской ладонью. Торопливые движения вытягивали из горла сдавленные звуки, а на глазах проступали слезинки.       Потянувшись в полумраке, пальцы Эвы вплелись в чужие тёмные пряди и настойчиво потянули на себя — не в отместку, а как молчаливую мольбу.       Рэймсс, словно во сне, прижимался всем телом, смутно осознавая, что мог причинить дискомфорт, но был слишком опьянен теплом, затмившим всё вокруг. Весь мир неосознанно сузился до стен этой хижины, а всё, что осталось за ними, перестало существовать.       Сейчас это не имело значения. Легко поглаживая локоть, Рэймсс затаил дыхание, ожидая её слова, её взгляда. Напряжение всё ещё витало в воздухе, но он не позволял ему взять верх — терять самообладание с тем, кто был так дорог, казалось немыслимым предательством.       А Эвтида, прикрыв веки, будто прислушиваясь к отголоскам внутри себя, размышляла: стоит ли доверять этому порыву снова?       В ней клокотала досада — но уже не на него, а на собственную неподготовленность. Она мысленно дала себе обещание: подобные мгновения, когда два человека сливаются в одно, требуют бережной подготовки — будто священнодействие, к которому приступают с чистым сердцем и осознанным решением.       Рэймсс предупреждал её, а она — доверилась. Но безмолвно терпеть она не желала. Заглянув в его тёмные глаза, в которых отражалась лишь её встревоженная печаль, Эвтида сдержанно выдохнула:       — Скажи... если мы продолжим, сумеешь ли ты удержать себя в руках?       Некромант прикусил губу и коротко кивнул.       — Обещаю.       На этот раз он поклялся себе — его страсть будет не всепоглощающим пожаром, а ровным пламенем, согревающим, но не опаляющим. Эвтида, тихо вздохнув, обвила его шею руками и прошептала прямо в ухо, горячим дыханием пробегая по коже:       — Тогда... не останавливайся. Но будь со мной нежным.       Они не спешили, растягивая каждое прикосновение. Их поцелуи, легкие и влажные, медленно вели вперёд — к чему-то неизбежному и желанному.       Позже он сел, потянув её на себя и сплетя свои пальцы с её, позволил ей вести. Теперь Эвтида сама задавала ритм, контролировала глубину, её руки то тонули в его темных волосах, то пальцы бессознательно скользили по его спине, покрытой россыпью родинок — будто ночное небо под её прикосновениями. Она прижимала его к себе, вдыхая терпкий запах с его кожи, стараясь запомнить. Она хотела чтоб он осел в её легких тягучей, липкой смолой.       Эвтида двигалась на нём осторожно, почти боясь своей же смелости, но вскоре их тела нашли общий ритм — ровный, глубокий, от которого кружилась голова и темнело в глазах.       Когда накал спал, они лежали на простынях, тяжело и счастливо дыша. Их тела покрылись влажным блеском, руки всё ещё были крепко сцеплены. Он первым нарушил тишину — не словом, а лишь губами, коснувшись маленькой родинки на её щеке. И в этом простом прикосновении было больше нежности, чем в самых долгих клятвах.       — Любимая, красивейшая из всех на свете Неферут!       — Ну просила же не называть меня так.       — Хорошо, хорошо Эме.       Произнесённое им тайное имя уже не заставляло бояться проклятья, наоборот наполняло душу теплом. Вытерев испарину со лба Эвтида искала край одеяла чтобы накрыться и впала в думу. Она стала женщиной, познала близость с дорогим её сердцу мужчиной. Не чувствовала усталости, скорее прилив сил. Хоть с напоминающей о себе слабой болью внизу живота и всё же...       Щёки Эвтиды залились тёплым румянцем, когда она провела рукой между ног. Ничего кардинально не изменилось, разве что прикосновения стали ощущаться острее, а на коже остались едва заметные следы — капельки крови, смешавшиеся с влажным, тягучим жаром, оставшимся от него.       Шутка ли богов, или стечение обстоятельств? Но Эвтида хотела верить, что эта ночь случилась только по их собственной воле. И то, как его тепло теперь навсегда осталось внутри неё, было самым сокровенным доказательством их близости.       — Ты... Как себя чувствуешь, Эва? — спросил Рэймсс, кажется, даже не заметивший её замешательства.       — Хорошо... Уже хорошо, — произнесла та совсем тихо. Прижавшись, уже сидя, спросила:       — Не разочаровался во мне?       — И в чём же боюсь спросить?       — Попросила провести ночь, а сама вон. Спину исцарапала, волосы оторвала...       — Незримый бог, Эва, ничего подобного. Это твой первый раз, извиняться здесь должен лишь я, что сделал больно, — торопливо перебил Рэймсс.       — Но предупредил же? — Эвтида неловко улыбнулась, стараясь разрядить обстановку.       — Предупредил и рад, что доверилась, — наконец подытожил мужчина и подкрепляя свои слова действием, приобнял девушку и крепче прижал к себе.       Спустя несколько мгновений, когда внезапно, тишина, опустившаяся на них так внезапно, как и осознание наступившей ночи, вдруг снова была нарушена разговором.       — В поселении стало так тихо, — заговорила первой Эвтида, словно наконец ощутив облегчение от погони.       — И нам несказанно повезло, — Рэймсс, словно ощутил её облегчение, сам впервые вздохнул спокойнее, даже осознаннее.       — Это да... Уже... скоро уйдёшь? — Эва проговорила это с такой осторожностью, как будто последнее слово заставило бы Рэймсса мгновенно подорваться с места и бежать как можно скорее.       — А хотела бы, чтобы остался? — лукаво сощурился Рэйм, уже предугадывая ответ, но испытывая жгучее желание, услышать эти слова именно от неё.       — Очень...       — Увы, надолго не смогу, но могу быть рядом, пока ты засыпаешь, — его легкий, почти невесомый поцелуй пришелся Эвтиде прямо в висок и мурашки табуном пробежали по её спине к затылку.       — О, нет, — брезгливо ответила Эвтида — сны я сегодня не желаю видеть. Никаких.       — Скажи, зачем же ты отращивал столько лет волосы? — спросила Эвтида глянув с прикрытыми глазами, но ответа не получила — Всё хорошо, Рэйм?       Протянув спросонья согласие, он неожиданно громко зевнул. Поняв, что усталость всё же взяла над ним верх, Эвтида лишь поправила одеяло и вполголоса произнесла:       — Отдыхай, а я буду беречь твой сон.       Сопротивляясь усталости лишь мгновение, Рэймсс наконец сдался и полностью расслабился. Его «спасибо» прозвучало сонным шёпотом в шею. Он притянул её хрупкое тело к себе, заключив в объятия, из которых не было желания вырываться, и почти сразу его дыхание стало ровным и глубоким.       Эвтида приложила забинтованную ладонь к его щеке, ощущая под повязкой тепло его кожи. Закрыв глаза, она утонула в тихом, безграничном чувстве, на которое даже не могла найти слов и просто мысленно повторяла: «Мне так повезло... С этим человеком. С моим любимым Рэймссом». ***       Сквозь сон Рэймсс почувствовал ледяную волну, заставившую его вздрогнуть и сесть на кровати. В кромешной тьме, где давно погасли факелы, а рассвет сообщал о своем приближении, он разглядел Эвтиду — спящую, укутанную в одеяло до самых ресниц. Уголки его губ дрогнули в беззвучной улыбке.       С тихим вздохом облегчения он накинул на плечи второе одеяло и устроился на подоконнике, чувствуя холод камня даже сквозь шерсть. Тихо, почти невесомо, к нему вернулись воспоминания. Они провели вместе ночь. О, боги...       Девушка, с гордостью носившая звание онейроманта, хоть и не постигшая всех его тайн. Остроязычная собутыльница и товарищ по несчастью. Его Неферут, мыслями о которой были заполнены все минуты, свободные от работы...       Сложно было поверить в то, что произошло между ними. Сном это не назовёшь — черномаги видят лишь кошмары. И странное желание кричать об этом на весь мир упиралось в горькую правду: почти некому теперь слушать.       