silver moon

      Деревянная мебель, дорогие ковры, мужчины и женщины в официальных костюмах. Лицо рецепциониста — приветливо-равнодушное, он еще не знает, что с ней здесь будет. Пока что он смотрит на нее так же, как и на всех остальных людей, которые оказываются здесь.       Но она знает. Поэтому ходит по лобби отеля, рассматривает людей и картины на стенах. Смотрит на люстру, излучающую теплый желтый свет, и все это кажется ей искусственным и совсем не настоящим, странный стоп-кадр из черно-белого фильма или набросок картины, которая так никогда и не будет закончена.       Ей хочется убежать от самой себя, но по физкультуре у неё всегда были плохие оценки, поэтому она опускается на пол прямо к белой собачке, которая смотрит на нее заинтересованным взглядом, как будто знает — что-то обязательно произойдет. Это понятно даже собаке, но непонятно никому из людей в этом здании, они радостно заселяют их в один номер и забывают об этом в следующую секунду. А она будет помнить об этом вечно, это то самое воспоминание, которое она будет видеть во сне снова и снова, от которого невозможно сбежать. Вот она — эта точка, разделяющая жизнь на «до» и «после».       В номере отеля ее встречает всего одна кровать. Она не задает вопросов и не поднимает брови в удивлении — сомнений ведь и быть не могло. Семейная близость и экономия бюджета, слова заранее звучат у нее в ушах, она первая путешественница во времени, но этот секрет останется с ней навсегда.       Она не смотрит ему в глаза и садится на кресло в самом углу, как будто все еще хочется верить, что чем дальше, тем безопаснее.       Он снимает с нее туфли и стягивает носки, и это хуже, чем раздевание. Это снятие с нее слоев кожи, чистка луковицы, пока от нее не останутся одни нервные окончания и скелет. Вместе с одеждой он стягивает с нее всю ее жизнь, совершает самое большое ограбление в истории, и она знает, что полицейские уже давно расстреляны.       Он оставляет ее в номере одной, как оставляют мариноваться мясо перед тем, как его кладут в духовку. Дрожащие руки и покрасневшие от перенапряжения глаза. Ей хочется собрать всё, что есть в этой маленькой комнате и придавить этим дверь. Почти баррикады, холодная война перестала быть холодной, скорее спасайтесь и прячьтесь в окопах, враг совсем рядом.       Она чувствует его тяжелое тело на прогибающемся матрасе и теплое, едва различимое дыхание рядом с собой. В ее мечтах он та самая собака, которая пришла к ней, потому что боится спать в одиночестве. Она почти чувствует твердые подушечки лап и мягкую шерсть под своими пальцами. В ее мечтах она все еще одна в холодном номере отеля, спящая в серебряном свете луны, а странное ощущение чужого присутствия — сонный паралич, лишающий ее возможности вздохнуть и пошевелиться, оставляя ее лежащей в трупном окоченении.       Он целует ее вместо «доброе утро», и ее искривленный рот — почти маска итальянского театра. Она не говорит ни слова и только думает о Боге, хоть и ненавидела ходить в церковь. Поэтому она и знает — Бога нет, и закрывает глаза, желая стать Богом самой. Думает о бескрайних полях, о голубом небе, об автотрассах, разрезающих карты в причудливых формах, о ванильном мороженом и белой-белой собаке. Не зря говорят: Бог везде и всегда.       Он окутывает ее целиком, как окутывает дорожная грязь после дождя и липкий полупрозрачный мёд. Смываешь их водой и мылом, трешь мочалкой до крови, и даже когда кожа становится красной от раздражения, ты знаешь — нужно тереть еще. У нее ни мочалки, ни мыла, поэтому в ванной она смотрит на себя в зеркало и думает: «Это правда все еще я?».       И даже когда она садится с ним в машину, и он давит на газ, она знает, что из этого места уже не уедет никогда. Все ее жизнь впереди — гротескное Лимбо, из которого выбраться невозможно по определению. Поэтому она просто покупает журнал на ближайшей заправке и смотрит на проносящиеся мимо поля. Те, которые она так и не покидала.