Приятная встреча и не очень приятные последствия.

Впервые за всю жизнь Кэтлин испытывает тревогу при виде дождя — настоящую, не банальное фу и мысленную панику из разряда «я же промокну, черт возьми». Каждая капля, с громким стуком тарабанящая по панорамному окну кафе, отдается внутри странным ощущением. Словно что-то случится — или что-то уже случилось. Пальцы с новеньким, еще ни разу не исцарапанным маникюром нервно сжимают чашку чая. Она никогда не переживала из-за какого-то дождя, боже упаси, она же англичанка. Стереотипы о холодной, сдержанной натуре всегда идут вкупе с устоявшимся мнением о вечных дождях в Лондоне. Но старушку Англию она давно стерла из памяти, стоило самолету приземлиться в Вашингтоне, а свободному американскому воздуху проникнуть в легкие. Свобода? Да черт ее знает, лишь бы подальше от заносчивой родни и тупорылых сверстников. Кэтлин сбилась со счета, в который раз к ней подходит официантка и вежливо-принудительным тоном предлагает заказать что-то еще. Она едва сдерживается, чтобы не закатить глаза и тыкает пальцем на первый попавшийся в меню десерт и облегченно выдыхает, когда он через пару минут оказывается у нее перед носом. Прекрасно, еще около получаса она может забыть о неодобрительных взглядов этой зануды. И, что самое главное, подумать. А думать было о чем. Стажировка в Австралии — ее цель, ее мечта, в которую она вцепилась зубами, готовая порвать на мелкие кусочки любого, кто на нее посягнет. Бессонные ночи над учебниками, пока соседки по квартире отрываются в клубе, затем работа — тоже по ночам, потому что родители перестали платить за учебу, а деньги из воздуха не появлялись. Каждый цент, каждая свободная минутка в тусклой жизни — все для мечты. И вот, мечта совсем близко, рукой подать, точнее, вскрыть конверт с письмом из крупной сиднейской фирмы. А она даже шелохнуться не может. — Мы обсудим это, как только я вернусь. Обещаю. Время шло, а этот чертов наркоман даже и не думал хотя бы написать сраное смс. Она знала, что он жив — неделю назад автоответчик выдал ей типичную фразу Нормана: — Кэт, я перезвоню позже. Слишком много работы. Если бы он испустил дух, она бы уже была в курсе — не зря ведь каждый вечер слушает репортажи о ходе следствия. Кэтлин не знала, как он справляется, как он, блять, держится, что он ест на ужин, находясь там. В порядке ли он? Тоже неизвестно. Одна лишь фраза, небрежно бросаемая через плечо, пока он шел напролом через толпу журналистов, давала понять, что он хотя бы цел: — ФБР не дает комментариев. Все верно. ФБР в лице помешанного на работе, отстраненного и зависимого от странного препарата Нормана Джейдена никогда не дает комментариев. Он только слушает, кивает и не комментирует. Безукоризненно вежлив, учтив и, кажется, совершенно лишен хоть каких-то чувств, не считая редких моментов, когда в нем действительно что-то шевелится. Что-то, что заставляет вспоминать, что он и впрямь живой, а не молчаливая оболочка. Первое время ей хотелось давать ему пинка — не будь таким, ради бога. И порой это даже работало, но недолго. Пара недель, и он снова прячется за внешней непроницаемостью, в зелено-голубых глазах снова пустота. И эта пустота в голосе, в действиях была какой-то…неуместной, странной и порой немного смешной. Кэт хорошо помнила момент, когда Норман, провожая ее домой после долгой прогулки в парке, вдруг абсолютно спокойно предложил, нет, утвердил, глядя, как она роется в сумочке в поисках ключа от домофона: — Ты можешь переехать ко мне. — Что? — ключ тут же отошел на второй план. Джейден смотрел на нее так, словно не говорил ничего из ряда вон, словно только что сообщил текущую погоду. — Ты можешь переехать ко мне, — повторил он, — Не вижу смысла видеться раз в несколько дней на пару часов, и практически всегда в парке, потому что твои соседки живут слишком активной половой жизнью. Девушка усмехнулась, шаря по карманам, и выпалила первое, что пришло в голову: — Звучит так, будто бы наша…кхм, половая жизнь от этого изменится. Первая за всю прогулку эмоция. Норман чуть склонил голову набок, едва заметно улыбаясь, и от этого вроде бы снисходительного взгляда по спине побежали мурашки. Кэтлин сглотнула, и, опустив глаза, залепетала: — Норман, это большая ответственность, мы можем не прижиться, и… — Я приеду завтра в шесть, — бесцеремонно и уверенно, будто она уже согласилась, — Если понадобится грузовик, предупреди заранее. Спокойной ночи, Кэтлин. Ни поцелуя, ни объятий. Сухая констатация, разворот на сто восемьдесят и тихие шаги в противоположную сторону. Ей оставалось лишь недоуменно смотреть ему вслед и думать — что же творится в твоей башке, Джейден? Ее этот вопрос начал посещать еще в день их знакомства. Хотя знакомством это вряд ли можно было назвать. Она была фигурантом его дела — неудачное стечение обстоятельств, из-за которого она оказалась в тесной комнате для допросов со слишком ярким освещением. Кэтлин не очень понимала, от чего она нервничала сильнее: то ли от того, что из-за странного звонка с убедительной просьбой явиться в федеральное бюро расследований ей пришлось пропустить смену в ресторане, то ли от того, что это был ее первый в жизни допрос. До этого она общалась с представителями закона лишь раз, когда присутствовала на обыске дома своего соседа в Англии. Стандартная процедура, как называл ее старенький офицер, ничем интересным не отличилась и потому особо не запечатлелась в памяти. А вот этот диалог обещал быть интригующим. Она нервно ерзала на пластиковом стуле, оглядываясь по сторонам. Интуиция и куча просмотренных детективов подсказывали, что через огромное зеркало во всю стену за ней кто-то наблюдает, и она почти чувствовала этот взгляд на себе — холодный, изучающий и цепкий. Отвернувшись, девушка сглотнула и поддалась ужасной привычке ковырять лак на ногтях, мысленно отметив, как резко вспотели ладони. Она честно пыталась успокоиться — закрыла глаза и негромко бормотала выдержки из уголовного кодекса: — Свидетеля принуждают отвечать на вопросы правдиво — если он солжёт, его могут привлечь к ответственности в суде за лжесвидетельство, но пока он говорит правду, он защищён от судебного преследования за свои слова… — В отличие от обычной ситуации, когда всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Эта усмешка окатывает льдом, а небрежно брошенная на стол папка заставляет вздрогнуть. Кэт неловко откашливается, и, поерзав еще немного, выпрямляет спину. Нужно выглядеть спокойнее. Увереннее. Она еще сама не знает, почему оказалась здесь, но образ дергающейся истерички ей явно не поможет. И только вытянув руки на столе, она решается заглянуть в глаза незнакомцу. Зелено-голубые глаза пристально следили за каждым движением. Кэтлин даже не запомнила, каким было его лицо, каков цвет его волос. Только глаза — будто стеклянные. И очень усталые. — Мисс Андерсон, — две минуты тяжелого молчания, и он наконец подает голос, — Я лейтенант Норман Джейден. Мне нужно задать вам пару вопросов касательно Дейла Купера. Разговор будет записываться, — он положил на стол небольшой диктофон, — Полагаю, об иммунитете свидетеля вам напоминать не стоит? Не будь ей так страшно, она бы тоже хмыкнула, ну или хотя бы улыбнулась. Но губы словно онемели, и она просто кивнула. Тот кивнул в ответ, и, нажав на устройстве красную кнопку, заговорил монотонным, безэмоциональным голосом: — Шестое марта две тысячи девятого года. Агент четыре-семь-ноль-два-три, Норман Джейден. Проводится опрос фигурантки дела номер двести шестнадцать, Кэтлин Элинор Андерсон. Мисс Андерсон, — он обратился к ней так резко, что она не сразу это осознала, продолжая вслушиваться в его голос, — Мисс Андерсон. Кэтлин снова начала ерзать. Провела рукой по волосам, отметив про себя, что он следит за каждым ее движением. Она вздохнула и постаралась взять себя в руки. — Прошу прощения. Я вас слушаю, сэр. — Место рождения — Бирмингем, Уэст-Мидлендс? Она не удержалась и приподняла бровь. Вопрос показался странным — она бы в жизни не поверила, что агент, позвавший ее на допрос, не знает о ней буквально всего. Однако выражение его лица оставалось бесстрастным, словно все шло так, как нужно, и хорошо бы ей следовать этому плану. — Все верно. — Вашингтонский университет, юридический факультет, уголовное право? — Да. — Прекрасно, — вяло отозвался он, делая какие-то пометки в протоколе, — Теперь перейдем к причине, по которой вы здесь оказались. Какие отношения вас связывают с Дейлом Купером? Она едва не фыркнула. Какие отношения могут быть у зубрилки и явного наркомана? Никаких. Наркоманов она не уважает, а хамоватых идиотов с постоянным запахов перегара и дешевых сигарет тем более. Они были одногруппниками, хотя Купер одной ногой уже был в списке на отчисление. Такие, как он, были ей неинтересны настолько, что не хотелось даже обмениваться стандартными «привет-пока», не говоря уже о чем-то большем. К таким она может испытывать лишь отвращение. — Я его практически не знаю, — честно ответила Кэт, — Он мой одногруппник, и все. Джейден сложил ладони домиком у подбородка и склонил голову набок. Впоследствии Кэтлин поймет, что это значит — она либо сморозила глупость, либо он чем-то заинтересован. — Что вы можете сказать о нем? — Вам нужна характеристика? Тогда вам нужно обратиться к ректору. Ухмылка — слабая попытка защититься, закрыться от этого взгляда и давящей атмосферы, заставляющей ее автоматически чувствовать себя виноватой. Попытка провалилась. — Непременно, мисс Андерсон. Но хотелось бы узнать ваше мнение. — Он наркоман с постоянной вонью от перегара, — поняв, что от нее ждут продолжения, она пожала плечами, — Все. — Почему вы решили, что он наркоман? Она уже открыла было рот, чтобы ответить — и тут же его захлопнула. Что-то изменилось. Он смотрел на нее. Не сквозь, как несколько секунд назад, а действительно на нее. Кэтлин всем нутром чувствовала, как взгляд проходится по каждой черточке лица, по каждой детали образа, вплоть до пуговиц. Раздетой она себя не ощущала, а вот слишком открытой очень даже. Она растерялась, не понимая, куда себя деть, и начала крутить головой, стараясь не смотреть на него. Глаза не прожигали дыру, как это принято описывать. Они изучали бережно, как драгоценную книгу — провести холодной рукой по обложке, узнать все содержимое, отложить в сторону и взяться за что-нибудь другое с неменьшей осторожностью. Кэтлин замерла, когда уголки бледных губ едва заметно поползли вверх, словно он очень доволен сделанными выводами. Известных одному ему, разумеется. — По нему видно, — она не узнавала собственный голос. Прочистить горло, собраться, черт возьми, и продолжить, — Он… Ну, у него сильно изменился голос за последние полгода. Стал скрипучим. Еще он постоянно выпрашивает у всех денег в долг. И я видела, как он отдавал маленький конверт какому-то парню, а тот пихнул ему в карман несколько купюр. Да и вообще… — она поддела ногтем кусочек лака, — Все об этом знают. А он и не скрывает. — Какая приятная наблюдательность… — рассеянно отозвался Джейден, склонившись над протоколом. Хотелось съязвить, ну или хотя бы поинтересоваться, с чего вдруг ее позвали сюда обсуждать это убожество, но она не могла. Как будто чья-то невидимая ладонь прикрыла ей рот и велела держать за зубами. Тишина была некомфортной, но и нарушать ее она все никак не решалась, поэтому продолжила издеваться над своим же маникюром, изредка поглядывая на своего собеседника, усердно что-то записывающего. Ей даже показалось, словно на некоторое время она исчезла из его поля зрения — стала мелкой, незначительной и неинтересной, ненужным балластом в идеально чистой комнате. Она опять заерзала и попробовала отвлечься, мысленно составляя список дел на сегодня. Хорошо бы купить лимонада, а еще лучше — текилы, включить телевизор и развалиться на диване, и пошла Мэри к черту со своими «одноразовыми» парнями, от которых уже рябило в глазах. Джек, Кайл, Алекс… Со временем она даже не пыталась запомнить всех имен, а Мэри продолжала представлять их друг другу с таким энтузиазмом, словно у них «все серьезно», а не очередная интрижка на ночь. Слишком шумная интрижка, не оставляющая никакой возможности хотя бы книжку почитать, поэтому приходилось сваливать из дома и засиживаться в парке неподалеку. Хотя Мэри, несмотря на весь ее эгоизм, пыталась как-то позаботиться о тихоне-соседке — по-своему, разумеется. «Эй, Кэти, хочешь, познакомлю тебя с одним парнем?», «Тебе еще не надоело сидеть в своих учебниках?». Да к черту это все. У нее другая цель — вырваться. Получить работу, достичь чего-то, а уже потом — приятные сопутствующие бонусы в виде отношений и прочего. Джейден вдруг прокашлялся, требуя к себе внимания. Она снова вздрогнула и подняла на него глаза. Грубейшая ошибка — так она это и будет называть спустя время. Теперь она запомнит его лицо в мельчайших деталях. Темные круги под покрасневшими глазами, восхитительно бледную кожу и чуть отросшую щетину, всю эту измотанную, отталкивающую небрежность. Идеален даже в этой небрежности и недостижим. Ужасное комбо, от которого спирает дыхание, а сердце уходит в пятки. Длинные пальцы касаются кнопки. Запись остановлена. — Мисс Андерсон, — боже, повтори это еще раз и я сделаю все, что ты захочешь, — Теперь мы поговорим неофициально. Она покосилась на устройство, совершенно ничего не понимая. И окончательно охренела, когда мужчина, на ходу расстегнув пуговицу дорогого пиджака, присел на стол, глядя на нее сверху вниз. Кэтлин распахнула глаза и инстинктивно отодвинула стул назад, не очень желая проверять свое самообладание на прочность. — Зачем вы заходили в учебную лабораторию вчера днем? — Что?.. — она растерянно заморгала, — Куда?.. — Аудитория номер триста шесть, четвертый этаж, — зато он ни разу не моргнул, отреагировав практически мгновенно. Кэтлин осенило. Аудитория, дипломат, гребанный Купер! Она бы и не вспомнила про эту незначительную просьбу преподавателя экологического права, не напомни ей об этом пугающе серьезный лейтенант. Черт, она действительно туда заходила — ее остановил на перемене профессор Майер, пихнул в руки кожаный портфель и попросил оставить в своем кабинете. Вы ведь все равно идете на этот этаж, мисс? Вообще-то, нет, но и рубить с плеча не хотелось, до того милым показался ей старичок. Она облегченно выдохнула и затараторила: — Да, точно. Простите, я не сразу поняла. Студенты называют этот кабинет только по номеру. — Рад, что ваша память освежилась, — сухо ответил Джейден, — Итак?.. Она рассказала все, как на духу. Зашла в аудиторию, молча положила портфель на стол и вышла, не обращая внимания на встрепенувшегося Дейла, который, казалось, просто прогуливал пары, сидя в телефоне за задней партой. Ну прогуливает, ну и что?.. Она так торопилась на свой автобус, что не придала этому никакого значения, даже когда услышала его торопливые шаги к столу, выйдя в коридор. Вот же дерьмо. Но вот что поразило ее больше всего — Джейден ей поверил. Будь это не так, хрена с два ее бы отпустили через двадцать минут. Он просто протянул ей свою визитку, попросил расписаться в каком-то документе, а затем учтиво открыл перед ней дверь. И вдруг ухватил ее за локоть, когда она поравнялась с ним, выходя из этой душной комнаты. — Искренне надеюсь, что я прав в своих догадках касательно вас, мисс Андерсон. Девушка чуть приоткрыла рот, глядя то на него, то на пальцы, аккуратно коснувшиеся разгоряченной кожи. Легкая усмешка — и пальцы разжимаются, оставляя после себя приятную прохладу. Мотнув головой, она вышла в ярко освещенный коридор, всем телом чувствуя на себе пристальный взгляд Джейдена. Ей бы хотелось, чтобы это была их последняя встреча. Но получилось намного сложнее. Сначала они пересеклись в университете, когда она спускалась в фойе. Если быть точнее, она влетела с него в размаху, сбегая по лестнице. Собирая выпавшие из рук учебники, она бормотала извинения, думая, что врезалась в кого-то из студентов. И только когда этот «кто-то» присел на корточки, терпеливо помогая ей, она подняла голову и чуть не упала назад. — Лейтенант?.. — голос вдруг стал глухим, как будто глотку чем-то сдавило. Он криво улыбнулся, протягивая ей последний учебник. Затем встал, и, отряхнув идеально чистое пальто, протянул руку. Соблазн коснуться холодной кожи был слишком велик, она и не думала сопротивляться. И он, кажется, прекрасно это понимал. Чуть сжал ее ладонь, пока она поднималась, затем убрал руки в карманы. — Мисс Андерсон. Какая приятная встреча. Кэтлин огляделась, будто хотела удостовериться, что за ними никто не наблюдает. Все спешили кто куда, совершенно не обращая внимания ни на нее, ни на чересчур охрененного мужика в черном пальто, смотрящего на нее со странной ухмылкой. Она как можно крепче вцепилась в лямку рюкзака, небрежно кинутого на плечо — как будто от этого ей будет легче, блять, — и нахмурилась. — Только не говорите мне, что вы снова по мою душу. — Боюсь, что нет. А вы бы хотели? — Молчаливый лейтенант ФБР после жуткого допроса появляется в университете, где я учусь, и до сих пор стоит передо мной, вероятно держа в кармане наручники, — она покачала головой, — Предел моих мечтаний. Он тут же вскинул руки, держа в одной из них продолговатый черный чехол. — Придется вас разочаровать, Кэтлин. Я здесь с сугубо гуманной миссией. Ваш ректор пригласил меня и еще несколько коллег провести…рекламную кампанию, — бледная губа чуть вздернулась, словно ему было крайне неприятно это произносить, — Что-то вроде отбора потенциальных работников. Можете не волноваться. — Так нас поэтому хотят загнать в актовый зал? — она указала большим пальцем на распахнутые двери позади себя. — Именно. Планировали улизнуть? — Вовсе нет, — солгала она, развернувшись, — Как раз туда и собиралась. Норман, негромко фыркнув, молча последовал за ней. Мероприятие было…затяжным. Вовсе не потому, что речь каждого из агентов была нудной. А может, и была, но она даже не слушала, нетерпеливо отсчитывая каждую минуту. По обе стороны от нее зудели студенты, обсуждая всякую чушь, и она, не зная, на что можно обратить свое внимание, просто разглядывала номерные значки на спинках стульев. Хотелось поесть и лечь спать, но ей предстояла долгая смена в ресторане, где придется терпеть заскоки менеджера, пьяных в стельку гостей и нелепые комплименты от бармена, и все за пятьдесят долларов чаевых. Еще четыре смены, и у нее будет достаточно денег, чтобы оплатить это полугодие. Омерзительная рутина, из которой не выбраться — иначе она остается без Австралии. Девушка взглянула на наручные часы. Тринадцать сорок две. Через двадцать