Часть 1

Шинсо думает, что должен быть благодарен. Он беспечно идёт с руками в карманах худи, пальцы левой руки лениво проводят по потрепанным краям дырки, разделяющей внутренние швы. Закоулки пусты, кроме тех, кто, страдают бессонницей. Уличные фонари освещают его путь, окруженный рядом жилых зданий. Облака закрывают небо тёмным, унылым полотном и он гадает, сулит ли это дождь. Что приводит к мысли, что Канемару-сан точно сморщит нос, словно чувствуя неприятный запах, если он вернётся, только чтобы принести воду в дом. Факт, что Канемару-сан, нынешний воспитатель, вообще разрешает ему уходить ночью и одному — прогресс. Даже благословение, если Шинсо чувствовал бы себя излишне амбициозно. Или снисходительно, потому что он знает, как говорится в поговорке: «считай свои благословения». Он идёт на улице, ночью, бродя по улицам после комендантского часа и — это важно — он не вернётся к закрытой двери. Канемару-сан разрешила эту прогулку и поэтому он наслаждается шагами, что слегка медленнее, чем надо. В конце концов, уже за полночь, не стоит ожидать, что он будет весело резвиться до самого магазина. Он благодарен, решает он, пока вдыхает холодный, свежий, вечерний воздух только с тихой атмосферой редкого отдаленного движения, сопровождающего его. Он благодарен, что Канемару-сан наконец решила, что доверяет ему достаточно, чтобы отправить его с поручением за таблетками от головной боли (за это он особенно благодарен) и ассортиментом закусок в дом. Даже если всё наверняка из-за того, что она женщина, приближающаяся к семидесяти годам, страдающая внезапной мигренью, и кто бы подумал — Шинсо был единственным подопечным, всё ещё в сознании и вяло смотрящим в потолок. Поскольку все остальные сотрудники уже давно разошлись по домам, Шинсо был очевидным выбором, кого отправить на это импровизированное задание. Прогресс. Она даже дала ему деньги, настоящие помятые йены, ему, мистеру «Вероятно есть клептомания, отмеченное в записях». Конечно, было сделано с предупреждением, зловеще сказанном женщиной, владеющей кроличьими ушами и усиками, на голову ниже него, что она подсчитает разницу в чеке, чтобы убедиться, что он не своровал. Ему нравится думать, что он дал ей достаточно оснований верить, что он не воровал (как она выразилась бы), потому что он не воровал, ни в последнее время, ни уже много лет, и что ее вера в него не полностью рождена тем, что она использует его только для удобства. Он примет, что она подозревает его в воровстве денег вместо того, что она боится, что он промоет мозги кассиру. Прогресс. Смена парадигмы, которую он может отметить в календаре: день, когда он принял письмо о приёме в UA, вся траектория его жизни так внезапно изменилась, что он все ещё чувствует головокружение. Он с трудом может вспомнить, как выбрался из дома в поисках некого подобия уединения в огороженном дворе, вдали от других детей и особенно вдали от Оё-сан — одной из сменяющихся воспитателей дома, и той, которая никогда не была высокого мнения о Шинсо — но он хорошо помнит обманчиво безобидную бумагу, трепещую в дрожащих руках, так сильно, что он с трудом мог прочитать текст, чувство, словно его ноги подкашиваются под ним. Потом его ноги действительно подогнулись, когда он осознал, что его приняли на стипендию. Тогда не имело значения, что он оказался на общеобразовательном курсе, он будет учеником UA. Шанс. У него был шанс. Есть что-то сказочное в том, как Канемару-сан постепенно старается не напрягаться автоматически, когда он говорит, как дети, с которыми он живет, искренне радовались за него, как персонал подарил ему настоящий праздничный торт на следующий день. Конечно, они явно не знали, что ему нравится, и следовательно получили вкус, который ему не нравился, но того факта, что его приветствовали после многих лет сливания с мебелью на заднем плане, было достаточно, что ему пришлось тихо пойти в ванну, чтобы привести дыхание в норму. Ему разрешили жить в комнате, в одной комнате (стоит повторить), потому что прошло буквально несколько лет, но наконец-то его спокойно сочли «безопасным», чтобы спать в одной комнате с тремя мальчиками младше него. Раньше его жилищем была гардеробная с футоном, который ему приходилось застилать и расстилать каждую ночь и утро, если только не возникало необходимости в хранении вещей и ему приходилось устраиваться на диване в гостиной. Теперь он учится в школе героев, и награда — комната. Пусть тесная, шумная и без уединения, но Шинсо умеет и хочет использовать любую йоту того, что называется доверием, оказанным ему