1834

Декабрь 1834   В большом зале Зимнего Дворца пик веселья достиг своего апогея. Гостям удавалось насладиться беседой, найти партнера или партнершу  для танца и познакомиться. Наконец-то мирное время  после событий двадцатилетней давности позволило проводить такие чудесные вечера, и они действительно происходили все чаще. Голоса разговоров, разлетаясь по стенам дворца, наполняли пространство своим звучанием. Сегодня проводился пышный бал по случаю победы в войне с французами тысяча восемьсот двенадцатого года. Российская империя в те тяжелые годы понесла огромные потери, и ей нужно было определенное количество времени, чтобы оправиться и как следует отметить это торжество.    На балу собрались все, от мала до велика: юные дворяне и дворянки, молодые офицеры и ветераны той самой войны.  Но ключевой фигурной сегодняшнего вечера была Романова Александра Петровна. Гордая и независимая, холодная и рассудительная - статная столица Российской Империи. Чиновники и молодые офицеры всегда хотели задержаться в ее обществе подольше, обсудить внешнеэкономическое состояние России или предложить ей свою руку и сердце.   В противоположном углу зала стоял Михаил и смотрел на то, как один генерал в учтивом поклоне протягивает Александре руку в белоснежной перчатке с предложением станцевать с ним французскую кадриль, на что та лишь невесомо кивнула в отрицательном жесте и сделала пару шагов в сторону, всем своим видом демонстрируя явный отказ.   Отпивая пузырящуюся золотистую жидкость из прозрачного бокала с изящной ножкой, он думал о всяком.  А именно: о том, что после своего героического самосожжения начинаешь относиться к жизни проще. Когда смотришь на этот мир совершенно другим взглядом примечаешь очень много интересных вещей, например:      1. У нее безумно красивые серые глаза. Еще лет сто назад он бы сравнил их с отвратительным смрадным болотом. Сейчас же он тонул в этих прекрасных очах, которые сравнятся с дождливым летним небом над крышами Санкт-Петербурга, с бушующими волнами финского залива или с самыми драгоценными алмазами.      2. Ее сегодняшне платье прекрасно открывало ему вид на о Господи.. ее тонкую белоснежную шею и хрупкие (исключительно на вид) плечи, несущие на себе гордое звание суверенной столицы России.    3. Ее гибкий стан, облаченный в плотно затянутый корсет. Ах как же ему хотелось положить свою руку ей на талию, и повести ее в вальсе по бальной зале.    Сегодня она была поистине прекрасна, впрочем, как и всегда. И она это знала. Вокруг нее всегда вилось много иностранных столиц, желавших связать свою жизнь узами брака с юной северной столицей. Одной из таких был ненавистный Михаилу Гельсингфорс, который в этот момент проявлял знаки внимания в адрес Александры, не забывая метнуть в Москву насмешливый взгляд. У последнего от такой наглости глаза на лоб полезли. Нет, он не ревновал. Это чувство недостойное первопрестольной столицы великой державы. Глупо испытывать ревность к тому, кто тебе не принадлежит. Но какое-то липкое, вязкое чувство, не позволяющее ему спокойно смотреть  на эту картину, отдавало тянущей болью где-то глубоко в груди.       Поставив фужер с недопитым шампанским на поднос мимо проходящего официанта, мотнул головой, отгоняя все дурные мысли, Московский стремительным шагом направился к беседующим о чем-то Романовой и Гельсингфорсу, не забыв гордо поднять голову.  Уже подойдя к своей цели, он нацепил на себя самую обворожительную улыбку из его арсенала. Аккуратно взяв руку Северной столицы, облаченную в белоснежную шелковую перчатку, он поднес ее к своим губам. И прежде чем оставить на ладони Саши невесомый поцелуй, он произнес:          — Александра Петровна. Выглядите сегодня обворожительно. Позволите присоединиться? Вэйно он удостоил лишь слабыми кивком в знак приветствия.         — Михаил Юрьевич, рад видеть Вас в добром здравии, – это звучало почти искренне, ладно, Миша сделает вид, что поверил. Санкт-Петербург же в этот момент отходила от легкого шока. Она немного смутилась от такого жеста со стороны бывшего наставника, но виду не подала. Ее щеки каким то магическим образом даже не покраснели. Быстро собрав себя в кучу она поспешила продолжить диалог:           — Да, Михаил Юрьевич, мы  как раз обсуждали недавнее представление балета в большом театре, которое мы вместе с вами посещали на прошлой неделе, —Сашенька заметно оживилась, видно, беседы со своим наставником, хоть и бывшим, приносили ей чуточку больше удовольствия, чем разговоры со столицей Великого Княжества Финляндского.  