Исман нашёл покой в водах Нила, Дия пала от рук охотников, а родной брат... тот, с кем делил детство, после Фив изменился так, что едва не отнял у него Эвтиду. Ту самую, со смуглой кожей, вьющимися волосами и небесно-голубыми глазами. Ту, что стала ему самой близкой.       Безумие — это когда простая девушка из низов стала дороже крови? С той ли ночи, когда отдалась ему? Или это зрело в нём ещё давно?       Пришла пора всё обсудить и окончательно уйти из-под его опеки. Рэймсс не боялся брата — верил, что тот не поднимет на него руку, хоть и знал её тяжесть. Хотелось понять мотивы его поступков, даже если причина окажется до банальности простой.       Он желал простить наставнику всё, как в детстве, не держать в сердце зла — но и не возвращаться больше. Нужно было сказать прямо, глядя в глаза: теперь их пути разошлись, как два берега Нила. И всё это — ради любимой шезму.       Рэймсс мечтал заслужить безоговорочное доверие и обрести покой в краю, куда ещё не ступала нога охотника. Чтобы заказы приносили достаточно монет для просторного дома у великой реки — места, где можно было бы по-настоящему жить.       Эта мысль согревала сильнее любого плаща. Продрогший ночным ветром, Рэймсс начал одеваться. Надевая последнее серебряное кольцо, он обернулся к Эвтиде. Та тихо сопела во сне, и от этой беззащитности в груди сжималось что-то тёплое и щемящее. Как можно уйти, не простившись?       Тревожить её сон не хотелось, но и уйти без ничего — не мог. Решил оставить письмо. Ночь уже отступала, но солнечная ладья Ра ещё не показалась на горизонте — время оставалось.       Когда записка была готова, Рэймсс аккуратно подложил под подушку, а рядом оставил серебренную серьгу. Легко, как дуновение, коснулся губами родимого лба… и навсегда покинул поселение. ***       Казалось, ничто не в силах прервать сон, наступивший после ночи страсти. Однако...       — Вставай, горе-писарь!       Голос Тизиана, правой руки эпистата, прозвучал так резко, что Эвтида вздрогнула и резко села на кровати. Но крик не умолк.       — Незримый Бог, почему ты обнажённая?!       Охотник в ярости ударил кулаком по столу, и могло показаться, что поползли даже трещины. Едва успев натянуть на себя одеяло, Эвтида увидела, как Тизиан, бормоча что-то о допросе, стремительно покинул хижину.       Такого жгучего стыда она ещё не знала. Сердце бешено колотилось, пока она пыталась собраться с мыслями. В памяти всплывали обрывки вчерашнего: казнь подруги, тяжёлый разговор с наставником… и та ночь с Рэймссом, такая нежная и горькая одновременно.       Глаза переметнулись на пустую половину постели, и на губах прокралась слабая улыбка. Он смог сбежать. Боль от внезапной разлуки пожирала душу, но это было лучше, чем увидеть его на эшафоте.       Ещё одна мысль заставила её содрогнуться — сделка с самим Сетом, покровителем черномагов. Без помощи бога хаоса добраться до тела Исмана было невозможно.       С досадой плюхнувшись на подушку, Эвтида решила продлить покой ещё на несколько мгновений. Но под локтем зазвучал шелест. Письмо. А рядом — серебряная серьга. Хитрый черномаг позаботился о прощании.       Развернув пергамент, с трудом получилось разобрать угловатые иероглифы:       «Если читаешь это — сожги. Эва, я покидаю тебя сейчас, но жду на окраине. Не хочу, чтобы наша история оборвалась этой ночью, когда ты доверилась мне?... Пусть боги будут милостивы. Узнай всё об Исмане, но не ищи мести. Построим жизнь вместе — тихую, мирную, богатую. Близкий тебе, Эме».       Перечитав каждое слово снова и снова, Эвтида по-детски прижала папирус к груди. Рэймсс дорожил ею — и от этого сердце наполнялось необъятным теплом.       Заметив своего сокола — Полиба, чистящего перья на подоконнике, девушка встрепенулась. Ловко облачившись в другой наряд и собрав некоторые пожитки, она вышла из хижины — навстречу испытаниям, что ниспослали Боги.