домашним персоналом. (А с кроватью, особенно с пространством под ней, он получил более надежное место для хранения своей потрепанной коробки из-под обуви, в которой хранятся самые ценные вещи, которыми он владеет: письмо о принятии в UA; старая, погнутая копия очков Ластика, сделанная из картона, когда ему было одиннадцать; брелок с кошкой, который он получил из автомата и который был одной из первых вещей, бесспорно принадлежащих ему, поскольку он заплатил за него сам, задание по английскому, с которым он справился достаточно хорошо, чтобы его украсили наклейкой Сущего Мика с надписью «Отличная работа!», многочисленные наброски и правки предполагаемого геройского костюма, нацарапанные на свободных листах бумаги; и целый ряд газетных вырезок и распечаток размытых изображений того, что могло бы быть Ластиком, которые он собирал годами и которые делают его похожим на одержимого преследователя). Поступление в престижную геройскую академию Японии имело определённые преимущества, кроме осознания «у меня действительно есть будущее». Оё-сан не считал своим долгом разрушить любое будущее желание Шинсо сидеть, берясь за ремень, с тех пор, как он поступил в ЮЭЙ. И он угрожал Шинсо наморд- кхем, регулятором причуды только один раз. Прогресс! В конце концов, это хорошая ночь. Всегда присутствующий гул флуоресцентных ламп в магазине обнимает его в смутном объятии, когда Шинсо быстро хватает предметы из мысленного списка покупок. Он ощущает слабую боль в животе, осматривая большое количество сладостей и закусок на полках, как цветной алтарь самопотаканию, но он хорошо знает, что ему нельзя поздно есть и он знает лучше, что если он купит что-то, на что Канемару-сан не дала разрешения, она нанесёт сильный удар деревянной ложкой ему по ладоням. Он может следовать приказам и он уважает старших, он справится. Сложив покупки в пакет и пробормотав «спасибо» кассиру, потому что его вырастили в приюте, не в сарае, Шинсо начинает идти назад. И это вероятно всё: выполнение самоотверженной задачи для блага многих, ты бы ожидал хорошей кармы после. Но вселенная — злобная тварь, которая наслаждается его страданием, так что на добрый поступок отвечает космическим презрением. Он зевнул при подходе к перекрестку, растягивая челюсть со звучным щелчком и закрывая глаза лишь на мгновение, но это все, что нужно. Внезапное столкновение с его собственным телом заставляет его хрюкнуть — плечо этого тела врезалось ему в лицо, а руки, схватившие его за плечи, поспешно оттолкнули назад, и он автоматически принял защитную стойку, которой его научил Айзава. Он быстро оценивает угрозу: ноги наготове, руки подняты, чтобы при необходимости использовать покупки в качестве импровизированной дубинки, а на языке уже вертятся готовые реплики, и он видит- Женщину, одетую в черный бизнесс-наряд и в тридцати годах, с тревогой на лице, смотрящей на него. Разумная причина, учитывая его поднятые кулаки. И он полагает, мешки под глазами и непослушные волосы не помогают не выглядеть невменяемым, ночным маньяком. Шинсо быстро поправляет позу, жестко переключаясь на образ человека, который, как он надеется, не представляет угрозы, но при этом чувствует, как его плечи подтягиваются к ушам от внезапно обретенной неловкости. Он открывает рот, намереваясь извиниться, но его прерывают. — См-мотри, куда идёшь! Ты слепой? Он моргает, замечая, что женщина, в которую он врезался, не одна. Ее спутница, та, что только что говорила, — другая женщина, одетая так же. Она тяжело опирается на противоположное плечо, в которое бесцеремонно врезался Шинсо, хмурится, как будто не может опорожниться, и явно пьяна. — Простите. — Шинсо быстро отвечает, после чего стремительно уходит. Он не желает общаться с кем-либо, тем более с пьяными, поздно ночью. Он слышит, как та, что ругала его, пытается что-то сказать в его адрес, но ее отгоняет более трезвая спутница. Обратный путь проходит быстрее, чем дорога в магазин. Когда он поворачивает ручку двери, то неосознанно предполагает, что она будет заперта, о чем ему не раз напоминал прошлый опыт. Но не в эту ночь: дверь открывается, и он тихонько снимает ботинки, прежде чем закрыть за собой дверь. Задание выполнено, — вполголоса размышляет он, а Канемару-сан, кивнув и поблагодарив, берет пакет с покупками и строго тычет его в грудь, говоря, что ему пора спать, причем таким тоном, который говорит о том, что она рассматривает его бессонницу как еще один недостаток его характера. Шинсо перемещается по темной комнате своего спального корпуса (разумеется, в одной комнате с заядлым