«Неживое и живое не может находится вместе. Рано или поздно неживое поглотит живое.»

Тгк: калинка,малинка моя Тонкими пальцами царапая бледную, серую кожу на лице, Ксюша дрожит. И дрожь эта похожа на больные судороги сумасшедшего, что всеми силами пытается выбраться, но все бестолку. Она уже давно перестала напоминать здорового человека, это наверное участь каждого спортсмена, но у Ларионовой особый диагноз. Невростеник, псих, просто больная на все части тела. Особенно на те, что отжили свою жизнь до придела, вытерпели все, что можно было и нельзя и скончались в больничной палате Франции.  Гран-при во Франции 2024, второй этап у Ларионовой, третий старт или отсутствие света в конце туннеля. Почему-то, по неизвестным Ксюше причинам, выйти в этот сезон было далеко не проблемно. Даже эмоции, переживания и надвисшее после ЧМ давление не мешали выходить на лёд и показывать свой максимум - шесть четверных. Для начала, как спортсменка подозревала, количество квадов уменьшили, не до минимума, но только четыре было исполнено на первых стартах - Lombardia Trophy и Skate America. Заученная классика, по распрелелению нагрузки, присутствующая почти у каждого спортсмена, но вот свернуть с её прямой пришлось раньше, чем планировали тренеры.  Этап Гран-при ясно дал понять, что вернувшиеся россияне полны силы и азарта соревноваться во всех видах. Уже в короткой новые девочки штаба Тутберидзе выпрыгнули триксель, получили запредельные компоненты и отодвинули Ларионову на втрое место. Безусловно, это сказалось на планах, но прыжки не трогали. В произвольной удалось удержаться и подняться на ступень выше. Далеко не просто было даже просто наблюдать за ними. Наверное, действовало стереотип "у соседей зеленей трава", но Ксюше пришлось всерьез поразмышлять над будущем контентом, перепроверить вероятность четверных у Петросян, что едет на один с Ларионовой этап и естественно тренироваться до полу-смерти. Полу только потому-что Илья приходил в последнюю минуты и вытаскивал с арены, донося до дома. Если бы не он, то да, все закончилось еще раньше.  Все было отработано, выкатано идеально. Программы подходили, как нельзя лучше, показывала их Ксюша тоже достаточно не плохо, да и форма была на месте, за исключением непрерывных... все тех же физиотерапий, без которых выдержать все это было невозможно. Спина.  Ларионова была готова вырезать себе позвоночник, поставить новый, даже металический, но только бы не чувствовать боли при приземлениях и растяжке, только бы ничего не мешало. Она делала, все, что могла: лечилась, пила лекарства, витамины, мазала, закрепляла тейпом, массажировала. Но, как оказалось это было лишь намеками. То, что изменить нельзя - никогда не изменится. Это её судьба, предначертанные вещи, которых избежать нельзя и Ксюша этого не понимала, наивно закрывая глаза.  Разминка перед произвольно началась стабильно без прыжков. Нужно раскататься, повторить вращение, оценить свои и чужие возможности, взглянуть на планы, которые все демонстрировали в первые секунды шестиминутки. Ничего расслабляющего, успокаивающего не встречается, но и нет того, что удивило и напугало. С четверным акселем ничего не страшно, особенно среди женщин. У Аделии горели глаза, а тело с огромной скоростью вкручивалось в четверные. Пятиквадовка, но без трикселя - фирменный контент для штаба Тутберидзе и уж слишком сильно все напоминало Трусову. Забавно.  Она ведь катала на какой-то бэшке, упала с единственного четверного, потеряла форму, а её все равно любят. Только Ксюшу, сделавшая четыре квада назвали старой, неперспективной спортсменкой. Это злило. Очень раздражало. И она была готова доказать всем обратное.  4Lz - пусть и не без иглового удара в позвоночник, но выезжается чисто и аккуратно, под ликование трибун и Романа Александровича за бортом.  Четверной флип, сальхов, тулуп в каскаде с тройным, также выполнены безукоризненно и доходит очередь до вишенки на торте. Квад акселя - единственного в женской одиночке, сложнейшего и опаснейшего прыжка в фигурном катании, который делает "старая, неперспективная" спортсменка.  Секунды хватило чтобы вытолкнуться на огромную высоту и превращаться четыре оборота, но...  все совсем не так, нет.  