минут уйдет нужный ей автобус, и это очень плохо, потому что следующего дожидаться нужно полтора часа. Нужно что-то решать. Хотя что тут решать?.. Свет в зале приглушен, чтобы акцентировать внимание на выступающих, поэтому ноги в руки — и вперед, прокрасться через пару рядом и осторожно юркнуть через полуприкрытые двери. Несколько недовольных шипений, недоуменный взгляд Мэри — ты куда? — На работу, не забудь оплатить квитанции, твоя очередь. И вот, заветный выход позади. Выскользнув в коридор, она наконец-то расслабилась и перевела дух. Наскоро надев куртку, она достала наушники и только-только зашагала к лестнице, как вдруг спокойный голос пригвоздил ее к месту: — Все-таки улизнула. Кэтлин дернулась. Черт бы его побрал! Закатив глаза, она осмотрелась и увидела небрежно облокотившегося на дверной проем Нормана. И снова этот взгляд — не сквозь, а на нее, пробирающий до костей и отдающийся мурашками. Разведя руками, она честно призналась: — Улизнула. Мне нужно на работу. Норман неспешно приблизился к ней. Когда расстояние сократилось до пары шагов, ей показалось, что он захотел остановиться. Но продолжил идти, пока не оказался вплотную к ней. Почувствовав слабый аромат парфюма вперемешку с терпким запахом кофе, голова слегка закружилась. Сердце слегка ускорило темп, когда он прищурился, и забилось в бешеном ритме, когда он улыбнулся. — Вы не самый ответственный студент, Кэтлин. — Вы не самый ответственный агитатор, Норман. Он склонил голову набок, продолжая улыбаться так, словно его приятно удивила эта неизвестно откуда взявшаяся смелость. — Почему? — Вместо подстрекательства неискушенной молодежи стоите в коридоре со студенткой, которая еще и фигурантка по вашему делу, — и правда, откуда такая смелость? Кэтлин усмехнулась, опустив взгляд, — Не очень ответственно, я думаю. — Совершенно безответственно, — подтвердил Норман, — Вас подвезти? Она зачем-то согласилась. И на следующий день тоже. А затем он каждый день появлялся ровно в два часа на парковке, подвозил ее на работу и ни о чем не спрашивал. И она ни о чем не спрашивала, хотя вопросов было много. Зачем? Почему он все время молчит? Почему не говорит о деле Купера? Хотелось узнать все и сразу, но мысли улетучивались, стоило ей оказаться в машине и пристегнуть ремень. По-своему отталкивающее и в то же время безумно манящее присутствие Джейдена — да еще и в замкнутом пространстве, о боже, — окутывало каждую частичку сознания, оставляя место лишь для тишины, сопровождаемой только тихим урчанием двигателя. Кэтлин не знала, как вести себя с ним, и потому молчала. Держала сжатые в кулак руки на коленях, таращилась в окно и молчала. Хотя иногда ловила на себе его пытливый взгляд через отражение в стекле, и внутри все сжималось. И, когда она поворачивалась к нему, он и не думал отводить взгляд, как стыдливый первокурсник. Чуть заметно улыбался и возвращал внимание на дорогу. И ей всегда казалось, что покрасневшие щеки и трясущиеся руки выдавали ее с головой. Ей нравится, что он на нее смотрит. Однажды вечером, когда она расставляла на столе приборы и натертые до блеска бокалы, ей пришло короткое сообщение от неизвестного номера. «Иди домой через бульвар Макартура. Н.». Она испугалась до чертиков. Попыталась позвонить, но он отклонял звонки. Пришлось просить бармена проводить ее до дома, и это было худшей прогулкой в ее жизни, потому что этот дебил ни на секунду не переставал болтать о видеоиграх и кинокомиксах, пока в ее голове роем проносились тревожные мысли. Придя домой, она снова позвонила. И он снова сбросил. Ей не нравится, что он ее отталкивает. На следующий день, проходя мимо парковки, она не увидела его машины. И всю неделю тоже. Кэтлин нервничала до тошноты, начала все время оглядываться по сторонам и постоянно дергалась, когда на телефон приходило новое сообщение от Нормана с четкими указаниями вечернего маршрута и настоятельной рекомендацией найти сопровождающего. Но, представив, что ей опять придется слушать длинные монолог о супергероях и их значимости в комиксах, она просто купила себе электрошокер и предпочла ходить в одиночку. Она уже поняла, что к чему — Купер не появлялся в университете, Норман просит ее быть осторожнее. Выходит, ей грозила опасность — но даже это не убедило ее слушать бредни о Железном Человеке. Ей не нравится, что он — не Норман. Во вторник, сдав последний зачет, она пришла на работу чуть раньше и вообще не смотрела на телефон — была слишком занята. Сначала подготовкой к банкету, затем самим банкетом. У нее даже приподнялось настроение, когда один из гостей отвалил ей сотню чаевых, что означало, что в этом месяце она вполне может позволить себе обновить гардероб. В таком же настроении она шла домой, не подозревая, что телефон оставлен в шкафчике в раздевалке, и на нем около пяти пропущенных вызовов. Она не особо часто пользовалась телефоном — обычная звонилка, купленная за небольшие деньги, мало чем могла развлечь, зато в нагрудном кармане всегда был плеер. Бодро шагая по улице, она не без удовольствия предалась любимому ритуалу, подсчитывая доход за месяц и размер ее накоплений на счету. Нервозность сошла на нет, тем более, она шла по освещенной стороне улицы, вокруг было полно народу, поэтому электрошокер лежал без надобности в рюкзаке. Маршрут она выбрала сама, когда поняла, что телефон благополучно забыт. Заморосил дождь. Кэтлин остановилась, с легкой улыбкой подставив лицо прямо под охлаждающие капли. Она впервые за долгое время чувствовала себя расслабленной, усмехаясь собственной мысли — деньги творят чудеса. Сто долларов в кошельке, и она безмерно счастлива, несмотря на то, что замшевые полусапожки утопали в снежной каше, а руки тряслись от холода. Завернув за угол, она не без разочарования отметила, что здесь с освещением заметно хуже. Пришлось достать шокер и топать дальше. И, когда она уже подходила к своему подъезду, левое плечо пронзила резкая боль. Она не успела даже вскрикнуть — ее бесцеремонно схватили за воротник и отшвырнули назад, к стене кирпичной арки, через которую она почти прошла, затем зажали рот ладонью, когда она снова попыталась подать голос. Кэтлин начала царапаться и мычать, но рука в кожаной перчатке лишь сильнее сжала ее челюсть, а электрошокер, который она почти включила, оказался выброшен на землю. — Ты идиотка? — прошипел ей на ухо знакомый голос. Девушка распахнула глаза и едва не хлопнулась в обморок. Это был Норман. Норман, черт его подери! Губы искажены от злости, глаза сверкают — тоже не от радости встречи, надо думать. Обычно аккуратно причесанные волосы взлохмачены, по лицу стекают мелкие капли. Скотина-Норман-Джейден во всей своей красе. И хотя ей очень хотелось все-таки долбануть его шокером — для профилактики, разумеется, — она была…рада? Боже, она и сама уже не знает. По натянутым нервам все еще бежал адреналин, страх отступал, но дыхание вообще не выровнялось. Норман медленно убрал руку с ее рта, продолжая смотреть на ее практически с ненавистью, а она хлопала глазами, как дура, не понимая, что нужно сказать — или сделать. Она согнулась, упираясь дрожащими руками в стену, и кое-как выдавила: — Какого хрена? Почти успокоившийся Джейден снова взбесился. Подошел к ней, тряхнув за плечи и проорал: — Это я у тебя должен спросить, твою мать! Какого хрена ты идешь одна, Андерсон? Сложно было попросить осла-бармена проводить? Она тут же его оттолкнула и отошла на безопасное расстояние, затем прорычала: — Да, сложно. — и, упиваясь его злостью, добавила: — Я могу идти, лейтенант Джейден? Не дожидаясь ответа, девушка направилась к подъезду, умоляя божественное провидение, чтобы он не поперся за ней. И едва не расплакалась от разочарования, когда позади раздались быстрые шаги. Он снова схватил ее за плечо и развернул к себе, и только сейчас она заметила, что круги под глазами стали заметно больше, а над верхней губой был плохо стертый след крови. Норман заметил ее взгляд и тут же его вытер, затем уставился на нее, тяжело дыша. Кэтлин тоже молчала — она ждала объяснений. Хотя бы тому, какого черта происходит и что ему нужно от нее. Хоть одно слово, и она сразу же выкинет эту неделю игнорирования из головы, вернется в привычную рутину выживания и никогда о нем не вспомнит. Пусть он просто уйдет, так будет даже лучше. Однако он не уходил, наоборот — подошел еще ближе. Она могла видеть, как дождевые капли стекают с его волос на лоб, оттуда вниз, к носу, и, о боже… На бледные губы, казавшиеся почти белыми. Пальцы сводило от желания провести ими по мокрому, усталому лицу — просто прикоснуться, ничего большего. Как же туго воздух попадает в легкие, вдохнуть просто невозможно. Грудь тяжело вздымалась, и она дрожала всем телом. А он продолжал смотреть. Взгляд задержался на ее губах, затем опустился вниз, на ключицу, по которой точно так же текли капли. Чертовы капли. Джейден сжал челюсти и подался вперед. Секунда, всего одна секунда, и его ледяные руки обхватывают ее горящие щеки. Норман продолжает смотреть на ее губы сверху вниз, и, прежде чем притянуть Кэтлин к себе, тихо шепчет: — Я буду жалеть об этом всю жизнь, Андерсон. От поцелуя закружилась голова. Она пошатнулась, и его рука тут же легла ей на талию, удерживая на месте. Сил хватило лишь на то, чтобы разомкнуть губы, позволить ему углубить