храпуном), вытянув руки, чтобы найти свою кровать, пока его глаза пытаются приспособиться к теням. В голове у него всплывает план этажа, но он все равно упирается носком в кровать, потому что, почему бы такому не произойти с ним. *** Шинсо точно спит недостаточное количество сна и просыпается раньше остальных. Поскольку он старший, он имеет право начать завтрак. Он вздыхает, выбираясь из кровати, словно вампир, встающий из гроба, и волочится на кухню. Солнце еще не выглянуло из-за горизонта, когда Шинсо готовит рис и достает из морозилки рыбу, чтобы приготовить ее на сковороде. В доме все идет своим чередом. Он слышит, как просыпается Канемару-сан и начинает будить детей, а Шинсо, пользуясь случаем, отщипывает небольшую порцию пленки, чтобы положить ее в карман. Из кухни доносятся приятные ароматы: завтрак потихоньку рождается. Вскоре на смену прибывает домашний персонал, и вместе с ним на кухню входят его подопечные, все еще вытирая глаза от сна. Никто не желает ему доброго утра. Его это больше не беспокоит. Шинсо уносит рис, рыбу и мисо-суп на свой угол стола, чтобы быстро и спокойно поесть, пока болтовня многочисленных мальчиков — дом разделен по полу — разного возраста наполняет дом, означая, что день начинается всерьез. Убедившись, что персонал не смотрит на него, он отрывает крошечные кусочки рыбы, а затем заворачивает их в вышеупомянутую пленку и снова убирает в карман. Ему нужно кое-кого кормить, и он не стремится испачкать свои карманы рыбой. Он (тихо) доедает завтрак, когда некоторые дети только начинают есть, и (тихо) моет посуду, после (тихо) возвращается в комнату, чтобы приготовиться к школе. Он (тихо, но с чувством) злится от того факта, что какой-то сопляк снова использовал его зубную щётку (на ней его имя, ради Бога), а потом смиряется с рыбным дыханием. Надев школьную форму и рюкзак, не имея причин задерживаться, Шинсо уходит. Бодро шагая, Шинсо забегает в знакомый переулок, и у него остается время до прибытия поезда. Утренний воздух прохладен, а небо приобрело нежный лавандовый оттенок, который очень идет его волосам. Он слышит их раньше, чем видит: нежное мяуканье, доносящееся из-под мусорного бака, возвещает о прибытии ангелов. Уголки его губ легко приподнимаются вверх, когда две кошки, одна черная, а другая разношерстная, радостно бегут к нему. Обе одинаково лохматые, с взъерошенной шерстью, что говорит об их бродячем образе жизни, а их подстриженные уши свидетельствуют о том, что они, по крайней мере, кастрированы. Их маленькие янтарно-зеленые глаза смотрят на Шинсо с явным интересом и радостью от перспективы быть накормленным. И хотя жизненная цель Шинсо — стать героем, он также стремится к святости, кормя всех бездомных кошек, с которыми встречается на своем пути. Он намерен начать свою геройскую карьеру рано, помогая беспомощным, как подобает хорошему человеку. Он называет их Мисс Блэк и Мисс Арлекин в уединении, ссылаясь на их шерсть, просто для удобства идентификации, что вполне логично. Ведь он знает лучше, чем дать животному имя и привязаться к нему. Кошки поют ему серенаду, и Шинсо разрывает саранскую пленку, чтобы предложить им рыбу, приседая. Их мурлыканье оседает в его костях, Блэк радостно щурится, трется о его ногу, а Арлекин вежливо стучит лапой по его колену, призывно мяукая. Он кладет им на землю рыбу, и они с удовольствием едят. И они мурлычут, и он с нежностью вспоминает, как они обе дремали у него на коленях, и их шерсть может быть грязной, но, поглаживая их, он всегда чувствует себя так, словно греется под прямыми солнечными лучами. И это два животных, которые сочли его надежным и безопасным в этом страшном мире неопределенности, а вера животного, отданная так свободно, — это очень ценно, и они такие драгоценные, такие милые, такие замечательные, и он протягивает руку и гладит Арлекин по спине, пока она ест, и они любят его, а он любит их.. Его рука дрожит, когда он расчесывает шерсть Арлекин, его дыхание сбивается, когда он слышит мурлыканье двух кошек, а его зрение становится нечетким. — Ч-что за-? — он глупо выпаливает. Он быстро моргает, пытаясь избавиться от внезапной влаги в глазах. Это мало помогает облегчить комок в горле, который подпрыгивает вверх-вниз вместе с его вздрагивающими вздохами. Он откидывается назад, приседая, и делает это так резко, что едва не падает на спину. Он, черт возьми… Плачет? Из глаз течёт вода? Что? Он в замешательстве смотрит перед собой, не обращая внимания на то, что вокруг него двоятся образы с размытыми очертаниями. Шинсо застыл на месте, его тело