лезвие из под тела выскользнет, роняя Ларионову на больной, открытый позвоночник, так, что кость коснулась льда в первую очередь и все...  темно. холодно. пусто.страшно. и...больно.  не по-человечески больно.  ... Илья готов был первым рейсом, в первую минуту после страшного падения по трансляции, кинуться во Францию. Обзвонил всех, кого знает, когда перепуганные, занятые девочкой тренеры не брали телефон. Был готов, в тот же момент, вечером, бросится куда угодно, только бы быстрее увидеть Ксюшу.  Его останавливало только не знание. Где, когда, с кем - ничего не знает, и нервы знать не давали. В доме ни одной работающей головы и это сильно сбивало. Татьяна Валерьевна в панике обзванивала всех вокруг, никто не брал трубки, Илья вцепившись в волосы носился по дому от безисходности, хватая все вокруг и закидывая в небольшой рюкзак, а младшая Лиза испуганно наблюдала  за всем. Наконец, все затихло. Голос на другой стороне трубки ответил только спустя час. Когда Малинин разнес весь двухэтажный дом, а его мама бестолку ходила за ним.  Голос женщины дрожал, также, как рука тряслась держа в руке телефон. По другую сторону экрана, заикаясь, находясь в таком же измученном страхом состоянии, был Роман Александрович. Все вокруг него было слишком тихим, словно в каком-то вакуме после недавней суматохи. Он долго мычал без возможности собраться, словно губы того дрожали и не давали выпустить даже одного полноценного звука.  - Она упала на позвоночник, - наконец выпалил тренер, повышая громкость своего голоса, но тут же пропадая.  - Спина, - шепчет себе Илья, ватаясь пальцами за волосы, словно хотел вырвать их с корнем. - Где вы? - уже громче добавил спортсмен, с надеждой на услышанное, потянулся к телефону.  Тишина, только сердце колотится так, что вот-вот разобьется об ребра, и откачивать придется уже Илью, в последствии маму Ильи.  - Нет, Илья, - строго, но одновременно борясь с дрожью, отрезал Скорняков. - Я не скажу, оставайся дома.  - Нет, я не останусь ! - не вытерпел Малинин, перебивая отца.  - Останешься. Здесь от тебя толку нет, только будешь истерить и 0 пользы, а мы в любом случае, как только станет лучше, переедем обратно.  - Папа прав, Илья. - обратилась женщина к сыну и положила руку на его плечо, стараясь спокойно взглянуть в наполненные страхом глаза. - Не ты, не я, сейчас не в состоянии здраво мыслить. Стоит подождать. Возможно, все не так просто, как нам кажется.  - Что с ней? - снова вскрикнул фигурист, сжимая мамин телефон в руках.  - Мне нужно быть честным с тобой, поэтому не буду делать вид, что все нормально и сглаживать ситуацию...  - Что с ней? - ещё более напористо прорычал Илья.  - Когда мы ехали сюда, она потеряла сознание, врачи утверждают, что это от боли, но она все ещё не пришла в себя. - тихо, не скрывая судорог ответил Роман Александрович.  Слёзы появилились на глазах женщины, которые она тут же закрыла руками, а лицо Ильи исказилось в видимых муках.  - Больше они ничего не говорят, сейчас осматривают рентгеном. - продолжил Скорняков. - Но речь идёт об инвалидности.  Ксюша не чувствует ничего. Совсем. Такое ощущение, что она умерла. Всепоглощающая темнота и чернота захватывала все быстрее, и быстрее, все сильнее, и сильнее, добираясь до окровавлного подбородка, душа, убивая Ларионову. Она отравляла. Черной кровью текла по венам и артериям, лопала сосуды, вытекала снаружи на подбородоке и виске. Отрофируемые конечности темнели, синели, пока Ларионова не могла двинуться.  Её приковали холодными, железными цепями к больничной койке. Она видела белые, отвратительные стены, слышала вымораживающие голоса врачей и понимала, что на этом всё. В кровь непрерывно поступали лекарства, бурлящая жидкость кипятила руку, так, что хотелось вырвать её, а ещё лучше зарезаться прям здесь этой иглой. Но она не могла. Беспомощная пешка, съеденная собственным кошмаром, захлебнувшаяся в своих же слезах и проигравшая своей боли и ненависти.  Чернота, заменяющаяся пустотой и ядом. Ядом, что колет кончики пальцев, словно тысяча маленьких иголочек протыкают их. Яд, отрезвляющий, помогающий понять, что все это реальность и твоя судьба, а не страшный сон.  Хочется плакать, что есть силы плакать и кричать, бья матрас ногами, но даже мизинец её не слышит, ей не принадлежит. Она - парализованная, голову держать не может, сваливая её набок и тело задрожало, судорогой  под одеялом. От страха.  - Я думаю, раз Вы пришли в себя, нам нужно поговорить с Вами, - начал врач, сжимая в руках какие-то бумаги и проходя в глубь кабинета, куда Ксюша не могла развернуть голову.  Нервный, помятый стрессом и недосыпом тренер встал в углу, словно боясь подойти ближе. Красные глаза и синяки под ними, встрепаные волосы прекрасно описывали не только моральное состояние Скорнякова, но и вид остальных, наиболее приближены людей, которые не могли быть рядом, как бы не хотели.  - Мы сделали пару снимков что бы понять вашу проблему, - продолжил мужчина средних лет, выходя напротив.  Через пару медленных, расслабленных шагов он оказался напротив и из собственной папки достал ту самую пару, на которую смотреть было страшно. В целом, даже фигура врача, его без эмоциональный голос и безразличие в глазах пугало, ровно также, как факт того, что никто ничего не объяснял, зная, как важно услышать приговор девушке. Но, кажется тренер, знающий её, этого ответа дать не мог. Сам вжался в дверной проем, скорещивая руки.  - Проблема берет свое начало ещё задолго до произошедшего инцидента, - прохрипел врач, начиная размеренно бродить по комнате. - Буду краток. Я смел предположить, что у Вас было падение, равное этому, а может и похлеще, именно она дало тот результат, который мы имеем сейчас.  "Конек вылетел из-под ноги, роняя тело на лёд. На этом всё было кончено" - ЧР 2021 - Это падение дало трещину в одном из позвонков, в следствии, учитывая, большие нагрузки, четверные прыжки, - и покосился на мужчину вжатого в дверь, - как мне сказали, эта трещина разрасталась и дробила позвоночник. Рано или поздно это бы все равно произошло, но падение окончательно перерубило Вас напополам. Это большая удача, что не было открыто кровообращение, иначе Вы бы уже не слышали того, что я говорю. Отделались, как заметили, парализацией.  Дыхание сбилось, губы сжались до крови - это единственное, чем могла шевелить Ларионова.  - Мы связались с врачами Америки, они могут провести операцию, но в таком случае вы будите инвалидом и фактически в вашей спине будут железки. - пожал плечами мужчина, откладывая на стол папку.  - Она не сможет ходить? - в судорогах промямлил Роман Александрович, потерявший контроль и железное лицо давно. - Кататься?  - Вероятнее всего, что касается кататься и прыгать - однозначное нет. - кивнул врач, поправляя собственный халат. - Вы наверное не понимаете глубины проблемы. Её позвоночник разделен напополам, даже если мы заменим раздробленную кость, что уже очень тяжело, то не факт, что имплантат срастется и будет работать, как настоящая кость.  - Нет, - прохрипела младшая, сама неповерившая, что смогла выдавить хотя бы слово. - Нет.  - Но, - протянул мужчина, снова разворачиваясь на тренера. - девочка живучая, я могу предполагать, что встанет.  Илья в корни волос врывается сильнее, нервно стуча стопой по каменному полу, сшибаясь ещё сильнее вниз, словно на него давил неподъемный вес. Малинин не может, не выдерживает. Сваливается напрочь, закрываясь дома в своей комнате и отказываясь выходить на лёд вторую неделю. Илья - не может.  Не может видеть этот лёд, такой белый, блестящий, ослепляющий, что хочется выколоть глаза. Такой жестокий, острый, убивающий чужие жизни. Илью тошнит от чужих, серебряных лезвий, оставляющих узоры на замершом яде, ведь нет в них больше красоты. Никакой. Он ненавидит арену, родной и отаратительный одновременно запах, он ненавидит многочисленные помещения : раздевалки, залы ОФП , хореографии , лёд, столовую. Все то, что когда-то казалось самым дорогим и необходимым стало ненавистыным, мерзким, противным.  Нейтон говорит, что все пройдет. Все скоро встанет на свои места и будет как раньше, а Илья не верит. Он в последнее время вообще ни во что не верит. Как та, что била рекорды, восхищала людей своим катанием и носит титул Чемпионки Мира, сейчас не может пошевелится и прикована к одному месту? Как все может встать на свои места, если вот такое, огромное звено из него выпало и повалило за собой это "всё" ?  Каждый угол, каждый шаг - отражение чужого присутствия, неосязаемая тень светлого прошлого и тягостного будущего. Он же обещал.  