гребанный поцелуй и схватиться за воротник промокшего пальто, не дышать и больше не двигаться. Что там, нервы были натянуты? О нет, вот теперь они действительно натянуты. Щетина покалывает верхнюю губу, зубы стучат — от холода ли? — в голове перекати-поле. Кэтлин, Кэтлин, прекрати все это немедленно… Руки сами по себе опускаются вниз, проникают под его пальто и дрожат еще сильнее, когда она чувствует его тепло. И чувствует, как бьется его сердце. Небрежный, недостижимый — но вот он, держит ее, не дает вдохнуть и не отпускает, целует, целует… Чуть сдавливает ее шею, и, будь ее глаза открыты, они бы закатились от этих спазмов внизу. Она больше не может держаться — прижимается как можно теснее, запускает пальцы в гладкие волосы и негромко стонет, когда его рука сжимает затылок в ответ. И лучше бы она этого не делала. Резкий толчок приводит в чувства, кислород снова проникает внутрь, а губы больше не покалывает. Кэтлин открывает глаза — Норман сжал переносицу и шипит. Хочется плакать, неудовлетворенное тело ноет от разочарования, и ей стоит огромных усилий не залепить ему пощечину. Боже. Блять. — Ты… — цедит она сквозь сжатые зубы, но не договаривает. Сказать просто нечего. На секунду ей кажется, что в его глазах вселенская боль, но вот, он мотает головой и снова надевает маску равнодушия, словно и не было ничего из ряда вон выходящего. — Не ходи одна, — чеканит он, — Купер в розыске, и он знает, что ты была на допросе. Тебе сообщат, когда все уляжется. — И тебе всего доброго, — Кэтлин чуть не плачет. Разворачивается и идет к двери, гордо вскинув подбородок. Ответа не последовало, и, оглянувшись, она понимает, что он ушел. Тем вечером она впервые напилась. Стащила у Мэри бутылку вина, включила музыку и просто хлестала дешевую бурду прямо из бутылки, пока в наушниках Джерард Уэй голосил о некоем непредвиденном осложнении на чьем-то сердце. Tongue-tied and oh so squeamish, You never fell in love. О да, наверняка эту песню писали для него. Высокомерный и брезгливый, ты никогда не был влюблен. По прошествии еще нескольких недель Кэтлин замечает, что начала прикладываться к бутылочке все чаще и чаще, даже не скрывая это от сердобольной соседки. Мэри, глядя на то, как она достает из холодильника очередную бутылку, лишь качает головой и бормочет что-то вроде «мужики козлы, Кэти». Козлы, еще какие. По прошествии месяца Кэтлин понимает, что жизнь к ней несправедлива. По прошествии двух месяцев Кэтлин осознает, что сердце очень-очень болит, когда каждый вечер ей исправно приходят смс с указанием пути. И она слушается, зная, что где-то вдалеке за ней наблюдает мистер Скотина-Джейден, наблюдает и никогда не приблизится. Купер, слава богам, так и не объявлялся. А ближе к концу мая она и вовсе узнает, что его и того профессора задержали за сбыт наркотиков, что ее немного порадовало — ведь она не любит наркоманов, а теперь даже ненавидит. На улице давно стало жарко, на душе все так же неизменно холодно. И гадко. Ей кажется, что ее вышвырнули, как надоевшую игрушку, хотя она и надоесть-то не успела. Пересекались несколько раз, неудачный поцелуй и ледяной душ, затянувшийся на три месяца. Она сбилась со счета, сколько раз он приходил к ней во снах, сколько раз он касался ее лица и как сладко-больно целовал. Это было невыносимо, но сделать она ничего не могла. И тогда пришлось поступать так же, как последние пару лет — сжать зубы, терпеть и идти к своей цели. Она не может позволить себе развалиться и превратиться в жалкое подобие самой себя из-за неудавшегося поцелуя и слишком-охерительного-мужика-в-черном-пальто, даже если он не выходит из ее головы. Пора двигаться дальше, осталось ведь так мало! Перед экзаменами жизнь стала немного веселее. Оказывается, если хоть немного общаться с людьми, то становится легче. К ним подселилась Сара, вполне себе неплохая девчонка, и порой они коротали вечера за бутылкой текилы и долгими разговорами обо всем — разумеется, когда они обе не были заняты устройством личной жизни. Ее же личная жизнь так и осталась покрываться паутинах где-то в потемках, строго охраняемая болезненным образом Джейдена. Больше никому и никогда. — Так вот, — Мэри, подводя губы карандашом, продолжала рассказывать очередную историю ее эпического похода в бар, — Я врезала ему по яйцам, а он возьми и упади прямо на урну. Сама не ожидала, если честно. — Неплохо у тебя удар поставлен, — отозвалась Кэтлин, продолжая штудировать учебник. Сегодня ночная смена, нужно успеть все по максимуму, спокойно отработать и напиться в слюни. Прекрасный план, еще ни разу не был провален за последнее время. — Да. Жаль только, что я не успела всадить ему шпилькой по ноге, меня оттащил охранник, — она хихикнула и поправила волосы, — Уверена, что не хочешь пойти с нами? — Нет, спасибо. Сегодня работаю, но в пятницу можно и сходить и отме… Подожди, — в кармане завибрировал телефон, и более-менее хорошее настроение улетучилось от дурного предчувствия, когда она увидела на экране знакомый номер. «Расследование окончено». Она так и застыла с телефоном в руке, даже не осознавая, что дрожит всем телом. Снова, как наяву — холодные губы, мокрые волосы, такие приятные на ощупь и огромная дыра внутри. Расследование окончено, а это — отрешенное и сдержанное прощание, больше никаких указаний и воображаемой связи с ним. Чувствуя какую-то непонятную скованность, она едва сумела найти в себе силы положить телефон обратно и склониться над книгой, на которую вдруг стали падать небольшие капли, оставляя неровные кляксы. Кэтлин всхлипнула. — Опять он? — сочувственно спросила Мэри. Не дождавшись ответа, она чуть помялась, но все-таки подошла к ней и ободряюще сжала плечо. На большее ее не хватило: вздохнув, она вышла из комнаты, а через некоторое время хлопнула входная дверь. А Кэтлин продолжала плакать — тихо, закрывая лицо руками. Старая привычка родом из детства. Она опять напилась и не вышла на работу. Поразительная безответственность для вчерашней заучки. *** Стук новеньких каблуков по нагретому асфальту немного раздражал. Ей было непривычно слышать окружающий мир со всеми его прелестями — гудки машин, разговоры людей вокруг и резкая трель звоночка у велосипедистов. Но гордо идти в наушниках было бы странно — она вяло тащилась за своей группой. Целый отряд шел бессовестно напиваться в бар неподалеку от ее дома, и это было единственным, что хоть немного радовало — не придется тащиться через весь город или тратиться на такси. Экзамены сданы, впереди веселое лето, затем, с новыми силами — последний рывок, снова экзамены, подлетающие вверх шапочки выпускников и фальшивые улыбки в выпускном альбоме. Классика не умирает. Ей до жути не хотелось там находиться. Вариант с пиццей, вином и сериалом нравился куда больше, но дома была Сара со своим парнем, а поглощать еду под симфонию из ахов и стонов не представлялось чем-то приятным. Уж хотя бы до шести вечера можно продержаться, потом, если верить Саре, квартира должна перейти в ее распоряжение до конца лета. Но до шести она не выдержала. Тихо умыкнула из бара. Попытка изображать веселье провалена с треском — ей вообще не весело. Она пошла в ресторан, где работала, взяла бутылку коньяка, закрылась в душевой и тихо плакала, упиваясь жгучим пойлом. Она не понимала, что с ней не так. Не понимала, зачем она во все это влезла, почему именно она взяла в руки сраный дипломат и почему она не нашла в себе сил оттолкнуть его, когда это было самым здравым решением. Жалость к себе пересиливала желание надавать себе же по щекам, встать и жить как раньше — сегодня можно и поплакать, в конце концов. Тушь размазалась по лицу, и она примерно представляла, что выглядит откровенно херово, но кто ее здесь увидит? Она же закрылась. Для полноты картины и забавы ради она даже повернула кран, и чуть вскрикнула, когда холодная вода каскадом залила все тело. Сегодня она позволит себе расклеиться, а завтра умоется, пойдет на работу и все так же будет откладывать каждую копейку, зубрить книжки и шаг за шагом двигаться к желанной стажировке. Кэтлин Андерсон никогда не унывала, а мисс Андерсон идет к черту вместе с тем, кто ее так называл. Спустя время она почувствовала, как тяжелеют веки несмотря на все усилия, а тело никак не реагирует на попытки встать. Затуманенный разум не смог предложить ничего лучше, чем опереться на кафель и просто заснуть — это казалось хорошей идеей. Она слышала какой-то странный звук, словно что-то жужжит где-то под рукой, но сопротивляться сну не могла. Кэтлин ощущала себя так, словно плавно падала с высокого обрыва, и головокружение лишь усиливало это чувство. Глаза медленно закрылись, бутылка выпала из рук. Завтра ей будет стыдно перед коллективом, но сегодня — ни капельки. Сквозь сон девушка слышала, как кто-то барабанит кулаками в дверь, но не повела и бровью. Что-то промычала и улеглась на пол, подтянув к себе колени. К черту, к черту… Так хочется спать! — Отойдите, — раздался чей-то голос, — Я выбью дверь. — Лейтенант… — Вам важнее дверь, чем жизнь человека? — рявкают по ту сторону, — Уж на ремонт одной кабинки денег точно наскребете. С дороги. Мощный удар. Еще и еще. Щеколда жалобно скрипит, и это раздражает даже во сне, но ей не хочется открывать глаза. Да отдаст она эти деньги, только завалитесь и просто исчезните. Оставьте