Михаил Юрьевич же, в свою очередь, заметив положительное изменение в Александре Петровне, решил не тянуть кота за хвост и как можно скорее взять ситуацию в свои руки.  В прямом смысле:         — Позвольте украсть у вас Александру Петровну, — Златоглавый схватил столицу под локоть и повел в сторону выхода из бального зала, не забыв при этом в привычной своей манере ухмыльнуться финну одной из самых своих гаденьких улыбочек.    Северная Пальмира от такого действия впала в ступор и единственное, что могла сделать, это удивленно открывать рот как рыба. ***    Хозяйка зима уже полностью вступила в свои права. Солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в нежные оттенки розового и фиолетового. В этот момент улицы города становятся особенно красивыми. Снег, искрящийся под последними лучами света, словно покрывает всё вокруг мягким бархатом. Каждый шаг по снежному покрову сопровождается хрустом, который создает ощущение уединения и спокойствия. Зимний Петербург — это сказочный город.     Улицы, обрамленные историческими зданиями с их изящными фасадами, выглядят особенно величественно под слоем снега. Крыши домов, обвешанные снежными шапками, напоминают о том, что зима здесь царит в полную силу. Деревья вдоль набережных, укутанные инеем, сверкают как драгоценные камни, а каждый порыв ветра вызывает легкое шуршание снега.       Нева, замершая в ожидании весны, словно затаила дыхание. Мосты, соединяющие берега, становятся настоящими арками, ведущими в зимнюю сказку. Вдалеке виднеется адмиралтейство, его золотой шпиль сверкает на фоне разноцветного неба, как символ надежды и света.       Спустя несколько минут молчания они оказались в саду зимнего дворца. Раньше, лет так пятьдесят назад, оба назвали бы это молчание нелепым и неловким, но сейчас оно казалось им таким правильным, словно так и должно быть. Им действительно было о чем помолчать.     Первой  разговор начать решилась Александра, вспомнив недавнее посещение балета «Руслан и Людмила» в большом театре Петербурга:           —  Михаил Юрьевич, что скажете о нашем крайнем визите в театр?, — Романова поежилась от морозного декабрьского ветерка и посильнее укуталась в свою шерстяную ротонду.         —  Вы про поэму Александра Сергеевича?,— Саша знала за что зацепиться, увидев моментально вспыхнувший огонек в глазах собеседника. Сказки, вдохновленные древнерусскими былинами всегда находили отклик у Москвы в сердце (а может это была Саша), это напоминало ему о том беззаботном времени, когда можно было не думать о настигающей тебя опасности, когда можно было не думать о том как бы выгрызть право на существование зубами. Когда он был ребенком.              — это было завораживающе… *** Обычный вечер понедельника. Ничего не предвещало беды, как вдруг, в его гостевые покои влетает взбудоражено-счастливая Александра: «Я урвала два билета! В партер!». Довольная собой, она словно летала по комнате и бормотала что-то воодушевленное себе под нос. Миша запросто мог ее понять, в преддверии нового года у столицы дел невпроворот, что сил не остается даже на чтение так горячо любимых северной столицей книг. Конечно, перспектива более четырех часов сидеть неподвижно Москве не прельщала, но если так подумать, просидеть всего каких то четыре часа ради счастливой и отдохнувшей Саши… Он готов.  На самом деле, вечерами они частенько засиживались за чтением по ролям какой нибудь незамысловатой книжонки, делясь своими впечатлениями о прочтенном, они иногда не замечали, как стрелка часов уже давно перевалила за полночь. Им приятно было проводить время друг с другом, беседуя не как наставник-ученик. Но дружбой это тоже нельзя было назвать, оба чувствовали эту глубокую эмоциональную связь, но оба молчали.  