Это только начало, - улыбался Илья в номере, когда Ларионова рассматривала золотые медали.  Начало?  Какое нахрен начало?  Если все... ВСЁ закончилось.  Илья должен, дал обещание не убивать себя этими мыслями. Дал слово, что будет жить, как раньше, он обещал Ксюше. И он ходит, словно мертвец по родному дому. Словно призрак, душа, вылетевшая из тела катается, но противится четверному акселю.  Четверной аксель - прыжок, ценой в жизнь.  Каждую ночь он слабеет еще больше, срывается и идёт к знакомому до боли дому, садясь под дверью, как раньше. Раньше, когда Ларионова была здесь. Когда они смеялись, лежа на холодном кафеле, а потом шли спать, ведь нужно проснуться на тренировку. Просыпались...  Иногда Малинину кажется, что это и есть сон. Что на самом деле он спит и все происходящее всего-лишь кошмар, который непременно закончится, когда девочка схватит его руку и вместе с ним выбежит на лёд. Но чем дольше он сидел на пороге, чем сильне сжимал свою же, пустую ладонь, тем сильнее он понимал, что сон - это увидеть Ксюшу на льду, такую, как раньше.  Он приходит к ней каждый день, сидит рядом, рассказывая об уроках. Но обоим понятно, что это совершенно не их тема, и оба просто молчат, боясь произносит два слова "на льду" . Но как-то раз все изменилось.  - Илья, - тихо начала та, резко хватая чужую руку.  У него вид чуть ли не хуже. С каждым разом, все больше, и больше он опускал глаза, боясь взглянуть и увидеть слёзы. Ему больно и совестно, что все это с ней, а не с ним. Прыжок же этот он ей всунул, на соревнованиях рядом не был и внутри все разрывается. - Почему ты тут? - шепчет она, ещё сильнее сжимая ладонь. Он молчит, недоверчиво поднимая взгляд. - Тренировки же, почему ты здесь?  - М-м, я ... это, просто, - мычит Илья, снова опуская голову, так чтобы волосы закрыли мокрые глаза. Но он слабый. Слеза - мерзкая, холодная падает на сцепленный из пальцев замочек. - Прости, прости пожалуйста. Я не могу.  Он дернулся, шмыгая носом, но тут же стер с щек влажные дорожки.  - Не надо, пожалуйста, - хрипит младшая, потянув к себе сгорбившееся тело Малинина, - я до конца своей жизни буду себя винить, если из-за моей ошибки, страдать будешь ты.  Он плакал, как самый слабый мальчик, уткнувшись в холодное, костлявое плечо, исхудавшей девочки. Все это было чертовски неправильно и несправедливо по отношению к ней, но терпение не железное, так же, как эти двоя.  - Какая ошибка, какая нахрен ошибка? - кричит Илья, а Ксюша лишь растерянно прижимает его к себе, чувствуя, как горячая жидкость стекает по оголенным ключицам. - Ты не при чем, это ... это всё из-за того, кто сломал тебе коньки, это он сломал тебе жизнь. Не ты.  Илья отпрянул, поспешно вытирая слёзы, сжимая зубы и скулы из-за нокопившейся злости. У Малинина буря эмоций, он готов упасть на колени и рыдать рядом, и готов бросится, хоть на край земли чтоб уничтожить, стереть с лица земли того, кто стал таким грязным лжецом, играющим не по правилам спротивновного кодекса.  - Ты же знаешь кто, скажи, - зарычал Илья, и вид его переменился , он уже не был слыбым, плачущим мальчиком. Илья стал грубовато-серьезным, пылким парнем.  - Это не важно, - хрипит младшая, лицо которой не могло выражать даже малейшей эмоции. Она изжила всю себя за предидущую неделю. - Важно то, что ты не сдержал свое обещание. Вся эта ситуация не должна касаться твоей жизни.  - Как она может не касаться, если ты в ней находишься, - снова разозлился Малинин.  - Не знаю, но ты мне обещал, что это не повлияет на твою карьеру, - Ксюша вцепилась в одеяло, привычная волна холода окатила её вдоль спины так, что та дрогнула.  - Я не могу без тебя, - Илья поджал губу, словно маленький обиженный мальчик и наклонился. - Я прихожу, тренируюсь, но все это бестолку.  - Когда все будет хорошо, я приду, но неужели до этого момента, ты не можешь хотя бы постараться. - она поднимает брови, что явно говорило о разачаровании в Малинином и Илья тяжело глотает.  - Я стараюсь, я делаю, но к финалу я не готов, это - факт, - пожимает плечами Илья, и снова этот безнадежный, но честный взгляд.  - До финала еще есть время, соберись, поднажми, - и кулаки у неё на автомате сжимаются, приударяя старшего в плечо, - скидывай мне видео, пока я не пришла.  - А когда придешь... - он сжался и с нескрытым желанием услышать об возвращении взглянув на Ларионову.  - Как раньше не будет, и ты, и я знаем это, - выдает Ксюша, когда спортсмен напротив обернул девичью кисть своими руками.  - Все будет хорошо, - улыбается старший, поджимая верхнюю губу.  - Илья, рассказывай мне про фигурное катание, ладно? - на прощанье шепчет Ксюша, прежде чем теплые губы фигуристы коснулись виска.  - Конечно, до завтра.  Не долго Илья мучался, не долго игнорировал беспокойство матери о его самочувствии, тренировках и не долго возмущал Ларионову, которая видела тяжелые четверные на видео и не узнавала Илью.  Подарок на предстоящее день рождение, огромный призент в виде выходящей из дома Ксюши. Слишком многое поменялось в её жизни с Гран-При во Франции. Она настрадалась, наплакалась, натерпелась и соскучилась по тому, что потеряла навсегда. По льду, конькам и четверным прыжкам, во время которых весь мир замирает, затаив дыхание. Слишком многое изменилось, чтоб пройти незамеченным и не наложить свою печать на мутных, зеленых глазах, ещё более худощавых руках, истыканных шприцами с капельницей. И теперь Илья все прожил по-настоящему, полностью погружаясь в то, что девочка прожила два года назад на ЧР и закидывая сверху эту , бесспорно трагедию.  Ларионова никогда не была абсолютным авторитетом, и в рейтинге ISU она вторая, чего многие не знают, но у неё было будущее. Было. В него верили многие, даже те, кто был неуверен в настоящем, но видя хорошую физическую форму для 19-ти спортсменки, то как легко она приземляет квады и аксель в их числе, нельзя было подумать по-другому. Это падение, эта травма, её карьера, несущая, как оказалось, этот перелом ещё с Олимпийского сезона, была намного темнее и запутаннее, чем казалось на первый взгляд.  Ксюшу никогда не оценивали на 100, у неё всегда было много недостатков и нехватающих десятых до первого места. Но когда весь мир увидел страшное падение, а затем ещё одно, но на руках тренеров, а потом заключение врачей, снимки скелета, историю, тайну, то он посчитал своим долгом поддержать. Печатал кучу постов с пожеланиями, извенениями, благодарностями, которые девочка почти не смотрела. Специально проматывала все, что имело её имя или облик, так, как большинство имело одни и те же слова. Жалость. И тогда бывшая спортсменка понимала, что это конец, что все закончилось, закрылось занавесом и погас над ней свет. Этого боялась она, боялся Илья и боялись тренеры, чательно контролирующие, что читает не их спортсменка, не их коллега, а получается никто.  - Моя девочка, - женщина руками прижимает к себе, чуть ли не открыто плача на чужом плече.  Больно, очень больно. Ножи впиваются в легкие, прокалывают посясницу, закрепленную тугим корсетом, добираются до кончика носа, насильно вытаскивая из Ларионовой слёзы. Она никогда не видела Татьяну Валерьевну такой - слабой перед собственными чувствами и эмоциями, с синяками под глазами и поседевшими волосами.  Тогда разрыдались обе, не скрывая ни горечи от произошедшего, ни расслабления, что наконец встретились не в стенах больницы, а на их родном, привычно месте. - Расскажи мне, как ты, как ты себя чувствуешь, что ты чувствуешь, - взмолилась Малинина, слегка отпуская младшую, поспешно вытирая слёзы с глаз.  - Я не знаю, - у неё хрипотца сначала предложений стала обыкновенной вещью, но она не могла привыкнуть к своему болезненному виду. - Я ничего не чувствую, совсем.  - Пойдешь со мной? - с надеждой спрашивает тренер, округлая голубые глаза, как это делает Илья. - Я на лёд, сейчас тренировка в твоей группе. - она не говорит "бывшей", не просит остаться здесь и Ксюша путается. Может женщина хочет сгладить, сделать вид, что ничего не произошло , но это - невозможно, или хочет напротив привить к ней новый интерес ? - Хочешь?  - Да, конечно, - губы сами неосознанно отвечают на вопрос, без хрипоты и безразличия, а с нескрываемым восторгом и жаждой увидеть лёд. - Илья же придет?  - Он, думаю знаешь, совсем другой, - потемнела Татьяна Валерьевна, - сам не свой ходит, как зомби. Мы не настаиваем, он если хочет - приходит, нет - нет.  - Он готовится к финалу, или снялся? - с живым интересом произнесла девочка, проводя рукой по ноющей пояснице.  - Готовится, заявлен, но не знаю, что из этого выйдет. - пожимает плечами женщина. - Он тебе ничего не говорит?  - Нет, он старается не говорит со мной о тренировках, - смутилась девочка, провожая глазами бегущего в коньках ребенка.  - Он боится сделать тебе больно, - кивает тренер, - это очень тяжело, все понимают, когда в один момент твоя жизнь полностью разрушается.  Ларионова застыла. Никто до этого так прямолинейно с ней не говорил, что её раздражало, но вдруг слова женщины попали в самые больные места. Нажали на шрамы, на подбородке и на виске, полученные тогда же при падении. Ксюша держалась, старалась держаться, но глаза снова намокали.  - Эта тема, как и лёд, как и все, что ты прожила - оно для тебя больное, - Малинина поджала губу, аккуратно проводя рукой по плечу, словно боялась разбить фарфоровую фигурку. - Ты сама знаешь. Рано или поздно вы поговорите, вам придется, так как, твоя жизнь связанна с фигурным катанием , и связана с жизнью Ильи, но пока, он дает возможность крови засохнуть, сбавить скорость течения. - пальцы коснулись спины, сквозь плотную ткань толстовки и жилетки, но Ксюша эта почувствовала, - Иногда, другие люди лучше знают, как нам будет лучше, особенно близкие и нам нужно им доверится.  - Ксеня, - вскрикнул Илья и застыл, как вкопанный стоя за спиной младшей.  Огромные, соленые капли, напоминающие жемчужины упали с глаз девочки, который раз. Её ударило, ушибло током так, как не било никогда и она тоже замерла, лишь слегка раздвигая руки, пока губы дергались в ненормальной, больной улыбке.  Это тяжело, стоять и ждать. Ждать когда все изменится, когда за секунду все станет добрым, светлым и арена, жизнь окрасится другими, яркими цветами снова.  Илья не может, не может ждать, не может терпеть и силу с трудом рассчитывает, прижимая хрупкое, поломанное тело, которое два месяца назад приговаривали к парализации, к себе, хватаясь трясущимися руками за длинные, потерявшие свой блеск, но не красоту волосы и спину, которую почти не касался. У Ильи слёзы текут, чуть ли не сильнее, чем у остальных, но он улыбается. Такой страдающей, уставшей улыбкой, что хочется выколоть себе глаза. Он смеется в ухо, носом проводя за ним, чтоб почувствовать родной, любимый запах и прийти в себя после долгой комы. Его губы мажут по шее, не целуют, а проводят по ней, увлажняя все больше, и больше места. Затем целуют щеки, нос, лоб, глаза, губы, не разбирая, но чувствуя соленную влагу, льющуюся крупными каплями с прекрасных, дарящих жизнь глаз.  Слёзы смешивались, капая вниз, на пол, или на общую одежду, не высыхая, а напоминая, про все, что осталось в прошлом. Илья шепчет, как заболевший "Ксюшенька, Ксюшенька" , и не скрывает это, а готов пред всеми заявить, что его индивидуальная болезнь носит такое красивое имя, которое хотелось произносить.  - Ты пришла, - жмется лбом ко лбу Малинин, крутя в руке чужой локон,  - спасибо, родная. Спасибо большое.  - Я всегда буду приходить, - шепчет Ларионова куда-то в губы, накрытые Ильиниными, горячими, сладкими.  .... У Ильи все сбалансированно, все у него идиально сложенно в одну, красивую и приятную глазу массу: сложные прыжки - квады, выполненные так, словно ему это ничего не стоит, красивые, эмоциональны программы, которы подошли, как нельзя лучше и Илья смог их прожить и привлекательная, симпатичная внешность. Её хотелось рассматривать, хотелось трогать и изучать, что Илья всегда разрешал делать, довольно ухмыляясь. Малинин был приятным не только на внешность, у него очень интересный , переменчивый характер, словно жило в одном теле два человека. Милый, светлый мальчик, любящий прыгать и делать что-то новое, неузоченное. Ребенок, открытый всему миру, добрый, готовый помочь Илья. И был взрослый, напористый, пылкий парень, с ярко-выделявшимися скулами, глазами смотревшими на Ксюшу с странным, незнакомым им обоим давлением, словно чего-то ждал.  Но человек, катающий "Running" на льду - был выражением первого. Программа, как и её задумка понравилась Ларионовой сразу. Начиная музыкой, что волновала душу и заставляла сердце биться в биты, заканчивая самыми мелкими деталями, которые показывал Илья. Как смотрел на лёд, на тренерскую скамейку, как ожил на глазах у всех и выпрыгнул все, как это делает только он. Легко, просто и технично. Он улыбается после проката, даже смеется, и тренеры удивленно переглянулись, переводя взгляд на сидящую, как вкопаную Ксюшу.  