в покое и дверь, и ее саму. Дверь с грохотом распахивается, а щеколда падает на пол, негромко звеня. Кэтлин морщится и сжимается в позу эмбриона, упрямо пытаясь игнорировать шум. Но ей не удается игнорировать прикосновение пальцев к своей щеке и раздраженное: — Твою мать… Что происходит потом, она уже не знает. Последнее, что она помнит — ее приподнимают и помогают сесть, слегка потряхивают и что-то спрашивают. Дальше только темнота и неожиданное тепло, запах кофе и звук пристегиваемого ремня. И снова прикосновение к щеке, сопровождаемое тихой фразой: — Действительно идиотка. Кэтлин просыпается в своей комнате, а это очень даже хорошо. Платье, хоть и мокрое, все еще на ней, сама она накрыта пледом. На тумбочке — бутылка минералки и какие-то таблетки, рядом таз. Настольные часы показывают восемь вечера. Проспала всего пару часов и все еще пьяная в дрова. Головокружение сошло на нет, и в целом, если не считать опьянения, состояние отличное. Кто ее нашел? Мэри, больше некому. Наверняка попросила кого-нибудь из охраны выбить дверь. Ну и овца! С нее сдерут денег и за дверь, и за моральный ущерб — и это если не уволят. Ну, она хотя бы ее не швырнула в прихожую, очень даже позаботилась — Кэтлин смутно помнила, как ее перекинули через борт ванны и насильно чистили зубы, потом умыли лицо с мылом. Она что-то мямлила про урода Джейдена, а ей в ответ раздавались тихие смешки: — Да, да… Она кое-как встала, и, зажмурившись, приготовилась к приступу тошноты. Ничего не случилось, состояние все еще нормальное, если не считать того, что алкоголь в крови превышает допустимую норму в сотни раз. На полу валяется мокрое полотенце, и только сейчас она замечает, что ее волосы тоже вымыты. Мэри, ты просто душка. Мы прямо сейчас за это выпьем. Добраться до кухни — то еще испытание. Кэтлин едва не своротила фарфоровую статуэтку с комода, и, с упреком шикнув на нее, ставит в нормальное положение. Отвратительное поведение. — Мэри, ты мой ангел-хранитель, — язык едва двигается. Она наваливается на дверной косяк, и пьяно улыбается, закрыв глаза, — Пахнет чаем… — она встрепенулась, — А почему чай? Давай вина выпьем?.. — Думаю, тебе уже хватило. Кэтлин резко открывает глаза и не хочет верить. Голос что-то не очень похож на голос соседки, а мужчина, стоящий у окна в мокрой рубашке — уж тем более. Влажные волосы зачесаны назад, в глазах знакомая до боли непроницаемость. Норман Джейден во всей своей красе, мать его. Девушка отшатывается и ударяется затылком об стену, жмурится и трясет головой, пытаясь смахнуть это наваждение. Что-то она перебрала сегодня. Открывает глаза — наваждение все еще смотрит на нее, как на дуру. Осуждающе и с каким-то…ожиданием? Она забывает, как дышать. Алкогольная пелена в мозгу растворяется мгновенно, уступая место злобе. Она скалится и стискивает зубы, шипит: — Ты совсем охренел, лейтенант? — И вам добрый вечер, мисс Андерсон, — даже не моргает. Тон начисто лишен эмоций. — Не стоит благодарностей, мне вовсе не в тягость искать вас по барам и тащить ваше пьяное тело домой. В груди тесно и больно. Так вот кто ее притащил. Надо же, какая учтивость. Опять хочется плакать, но она берет в себя в руки, делает пару шагов назад. Доходит до прихожей и указывает на входную дверь. — Проваливай, — на слишком идеальном лице не дергается ни один мускул, и она повторяет: — Проваливай. Сейчас же! Собственный крик отдает противным звоном в ушах. Дыхание спирает, головокружение усиливается, и она чувствует, что вот-вот упадет. Но не падает — его руки обхватывают талию, когда она почти рухнула, удерживая ее в подвешенном состоянии. От былого равнодушия ни следа. Норман беспокойно вглядывается в ее лицо и приподнимает голову, пытаясь поймать почти опустевший взгляд девушки. И приоткрывает рот от удивления, когда из ее глаз текут слезы. — Кэтлин? — Уходи, — упрямо повторяет она, мотая головой, — Норман, пожалуйста. Уйди. — Уйду, но позже, — откровенно лжет, она это чувствует, — Иди-ка сюда, — подхватывает ее на руки и несет обратно на кровать. Ей больно от этой заботы. Она знает — он снова исчезнет, а ей снова все это расхлебывать. Один раз она смогла, повтор маловероятен. Она вяло брыкается, когда он ложится рядом и сжимает ее руку холодными пальцами. Почему они всегда холодные?.. Почему он такой идеальный, почему такой жестокий, почему он сначала благополучно свалил, а теперь лежит рядом и смотрит на нее опустошенным взглядом пиздецки красивых глаз? Кэтлин продолжает плакать от безысходности и осознания своей же тупости — пара встреч, и он ей резко понадобился, до боли в ребрах. Лучше бы все закончилось там, в допросной. Лучше бы и не начиналось. Она переворачивается набок, икает, плачет и снова икает, пока холодная рука прижимает ее к себе, пока он тихо дышит над ее ухом и просит успокоиться. А ей не хотелось держаться. Сегодня Кэтлин может расклеиться, завтра — нет. Пальцы совсем не слушаются, она честно пытается остановиться, но ощущение его кожи под ними сразу же дает пощечину — ну давай, попробуй, остановись. Она сжимается, когда чувствует, что хватка становится все крепче, и шепчет: — Зачем ты меня искал? — Я не знаю. *** Кэтлин гипнотизирует взглядом чашку с давно остывшим чаем и чуть вздрагивает, когда ливень усиливается, ровно как и тревога. Ей до жути некомфортно здесь находиться, но в квартире Нормана тоже делать нечего. Драить каждую поверхность идея провальная — она обязательно забудет, где что лежало, а Норман обязательно будет ворчать, когда вернется, и целый вечер убьет на то, чтобы расставить все по своим местам. Лучше потом — вместе. Вместе. Все еще странно это осознавать. Флегматик с параноидальной склонностью к порядку и зависимостью от триптокаина стал чем-то большим, чем «урод Джейден», чем лейтенант ФБР. Тот вечер она не забудет никогда — он ее обманул. Сказал, что уйдет, но он остался. Даже проснувшись в три часа ночи, она увидела, как он крепко спит на ее кровати, положив одну руку на живот. Рубашка уже расстегнулась, обнажая торс, и она поспешила отвести от него взгляд. Слишком интимно. Она зашевелилась, чтобы размять затекшие запястья, и он тут же открыл глаза. Оглядел ее с ног до головы, хмыкнул каким-то своим мыслям и снова их закрыл прежде чем пробормотать: — Переоденься. — Моя футболка…под твоей подушкой. Норман, не говоря ни слова, отвернулся, затем пошарил рукой и вытащил ее футболку. Скинув платье, она второпях надела своеобразную пижаму и нырнула обратно под плед. Норман так и остался лежать спиной к ней, и это придало ей немного храбрости: осторожно, будто боясь, что он ее спугнет, она прижалась к его телу, но обнять так и не посмела, довольствуясь лишь тем, что могла просто лежать рядом. Пусть еще недавно он сам ее обнял, сделать это в ответ казалось чем-то невозможным. Максимум — уткнуться носом в спину и тихо-тихо дышать, чтобы не беспокоить. Ткань давно смялась, и это так не подходило идеально собранному Норману, которого она привыкла видеть. Сам Норман себе не подходил. Наступила тишина. Кэтлин боялась даже шелохнуться, хотя плечо тоже затекло, но она предпочитала этого не замечать. Пусть хоть одеревенеет. — Норман? Он чуть приподнял голову, изображая полную готовность слушать. Кэтлин тяжело сглотнула, прежде чем робко продолжить: — Можно?.. Вряд ли он понял, что конкретно она имела в виду. Но послушно лег на спину, ожидая каких-то действий. Во взгляде — милостивое разрешение, лови момент. Она робко занесла руку и остановилась в паре сантиметров от его лица, как бы спрашивая разрешения. Он чуть кивнул, пристально наблюдая, как ее пальцы осторожно касаются щеки и подбородка, покрытого трехдневной щетиной. Джейден прикрыл глаза, сосредоточенно нахмурившись, и Кэтлин, неверно это истолковав, сжала пальцы в кулак и собиралась снова накрыться, но он схватил ее за запястье и приблизил его обратно к лицу. — Не нужно. Продолжай. Ощутив наконец полную вседозволенность, она дотронулась до его губ, и они тут же растянулись в улыбке. Она не верила своим глазам — улыбка, самая настоящая! И улыбнулась в ответ. Глаза Нормана тут же посерьезнели, внимательно всматриваясь в нее, затем уже его пальцы очертили контур девичьих губ. Кэтлин прерывисто вздохнула, когда он оттопырил нижнюю, обнажая ряд ровных зубов, и залилась краской, когда он спокойно констатировал: — У тебя красивая улыбка, Кэтлин. Ей такого никогда не говорили. Она повела плечом в неопределенном жесте и призналась: — Впервые такое слышу. — И это очень странно, — ответил он, приблизив свое лицо к ней. Теперь она может разглядеть все — каждую морщинку на лбу, каждую родинку. Он молча лежал перед ней, впервые за все время предельно открытый, и можно не бояться, что он исчезнет. Но Кэтлин боится — и он это понимает. Осторожно и очень медленно, чтобы она могла успеть хотя бы отпрянуть, касается ее губ своими, и она чувствует, что это все. Теперь она верит, что он не уйдет. Теперь можно по-настоящему его коснуться, что она и делает — осторожно кладет руку на его шею и чувствует, как участился его пульс, как вздулись вены от этого давящего, осязаемого напряжения в кровати. Ей незачем дышать, губы Джейдена вполне дают все необходимое, чтобы кровь бежала по венам с неумолимой скоростью. Рука перемещается на талию, сжимает ее чуть ли не до хруста, затем