А дальше воспоминания о том дне проносились яркими моментами одно за другим. Вот они заходят в театр, ищут свои места, затухает свет и открываются кулисы….. Музыка начинала звучать, и в ее звуках можно было ощутить дыхание жизни, нежность и страсть. Первые нотки пробежали по сцене, как трепетный ветерок, поднимая воздушных балерин в воздух. Они напоминали лёгких птиц, умеющих преодолевать невидимые преграды. Их движения были слаженными, но в то же время наполненными индивидуальностью. Каждое прикосновение, каждый поворот тела словно рассказывал историю, о которой зрители могли только догадываться. Боковым зрением Михаил уловил силуэт своей спутницы, и позволив себе непозволительный грех, отвел взгляд от сцены переведя все свое внимание на Александру. Ее глаза светились от счастья, она ловила каждую делать, каждый взмах рук балерин, тщательно анализируя и ища скрытый смысл, свой подтекст. Красивая, очень.   Уловив на себе чей то пристальный взгляд, столица повернулась, и не успев стушеваться, подарила обворожительную улыбку Москве, тут же вернув свой взор на действие на сцене. Пытаясь скрыть свой румянец на лице.  *** Александра стояла в ожидании экспертного мнения от своего бывшего наставника, то и дело посматривая за периодически сменяющими друг друга эмоциями на его лице.          — Михаил Юрьевич, Вы настолько впечатлены, что у вас нет слов? Сработало. Собеседник тут же обратил на нее внимание, глаза первопрестольной округлились, а рот приоткрылся в немом возмущении.  Что ж, Александра, 1:1. Они продолжили свою прогулку по саду, бурно обсуждая сюжет поэмы. Точнее, говорила только Александра, Михаил лишь слушал и соглашался с ней:         — Если быть честной, Михаил Юрьевич, Руслан своим характером напомнил мне Вас, — еще не до конца привыкшая к таким откровениям, Саша быстро и пробормотала свою мысль и отвернулась так, что был виден только ее профиль, наполовину скрываемый меховым капюшоном.  Михаил Юрьевич, также не до конца привыкший к таким откровениям Саши не смел подавать виду, но признаться честно, его тронуло. Тянуть с ответом было нельзя, и слегка поразмыслив и взвесив все за и против, Миша произнес:          — Тогда карлик-Черномор — это Наполеон, — довольный собой, он старательно пытался подавить свои усмешки, то и дело поглядывая за столицей.  Услышав это забавное сравнение, она тут же повернулась лицом к Москве, и, не скрывая улыбки, звонко рассмеялась. Михаил радостно отметил про себя: шутка сработала. Он всегда знал, что у него есть талант, но с Сашей все было иначе. Она была не просто собеседником; она была чем-то высшим, чем-то, что нельзя было и в сравнении поставить с простым слушателем. Саша окинула взглядом:       — Ты ведь не обязательно должен быть Русланом. Мужчина на мгновение опешил.         — Знаешь, если бы я был Русланом, я бы точно не забыл текст! — бросил он с притворной серьезностью, вновь ссылаясь на представление. Оба не заметили как перешли невидимую границу. Звонкий смех Романовой в ответ лёг ему словно бальзам на душу. Они продолжили свой небольшой променад по саду.        — Как ты думаешь, что бы сказал Руслан в нашем спектакле? — спросил Михаил, пытаясь снова завести разговор.       — Наверное, он бы сказал: «Сражаться до последнего!» — ответила Саша. — Или: «Не забывайте текст!» Михаил расхохотался. Эти слова словно застряли в его сознании, вызывая смешанные, неоднородные чувства. С одной стороны, Московский не мог не улыбнуться — Руслан, герой, готовый до последней капли крови сражаться за свою любовь и честь. Это звучало лестно, даже если сама мысль о сравнении с таким персонажем казалась ему несколько абсурдной. В его душе отозвалась неуверенность. Он знал, что Руслан — это идеал, но себя самого идеалом он ,честно, представить не мог.    Сверления Михаила были далеки от подвигов Руслана. В реальной жизни нет злых колдунов и заколдованных принцесс — есть лишь серые будни и повседневные заботы.  Улицы замерли в ожидании, и даже звуки города стали приглушенными, поглощенными мягким и белоснежным одеялом. Снег настойчиво падал, укрывая все вокруг: крыши домов, деревья, которые теперь выглядели как сказочные создания с кружевными шляпками, и фонари, откуда-то смахнувшие вечерний глянец. Свет их потеплел, отражаясь от снеговых капель и создавая ауру уюта и волшебства. Остались они вдвоем.