Она безумно рада за Илью, счастлива, что у него всё хорошо, но, кажется, только сейчас она стала понимать, что перестала дышать. Она сидит, мерзнет, и рвотный позыв застрял в горле. Она - не Ксюша. Ксюша осталась на льду во Франции, упав с квад акселя, потеряв все, что могла за одну секунду. Она потеряла жизнь. Больше не прыгнет на льду ни один прыжок, в целом не выйдет на него. Умрет, наблюдая за тем, как кто-то родился на льду, приземлит этот четверной аксель в неё на глазах, словно издеваясь.  - Все нормально? - спрашивает Малинина, проводя рукой, по плечу. - Может уйдешь?  - Нет, нет, - отмахивается девочка, снова поднимая глаза на подъезжающего Илью. - Я... м, нет, не могу.  Руки сцепились, голова откинулась назад и пар выпустился из-за рта вместе с слышным, тяжелым выдыхом.  Ларионова старалась, боролась с собой, терпела и приходила на каток. Блестящая крошка снега встречала её жестоко, медленно заражала ненавистью к себе и своему телу, вбивала в голову вину, скинуть которую было не на кого. В конце концов, она должна выиграть свою жизнь, победить и торжественно поступить на её легкие ногой, придавливая собственным весом. Ларионова сжимала зубы, ломала пальцы и горло начинало болеть от вечно сдержанных слез, которые так никто и не увидел, кроме Ильи.  Илья, к счастью или к сожалению, был с ней всегда. Ни на секунду не оставляя одну, наедине с ненавистью, болью и страхом. Он всегда слушал и никогда не просил не плакать, напротив иногда подставля плечо, просил об этом. Илья был всегда и везде, невольно становясь частью той субстанции, что находилась вокруг Ксюши и была убийственна для живых людей. Была опасна для светлого, доброго Малинина, который все больше, и больше, по мнению бывшей спортсменки, нуждался в такой же поддержке, помощи и радости за его успехи, которые, как ни старалась девочка, но выдавить из себя не могла. И дело было не в Илье, из-за которого Ксюша хоть как-то напоминала живое существо, когда обнимала, касалась губами щеки и носа, но не губы. Боялась. Боялась, что яд, который тек по её организму вместо крови переберется к нему. Дело было в том, что она вообще ничего не чувствовала кроме переодически ноющей боли в спине, ненависти и страха. Но врала, очень хорошо врала, когда говорила - "все в порядке".  Ларионова, словно специально несла себя на пытки, когда каждый день, по два раза садилась на тренерскую скамейку, облокачивалась об перегородку сзади и смотрела за тренировкой. Или замечали все, но молчали, или понимала только Татьяна Валерьевна, которая старалась разговаривать на разные, не касающиеся льда темы чтоб отвлечь. Могла рассказывать про новый рецепт, про цветы, недавно посаженные, и вообще порой несла полный бред, не похожий на мудрую, строгую женщину.  Они дожили до финала Гран-При, на который Ларионова, издеваясь над собой, поехала тоже. Здесь все было в разы хуже. Нет болтающей Малининой, нет родных стен арены и страна та, в которой Ксюша умерла. Много давящих событий налегло вместе и выкарабкиваться было почти-что невозможно. Илья на тренировках, во время которых чуть ли не все арена считала нужным подойти и начать стандартный диалог.  - Как мне тебя жаль, выздоравливай, все будет хорошо.  И снова:  - Мне тебя жаль, но ты молодец, хорошо держишься.  И вскоре, полученная оргазм, в виде режущей глаза боли, когда слёзы сдержать было нельзя и они сами катились с глаз, уходила, выбегала со льда и катка, укрываясь в тихом, холодном номере. И плакала, долго - долго плакала, пока не заканчивалась тренировка. Тогда она снова сжимала челюсть, вытирала глаза и шла на лёд, слушать радостные рассказы об удачных прыжках и четверном акселе.  Терпение не железное и удача часто не разворачивается лицом, а ставит подножки, роняя в грязь. Так, Ларионова встретилась с Луной, улыбчивой, светлой и готовой сказать "мне тебя жаль". Но этого, на удивление Ксюши, не случилось.  - О, наконец увиделись, - улыбается Хендрикс, утягивая, дрожащее тело к себе. - слышала, что ты приехала, но ни разу не видела. Как дела?  - Н... нормально, а у тебя? - шмыгая носом, спрашивает младшая.  - Да вот, тоже сойдет, подробности, я думаю, тебе не интересны. - отмахивается бельгийка, а Ксюша ищет глазами выход. - А ты чего уходишь, тренировка мужчин же только началась. Там Илья.  - Я не ухожу, - врет бывшая спортсменка, - я так прогуляться, а то холодно.  - А на улице теплее? - но старшая оказалась умнее, словно сразу знала на чем ловить младшую. - Ладно, понятное дело, что тебе сложно смотреть на лёд и на все наши лица. Но Илья... - остановилась девушка и осматрела бледное лицо напротив, - он же катается, он счастлив. Как можно находится рядом живому и неживому, если неживое непременно поглотит живое?  - Что? - снова дрогнула девочка, тихо, испуганно произнося вопрос.  - Прости, надеюсь ты правильно меня поймешь, но мы с Ильёй дружим достаточно давно. Я знаю какой он энергичный, живой и радостный, особенно когда катается. - кивнула бельгийка, - я люблю вашу пару, я за вас, но открою тебе глаза. Ещё немного и ты превратишь его в памятник, каменный памятник. Да, ты стараешься интересоваться, приходишь на лёд, на тренировки, но ты думаешь, что Илья не заметит, как тебе больно смотреть на него, здорового, прыгающего ? Он же сделает, что угодно чтобы стать таким же, как ты.  - Я... я думала, что у меня получится, - мычит младшая, роняя лицо в ладони. - Я правда за него радуюсь, честно.  - Я верю, конечно верю, но ты не можешь контролировать появление своих эмоций, это невозможно. - шепчет старшая, снова утягивая в объятия.  Эти слова эхом встряли в извилинах мозга. Они снились, появлялись просто так из неоткуда, когда причины на это не было и все было хорошо. Хорошо - удобно - спокойно - светло - не страшно - с Ильёй. "Неживое и живое не могут находится вместе. Рано или поздно, неживое поглотит живое". Да, это правда. Чистая правда. Ведь, когда Илья радуется победе, показывая в раздевалке золотую медаль, получая аплодисменты Чена, Мэрайи, то Ксюша с каменным лицом наблюдает за этим. Золотая, с обсолютно чистым прокатом. И даже сейчас, Малинин думает не о выиграше, а о Ларионовой.  - Ксень, ты как? Не болит спина? - присаживается Илья на корточки, параллельно целуя, быстро, по своему в губы, и вешает золотой диск на шею.  - Илья, - строго отрезала девочка, - потом поговорим, - и руки её резко сорвали с себя нагруду, когда она взлетела и направилась к выходу.  "Живое и неживое не может находится вместе. Рано или поздно неживое поглотит живое"  Лампочка в коридоре горела слабо, ещё немного и погаснет так же, как Ларионова - спортсменка. Духота и запах, принадлежащий этому катку быстро добралась до пульса, когда Ксюша выдохнула.  - Прости, но нам надо расстаться, разойтись, перестать общаться и больше никогда не видеться, - выпаливает Ларионова тут же сжимая губы из-за подходящих слез.  "Неживое и живое не может находится вместе."  - Почему? Что случилось? Я что-то не так сделал? Прости, прости пожалуйста, я очень старался , честно, но...  - Нет Илья, ты не при чем. - дрожит младшая, и голос её срывается к хрипоте, снова - и снова внушая себе, что так правильно.  "Рано или поздно неживое поглотит живое."  - Так тебе нужно. Так будет лучше. - опускает голову Ларионова, роняя холодные слёзы.  - Кому лучше? Мне? - глаза Ильи расширились, он судорожно схватился за рукава куртки, пытаясь ухватится глазами за мокрые глаза девочки. - Мне будет лучше, если ты уйдешь?  - Да, я не справляюсь, - шепчет Ксюша, боязно поднимая голову.  "Неживое и живое не может находится вместе."  - Я честно рада за тебя и мне нравится смотреть, как радуешься ты, но ... я не хочу портить тебе жизнь, не хочу что бы ты возился со мной, успокаивал, когда хочешь отдохнуть после тренировки, разговаривал, когда хочешь порадоваться выигрышу, я не хочу делать тебя неживым, - вскрикнула девочка, полностью опуская глаза.  Илья молчит, не дышит, не шевелится. Уже неживой? Опоздала или сейчас своими же руками задушила его - самого близкого в мире человека?  Но он отмирает, руками пробирается к шее и спине, прижимая к себе. Он целует, часто и без перерывов сначала затылок, потом лоб, щеки, нос и замирает на губах. Ему не страшно, он напротив старается сильнее, глубже и ярче ощутить яд на своих губах. И Ларионова - жертва своего тела отвечает так, словно это вода во время жажды.  - Из живого нельзя сделать неживое самостоятельно, а я обещаю, что сделаю из неживого живое… - сквозь поцелуй шепчет Илья.