надавливает, как бы прося лечь на спину. Она послушно выполняет эту немую просьбу, и он тут же оказывается над ней, снова рассматривая. Ей нравится, что Норман на нее смотрит. Она подается вперед, продолжая прерванный поцелуй, пока дрожащие пальцы расправляются с оставшимися пуговицами, стягивают рубашку по рельефным мускулам, обхватывают их, впиваются до белых лунок от ногтей. Норман бесцеремонно задирает футболку на ней, даже не потрудившись ее снять, и проводит раскрытыми губами по обнаженной коже, с легким смешком слушая каждый громких выдох, вылетающий из груди. Целует ключицу, нежно покусывая кожу, и резко переходит к шее, щекоча ее горячим языком. Кэтлин кажется, что у нее в глазах только что сверкнули тысячи мелких звезд, а по телу пустили ток. — Еще… — тихо просит она, и со свистом втягивает воздух, когда он повторяет. Ей хочется всего и сразу, и в то же время хочется, чтобы все было как можно медленнее, чтобы успеть ощутить каждое его прикосновение. Шершавая ладонь проникает под спину и тянет вверх, чтобы снова поцеловать, но на этот раз глубже и чувственнее, до опухших губ. Язык проходит по нижней губе, проводит влажную дорожку до груди и очерчивает круг вокруг соска, пока его пальцы играются с другим. Знакомые спазмы внизу заставляют ее вздрогнуть и негромко охнуть, сильнее впиться ногтями в его плечи и зашептать его имя: — Норман… Господи, Норман… — М-м? — он поднимает голову, слабо улыбаясь, и, не слыша ответа, быстро целует ее в щеку. Кэтлин хочется хныкать от переизбытка чувств, особенно сейчас, когда тусклый свет настольной лампы так восхитительно подчеркивает нездоровую бледность мужского тела. Она видит его обнаженное тело и понимает — она впервые чувствует все это. До него все казалось просто…обычным. Без чувств. Неинтересно, скучно и однотипно. Норман переплетает ее пальцы со своими, пока вторая рука гладит ее по волосам. Она едва ощутимо касается его щеки, не в силах оторвать взгляд от глаз, казавшихся сейчас почти прозрачными. Идеален, непонятен, недостижим. Или все же?.. Она закусывает губу, когда он постепенно входит в нее, прикрыв глаза. Горячо выдыхает, прежде чем прижаться к ее лбу и сделать еще один толчок. Ощущение наполненности сводит с ума, заставляет сдавленно хрипеть и тянуться к нему, чтобы поцеловать еще раз, но он обхватывает ее челюсть рукой и чуть приподнимает, чтобы видеть. Видеть, как дрожат раскрытые губы при каждом жадном вдохе и эта картина, кажется, настолько его подстегивает, что через секунду она слышит его тихий стон. Еще и еще, чуть резче и грубее — Джейден старается не торопиться, чтобы не отказать себе в удовольствии потянуть время, наблюдая, как она томно произносит его имя и снова пытается ухватить хоть один поцелуй. Рваные, беспорядочные вдохи перетекают в протяжный хрип, когда Кэтлин чувствует, как тело напрягается перед оргазмом. Внутри все сводит от невероятного кайфа, приправленного острым ощущением покусанной кожи — Норман смеется, затем снова слегка кусает мочку уха, продолжая резко двигаться. Каждый толчок усиливает накрывающий с головой экстаз, и спина непроизвольно выгибается, пока стенки сжимаются вокруг горячего члена внутри. Он сжимает ее бедра до боли, ловя каждый стон жадным поцелуем, и Кэтлин понимает, что завтра непременно будут синяки. Но это — завтра. Завтра она будет смело идти дальше, даже если он опять исчезнет, а сегодня — Норман. Сегодня — ночь, нехватка воздуха и стекающие по его спине капельки пота, разметавшиеся по подушке темные волосы и беззвучный шепот бледных губ. Она чувствует, как дрожит его тело, пока он делает последний толчок, как тяжело дышит ей в кожу. И, подняв на нее глаза, смотрит долгим немигающим взглядом, говорящим громче любых слов. И Кэтлин все понимает. Она всегда его понимала — по крайней мере, ей хотелось так думать. Молчала, когда он сутками пропадал на работе и смущенно улыбалась, когда он заявлялся утром с букетом цветов в качестве извинений. Не обращала внимания на немного долбанутые привычки — не выключать звук на телефоне на ночь, вставать ровно в четыре тридцать, даже если он пришел очень поздно. Постоянно протирать рояль, пусть он идеально чист — неважно. И не подпускать ее к уборке, потому что его бесило, что она нарушает установленный порядок. Норман не смотрел телевизор. Курил ровно три сигареты в день — утром, на работе и дома вместо ужина. Удостоверение всегда должно лежать на прикроватной тумбе, пальто висит исключительно на левом крючке ближе к двери. В бардачке машины всегда лежит упаковка мятных леденцов, книги всегда расставлены строго по алфавиту корешками вперед. Он очень мало ел, в отличие от Кэтлин, которая не могла пропустить даже завтрак, рискуя целый день мучиться от головокружения. Идеальным ужином для него была сигарета, мятный леденец и ее рассказы о прошедшем дне, пока кофеварка с негромким шипением наполняет две кружки. Кэтлин любила сладкий кофе с жирными сливками, Норман воспринимал только эспрессо без сахара. Он терпеть не мог все молочное и сладкое, однако с ее появлением в квартире в холодильнике неизменно стояли двадцатипроцентные сливки, в шкафчике — сахарница. Если бы она однажды не увидела, как он расставляет продукты, купленные по пути домой, она бы и в жизни не догадалась, что он покупает это для нее. Он ценил одиночество. Ему нравилось курить в тишине, а ей почему-то так захотелось разделить с ним это самое одиночество, что она тоже начала курить. Он негромко смеялся, глядя, как она кашляет, совершенно не понимая, как правильно затягиваться, и в конце концов показал ей наглядно, и потом с едва заметной улыбкой наблюдал за ней, словно о чем-то размышляя. Норман никогда не обсуждал работу. Кэтлин однажды попробовала о чем-то у него спросить после увиденного в новостях репортажа о расследовании нескольких убийств, которое он вел уже две недели, но тот лишь криво улыбнулся, и, сжав ее плечо, тихо сказал: — Не надо. О работе — только на работе. Кэтлин иногда не очень понимала, зачем она ему нужна и нужна ли вообще. Спрашивать об этом было неудобно, особенно после того, как она переехала к нему, но сомнения все равно периодически появлялись. Но стоило ему в рандомный момент сжать ее руку, проходя мимо — пальцы обхватывают ладонь, поглаживают костяшки, снова чуть сжимают и потом отпускают, — сомнения тут же рассеивались. Норман никогда не произносил нужных ей слов вслух, но выражал это по-другому — в купленном сахаре, букете пионов и поцелуях утром перед уходом. Он никогда не отмечал праздники, даже свой день рождения, но исправно приглашал ее в ресторан на какую-нибудь значимую дату, если понимал, что для остальных людей это важный день — например, восьмое марта или день благодарения. Умел выбирать подарки и еще ни разу не прогадал, и даже говорил «спасибо», когда она дарила что-то в ответ. Когда Норман был в приподнятом настроении, они подолгу засиживались в гостиной. Он играл что-нибудь из репертуара «The Rolling Stones», а Кэтлин, сидя на полу по-турецки, подпирала щеку рукой и внимательно за ним наблюдала. Она ни разу не видела на рояле ноты, он играл исключительно по памяти. Пальцы неторопливо, словно и не касаясь вовсе, порхают по клавишам, брови сходятся на переносице, пока губы беззвучно двигаются, словно подсказывая рукам, куда следует нажать. Иногда, конечно, он не попадал в нужную ноту, но вряд ли она это замечала, глядя, как его глаза чуть прикрываются. Кэтлин знала, что только игра помогает ему действительно расслабиться, успокоиться и закрыться в маленьком воображаемом мире, куда он никогда ее не пустит. Слишком его. Слишком личное. Было ли это любовью? Кэтлин задавалась этим вопросом, когда подолгу не могла уснуть и просто разглядывала его спящее лицо. Она никогда не знала, что означает любить по-настоящему, и склонялась к тому, чтобы называть происходящее «привычкой» или «привязанностью». Это подходило идеально. Но в те очень редкие моменты, когда ему было в радость проводить с ней время, она почему-то допускала мысль о чем-то большем. Например, когда Норман включал старенький граммофон и ставил любимые пластинки, затем истинно джентльменским жестом протягивал ей ладонь, приглашая потанцевать. Из медной трубы хрипло доносился голос Элвиса Пресли, Норман, прислонившись щекой к ее виску, медленно кружил ее в импровизированном вальсе и негромко подпевал. Ей это нравилось до безумия — быть притянутой к его телу, слышать ровное сердцебиение и знать, что ему все тоже нравится. Конечно, бывали дни, когда приходилось туго, потому что она все еще не знала, что творится в его голове. Понимала и принимала все его привычки, примерно угадывала, как он может поступить в тех или иных случаях, но его мысли были все еще чем-то недостижимым. Именно поэтому она не знала, как к нему подступиться, когда он приходил домой в ужасном расположении духа. Отличий от обычного Нормана было мало, но они были ощутимы. Например, он не бормотал себе под нос какие-то песни, снимая пальто, не сжимал ее руку, проходя на кухню. И вообще не разговаривал, вот вообще. Когда она столкнулась с этим впервые, она подошла к нему и спросила, что с ним случилось. Ответ был немного неприятным, зато вполне понятным: — Это мое дело. Не нужно. Поэтому она больше никогда к нему не приставала с расспросами, когда у него не было настроения. Казалось, он даже не обращал внимания на то, как она замыкается в себе в такие моменты и держится от него подальше. Но она знала — ложась спать, он все равно обнимет ее и возьмет за руку. Жизнь была вполне себе счастливой ровно до того момента, пока все не рухнуло из-за гребанного триптокаина. Это случилось за полгода до того, как он уехал. Однажды днем, выходя из университета, Кэтлин заметила его машину на парковке и застыла — он никогда не приезжал без предупреждения, к тому же, его рабочий день еще не окончен. Помявшись на месте, она неуверенно зашагала вперед, и чем ближе она подходила, чем отчетливее было видно опустошенное и осунувшееся лицо Нормана. Кэтлин прибавила шагу, и, распахнув дверь, бегло поздоровалась с ним. Тот ничего не ответил, молча ожидая, пока она пристегнется, и это ей вообще не понравилось. Если он опять не в духе, нахрена приехал?.. Взгляд зацепился за чехол, лежащий на панели. Она смутно вспомнила, что он уже его как-то показывал ей, но она даже не догадалась спросить, что там. Сейчас, наверно, тоже не стоит — он все еще молчит. Глаза неотрывно следят за дорогой, руки вцепились в руль до побелевших костяшек. Когда он пропустил поворот, ведущий к его дому, она поняла, что им, кажется, предстоит серьезный разговор, и совсем некстати вспомнила, что сегодня утром нечаянно сожгла новенький электрический чайник. Но об этом он еще не знает. Или знает?.. — Слушай, это вышло как-то само, — начала она, — Я просто… Боже мой! — она ахнула, когда Джейден мельком взглянул на нее, и она увидела лопнувшие капилляры на левом глазу, — Норман?.. — Ничего критичного, если ты про чайник, — спокойно произнес он, — Я тоже иногда забываю налить туда воду. — Ты уже был дома? — Нет, но от тебя пахнет паленым. Логично предположить, что ты испортила третий по счету чайник. Кэтлин помотала головой, ничего не понимая. — Тогда куда мы едем? Не за чайником же? Что с твоим глазом? Почему ты не на работе? — Едем в парк, нужно прогуляться, — «нужно прогуляться» от Нормана всегда означало, что он хочет о чем-то поговорить, — С глазом случился побочный эффект, с работы отпустили на два дня. Побочный эффект от чего? Почему отпустили с работы? О чем они будут разговаривать? Кэтлин хотела уточнить, но красноречивый взгляд Нормана давал понять, что сейчас она ничего не добьется. Только сейчас она заметила, что он нервничает: галстук чуть развязан, губы подрагивают. И нервнозность перешла к ней, потому что она начала паниковать. На душе заскребли кошки от дурного предчувствия — она вчера попробовала поднять вопрос о своей стажировке, но он перевел тему на что-то другое. Если связать одно с другим, то можно вообще предположить, что сейчас они придут в парк, и сбудется худший сценарий — мы друг другу не подходим, собирай свои шмотки и исчезни из моей жизни. Она знала, что он с ней не поедет, а отказываться от мечты, которой она грезила по ночам, абсолютно не хотелось. Тело пробила дрожь. Ну вот и все. Руки затряслись, и дурацкая привычка издеваться над маникюром взяла верх — Кэтлин насупилась, ковыряя лак, пока глаза застелило прозрачной пеленой слез. Она не хочет этого, ох как не хочет, но что ее воля против Джейдена? — Кэтлин. — негромко позвал он, заметив ее поведение. Девушка тут же отвернулась к окну, не желая показывать слезы. Тогда он осторожно сжал ее колено и чуть потрепал. — Кэтлин, посмотри на меня, — она со вздохом сдалась, — С твоей стажировкой мы еще не закончили. Успокойся. — Как ты… — Сложил два плюс два. Ты уже давно пытаешься решить этот вопрос, а сейчас плачешь, потому что думаешь, что я хочу расстаться. Боишься ты этого или ждешь, спешу прояснить: нет, речь пойдет не об этом. Облегчение тут же сменилось нетерпением. Кэтлин хлопнула кулаком по ляшке и чуть повысила голос, позабыв о том, что он это терпеть не может. — Тогда объясни сейчас, какого черта происходит? До парка ехать еще двадцать минут, я помру прям здесь, пока мы едем! Норман скривился. Молча взяв чехол, положил его ей на колени и указательно кивнул, прося открыть. Сначала она хотела спросить, зачем он показывает ей солнцезащитные очки и вообще зачем они нужны ему осенью, но, присмотревшись, заметила несколько странностей. Кнопки на дужках, которые светились, когда она их коснулась, и линзы, обтянутые мелкой тканевой сеткой. Кэтлин хотела было их надеть, чтобы понять, что в них вообще можно разглядеть, но Норман покачал головой: — Не надо. Она положила очки обратно в чехол, затем спросила: — Что это? — Устройство расширения сознания. — Рас… Чего? Джейден раздраженно вздохнул. Впереди показалась длинная пробка, судя по навигатору — на полтора часа. Поэтому Кэтлин ничуть не удивилась, когда он заговорил на повышенных тонах: — Расширение сознания, Кэтлин. Ты когда-нибудь видела VR-очки? — Было один раз. А что? — Почти то же самое, но в тысячи раз лучше. Это…это сложно объяснить. Условно, если я надену их, находясь в комнате, я смогу видеть даже то, что находится в закрытом шкафу или очень хорошо спрятано. А с этой перчаткой, — он поднял руку, — Я могу их еще и трогать. При этом ты увидишь, что я стою на месте и даже не двигаюсь. — И зачем это? Ты ради этого встал в пробку, Норман? Мог бы и дома показать, — она пожала плечами и чуть улыбнулась, но тут же посерьезнела, когда он посмотрел на нее не предвещающим ничего хорошего взглядом. — Нет, Кэтлин. Вот это, — он указал на поврежденный глаз, — И есть побочка. Дело не в очках, — Норман опустил голову, словно собираясь с духом, и наконец выпалил: — Дело в том, что мне придется делать, чтобы не лишиться глаз. Чтобы…чтобы я мог использовать эти очки без вреда. Но альтернатива не самая приятная. — И что за альтернатива?.. Когда он все ей рассказал, она думала, что ничего страшного не произойдет. Ну, подумаешь, какой-то неизвестный, созданный пару дней назад препарат. Ведь если Норман сказал, что все будет хорошо, значит, так и должно быть. Но когда ей в руки случайно попала бумажка с кратким описанием состава и показанием к применению, она чуть не лишилась сознания — опиоид. Для нее почти то же самое, что наркота. Первые пару недель Норман держался отлично. Он даже был как-то…бодрее, что ли. Мешки под глазами исчезли, из глаз пропала усталость, даже мелкий тремор рук сошел на нет, и она искренне думала, что это, видимо, хорошее лекарство, раз он идет только на пользу. Но потом начался сущий кошмар, к которому она совершенно не была готова. Придя домой поздно вечером, в глаза сразу бросился беспорядок — черное пальто валяется на полу, ваза с искусственными цветами разбита. Дверь даже не была хотя бы прикрыта, на коврике несколько капель густой крови. Она зависла на несколько минут, прежде чем истошно крикнуть: — Норман! В ответ она ничего не услышала, поэтому тут же бросилась вперед. Крови было все больше, и след вел в спальню. Зайдя туда, она чуть не упала в обморок — Норман лежал на полу с открытыми глазами. Все лицо было измазано в крови — несколько струек из рта и носа. В ушах зазвенело, когда промелькнула мысль о самом худшем. Кэтлин рухнула на колени, не сумев сделать даже короткого вдоха. О боже. Нет, нет, нет… Он лежал лицом вниз. Кое-как приблизившись к нему, ее замутило, когда она увидела лужу крови, запачкавшую ослепительно белый воротник. Зажав нос дрожащей рукой, она проверила пульс — слабый, но есть. Это заставило ее успокоиться и мыслить более четко, как он всегда ее учил — не терять голову, делать все с холодным расчетом и не позволять себе истерику. Кэтлин несколько раз вдохнула и выдохнула, пытаясь решить, как поступить. Слабый запах ржавчины неприятно саднил горло, и ее тошнило все сильнее, но вряд ли его приведет в чувство лужа рвоты. Но что она может сделать? На тот момент она еще не знала, что это передозировка. И она будет проклинать этот день всю свою жизнь. Повернуть его набок было той еще проблемой — худощавым он был только с виду, на деле же не меньше восьмидесяти килограмм. Она кряхтела, плакала, когда у нее ничего не получалось и била его по плечам, матеря его всеми известными словами. Когда у нее наконец получилось, ей поплохело еще больше от отвратительной картины — продолжая лежать на боку с открытыми глазами без сознания, Нормана рвало кровью. Спустя несколько минут он затих, и ей показалось, что он начал шевелиться. Убедившись, что его пока не рвет, она бегала на кухню и вернулась с мокрым полотенцем — ничего лучше она не придумала. Осторожно перевернув его на спину, она положила его голову себе на колени и приложила холодную ткань на покрытый испариной лоб. Мышцы лица дернулись, когда с бледных губ сорвалось тихое: — Кэт…лин… — Тише, тише, — дрожащим голосом отозвалась она, склонившись над безвольным телом, — Я здесь, Норман. Все будет хорошо. Она в это не верила. А измученный, беспокойный взгляд снизу вверх это только подтверждал — хорошо уже не будет. Ночью она так и не уснула — следила, чтобы ему не стало хуже. Перетащить его на кровать она даже не пыталась, понимая, что это невозможно, поэтому подложила подушку и накрыла его пледом, кое-как умудрившись снять пиджак и ослабить галстук. Кэтлин искренне надеялась, что он даже не вспомнит всего этого пиздеца, старательно убрала все следы и испортила маникюр, пока драила ковер от крови. Но он все помнил. Когда она сидела на кухне с кружкой эспрессо, он появился в дверном проеме, бледный, полотно. Его шатало, и держаться за деревянную полку наверняка стоило громадных усилий. Сонно протерев глаза, Кэтлин молча уставилась на него обвиняющим взглядом. Он выглядел немного устрашающе: лицо измазано в засохшей крови, рубашка в бурых пятнах. Не хватает только ножа — и вылитый маньяк, которых он ловит у себя на работе. Норман крепко зажмурился и схватился за голову, затем сдавленно произнес: — Ты не вызывала скорую? — Нет, — холодно ответила она, — Стоило? — Не стоило. Спасибо. — Всегда пожалуйста. Иди в кровать, ради всего святого. Я не хочу разговаривать сейчас. — Я не могу, — простонал Джейден, — Я должен… Я… — он часто задышал и не смог договорить. Глаза закатились, и, если бы Кэтлин не подоспела вовремя, он бы рухнул на пол. Она не услышала никаких объяснений ни утром, ни вечером. Все и так было понятно — Норман превращался в тех, кого они оба презирали. Более-менее счастливая картина моментально окрасилась в черный цвет с бурыми каплями крови. Он уходил и приходил, спал, собирался на работу, уезжал, снова приходил и ничего ей не говорил. Все так резко изменилось, что она чувствовала себя как выброшенная на горячий песок рыба: хочется вдохнуть, но воздух перекрыт, со всех сторон боль и полное непонимание почему. Собственная ненужность и незначительность теперь ощущались в разы острее, особенно по вечерам, когда она вот-вот откроет рот, что-то ему скажет, а он сразу же поворачивается к ней спиной и обрубает любые попытки. Она рыдала по ночам, зная, что он все слышит. Приходила домой намного позже, чтобы не сталкиваться с молчаливым призраком Нормана — и зачастую пьяная, — специально засиживалась за компьютером, якобы делая рефераты, и откачивала его, когда он снова лежал без сознания. Скажи ей кто-нибудь месяц назад, что теперь это — ее рутина, она бы рассмеялась ему в лицо. Норман? Никогда! Но накануне его отъезда, когда время для решения вопроса о стажировке поджимало все сильнее, она не выдержала и выложила ему все, что думает и о нем, и о его наркомании. Кэтлин впервые услышала, как истошно он может на нее кричать и как метко может бросаться посудой — не в нее, конечно, но приятного все равно мало. У него хлестала кровь из носа, а он продолжал орать, как его все достало, и Кэтлин, напуганная до чертиков, хотела было подойти к нему, крепко обнять и извиниться, но застыла в паре сантиметров от него, когда он, резко понизив тон, прошипел: — Я тебя ненавижу. Сначала ей подумалось, что она ослышалась. Не хотелось верить, что он способен на такие слова. Но презрительно вздернутая губа и сверкающие от бешенства глаза говорили обратное. Она едва сдержала слезы и с трудом нашла в себе силы, чтобы гордо вскинуть подбородок и спокойно ответить, прежде чем уйти: — Ясно. Он извинялся очень долго. Правда, извинялся в своем стиле — пришел в гостиную, где она спала, свернувшись клубком, и лег рядом с ней, не обращая внимания на то, что вдвоем на маленьком диване было довольно тесно. Кэтлин вздрогнула, когда холодные руки обвили ее талию, а виска коснулись такие же холодные губы. Ей не хотелось даже смотреть на него, но вот, она разворачивается к нему и утыкается носом в шею, тихо плача, а он гладит ее по спине и шепчет: — Прости, прости… Клянется, что такого никогда не повторится, но она не верит. Обещает, что они обо всем поговорят и решат, как быть дальше, но она опять не верит, потому что еще там, на кухне, решила уйти. Казалось, что так будет проще им обоим, хотя в глубине души Кэтлин хотелось рыдать от боли. Но она не может вот так взять и бросить то, к чему шла столько лет. И так же она не может бросить Нормана, который так сильно в ней нуждался — иначе бы он никогда бы не позволил ей помогать ему справляться с последствиями передоза, иначе бы не пришел той ночью. Кэтлин устало вздохнула и протерла лицо, постепенно возвращаясь в реальность. Все еще льет дождь, официантка снова назойливо крутится рядом. Молча бросив на стол пару купюр, она убрала в сумочку не раскрытый конверт и побрела на улицу, жалея о том, что не догадалась посмотреть в интернете погоду перед выходом из дома. Волосы мгновенно промокли, а через тонкую ткань пальтишка проникла неприятная, холодная влага. Надо возвращаться домой… Хотя теперь она едва ли может назвать квартиру Нормана своим домом. Неопределенность, раздражение и гнилая тоска царапали душу, изводили до слез. А плакать не очень-то хотелось. Легкие сжались до размера теннисного шарика, когда она увидела припаркованную у дома машину. Вот сейчас она вообще не готова его видеть. Мелькнула мысль переночевать у Мэри, но пришлось от нее отказаться, хоть соблазн и был велик — но все равно придется зайти в квартиру, чтобы взять самое необходимое. Какой тогда смысл?.. — Совершенно никакого смысла, — пробормотала она, поднимаясь по лестнице. На этот в прихожей беспорядка не было. Из приоткрытой двери в ванную доносились звуки льющейся воды, и ее это порадовало: Норман всегда долго там торчит, значит, у нее наверняка будет время хотя бы подготовиться. Она тихо переоделась в домашнюю одежду, порыскала в холодильнике и даже улыбнулась, увидев там недоеденную с утра яичницу. Хотя, по идее, он ведь тоже может захотеть есть?.. Хотя почему это вообще должно ее волновать? Но волнует. На ходу прожевывая яичницу, она засуетилась, пытаясь приготовить хоть что-то элементарное. Нож то и дело выскальзывал из рук, газовая конфорка упрямо не реагировала на поднесенную зажигалку, шипящее масло норовило зарядить в глаз. Кое-как управившись с жареной курицей и спагетти, она взглянула на настенные часы и нахмурилась. Сорок минут. Он слишком долго не выходит. Кэтлин выкурила несколько сигарет, борясь с желанием хотя бы спросить, все ли с ним в порядке. И сдалась через двадцать минут. В конце концов, если этот торчок захлебнется, у нее могут быть проблемы, а ей и без этого головной боли хватает. И хотя она уже решилась проверить его, сделать даже малейший шаг в ту сторону стало казаться невозможным. Нервно водя окурком по дну пепельницы, она честно пыталась собраться, но ноги словно приросли к месту. Кэтлин прекрасно осознавала, что стоит ему хотя бы посмотреть на нее, враждебный настрой улетучится в одно мгновение. Но ведь ей это нужно. Нужно убедиться, что он цел, что он ее не ненавидит, нужно почувствовать касание холодных рук. Она открыла окно нараспашку — ничего не изменилось, все так же льет. Может, Норман и есть причина непонятной тревоги? Что-то случилось — случился Норман в ее упорядоченной, распланированной наперед блеклой жизни. А теперь они двое стали блеклым нечто, и не то чтобы это радует. Из невеселых мыслей ее вырвал леденящий душу вопль, от которого волосы встали дыбом. Норман кричал от боли, даже не подозревая, что она дома. Ей хватило пары секунд, чтобы добежать до ванной и ворваться в душевую кабинку, едва не сломав дверь. Она зажмурилась и коротко визгнула, когда ее коснулся мощный каскад холодной воды, льющейся с потолка. Какого черта? Но, едва она увидела его, сидящего на полу в костюме, холод тут же отошел на второй план. Он глухо рыдал, облокотившись на стену, трясясь всем телом. Из носа уже привычная для глаз струя крови текла по губам, падая с подбородка на белую рубашку. Руки сжаты в кулаки и как будто пытаются достать до внутреннего кармана пиджака, где, как она знала, всегда хранилась ампула с триптокаином, но он продолжает кричать, бьет себя по груди до хрипа. Кэтлин отшатнулась в ужасе, не понимая, что с ним происходит, только и смогла вымолвить: — Норман?.. Прошло не меньше минуты, прежде чем он затих. Лицо сводило судорогой — Кэтлин видела, как дергается его челюсть в беспорядочном темпе. Она ожидала каких-то слов, но он молчал, словно не понимая, что она здесь. У бедняги вовсю бушует ломка, а он все еще борется, чтобы не принять очередную дозу, после которой снова будет лежать на полу и плеваться кровью. Она понимала, что должна уйти, оставить его с долбанным препаратом позади, жить дальше и не о чем не жалеть, зная, что он бы ее за это не осудил. И она почти развернулась, чтобы выйти из кабинки, но вдруг увидела странные черные обломки, валяющиеся на полу. Она наклонилась, подняла их и ужаснулась. Норман разбил свои очки. На раковине видны капли крови и еще несколько маленьких обломков. Она посмотрела на его руки — все в порезах. Он специально разбил очки об раковину, видимо, с особым пристрастием. Значит ли это, что… Не веря в собственную догадку, девушка опустилась на колени рядом опустившим голову Норманом. Глаза нещадно щипало от подступивших слез, пока она гладила его по волосам, и, расплакавшись, прижалась лбом к нему. Он начал бороться. Надежда на нормальное будущее с ним умерла уже давно, но теперь внутри что-то трепещет и требует выхода. Она обнимает его, прижимается к груди, продолжает плакать, пока он все еще подрагивает после своих рыданий. Ее разрывало от переизбытка странных чувств, накатывающих при виде изрезанных рук и закрытых в мучительной агонии глаз, дрожащих и опухших от слез. Он хочет справиться. К черту Австралию. Высокомерный и брезгливый оказался сильнее, чем она думала. Высокомерный и брезгливый любит ее настолько, что захотел бороться.