потряс шок. Он слышит всхлип. Затем его охватывает ужас. Слезящиеся глаза, заложенный нос, заложенное горло. Не может быть. Он издает полный отвращения смешок, прежде чем успевает его остановить (он выходит мокрым и флегматичным, фу), хмурится, не обращая внимания ни на что, а его руки скручиваются внутрь и поднимаются, желание придушить кого-нибудь внезапно становится очень соблазнительным. Мяуканье прерывает его внезапную историю происхождения злодея, и он смотрит вниз: Блэк прислонилась телом к его ноге и трется об него, издавая еще одно мяуканье. Она поднимает голову, ее глаза встречаются с его глазами, и она моргает. Медленно моргает, ее мордочка создает впечатление, будто она улыбается, а медленное моргание — это то, как кошки обозначают привязанность, он знает это, он знает много кошачьих фактов, фактов, которые могут соперничать с блокнотами сталкера брокколиголового, потому что он любит кошек, он любит Блэк и Арлекина, и они медленно моргали ему раньше, мурлыкали, терлись о него, и они любят его, и, и, и… Его дыхание застревает в горле, когда из него вырывается вой. Он высокий и очень жалкий, и он категорически отказывается называть это хныканьем. Его щеки мокрые от слез, и он не может, по совести говоря, испортить кошкам завтрак таким зрелищем. Он встает, быстро вытирая лицо насухо, и глупо фыркает, так как воздух внезапно стал драгоценным товаром из-за сдавливания горла. Шинсо разворачивается на пятках и идет к выходу из переулка, не обращая внимания на то, как ужасно оставить Блэк и Арлекина без привычного прощания. Если у него вдруг началась аллергия на кошек, он спрыгнет с моста. *** Учебный день начинается и проходит как обычно: Шинсо приходит вовремя и сидит за своим столом так же тихо. Уроки проходят без особого шума (если не считать случайного сопения, которое заставляет его энергично тереть нос в тщетной надежде, что его руки превратились в наждачную бумагу, и он сможет избавиться от соплей в самом их начале), а уроки сливаются друг с другом по ходу дня. Его окутывает какая-то дымка, словно его окунули в патоку, и он опирается на локоть, прижимаясь щекой к ладони, глаза тяжелеют в глазницах и разочарованно туманятся, несмотря на все его усилия. Он снова всхлипывает. Это постоянная тема для него сегодня. — Эй, — шепчет его соседка по парте, девушка с искусно заплетенным хвостиком, которая в данный момент вяжет какую-то неопознаваемую кучу хлопка из пряжи, нанизанной прямо на запястья. Он щурится в ее сторону. Сенсей удобно устроился у доски, и лекция по истории витает в воздухе, как вода в унитазе. Соседка по парте бросает на него взгляд, прерывая вязание. Она наклоняется к нему и шепотом спрашивает: — Ты в порядке, Шинсо-кун? Он удивлен, что она вообще знает его имя, ведь он совершенно забыл ее. Он морщится от своей небрежности, но, в свою защиту, его одноклассники по Общеобразовательному курсу должны были быть безразличны к его существованию в хороший день, а не… Не болеть за него после поражения на Спортивном фестивале. Честные, искренние слова поддержки после такого позорного (он до сих пор морщится от боли при мысли об этом), громкого поражения. Слова, которые не должны были быть направлены на него. Полная противоположность насмешкам, слова, рожденные с такой искренностью, что он на мгновение подумал, что Мидория вырубил его, и он либо находится в предсмертном бреду, либо видит сон. Его одноклассники должны были притвориться, что его не существует, или оказать ему минимальную любезность, или откровенно враждебно отнестись к злодею в их классе, но не сказать ему, что они гордятся им после провала в первом раунде. И продолжали это делать даже после того, как он покинул арену, с поздравлениями на плечах, широкими улыбками и словами похвалы, даже когда вокруг уже не было ни одной камеры. С ним такого просто не происходит. С ним не должно такого происходить. Он фыркает, глаза внезапно становятся влажными, черт возьми. — Аллергия. — Он серьезно говорит, как будто сообщая ей, что вся ее семья была найдена убитой. Она делает сочувственное лицо и предлагает ему салфетку. Он принимает эту любезность, наверное, с большим количеством слез, чем следовало бы. *** В обед он решает найти какой-нибудь безлюдный уголок школы, чтобы поесть в одиночестве (как обычно) и мирно выяснить, что, черт возьми, с ним не так (не как обычно). Шинсо пришлось отступить в ванную, чтобы вымыть лицо, потому что оно стало отвратительно грязным от слез и соплей. Он одарил свое отражение заслуженным взглядом, который мог бы сравнять с землей горы, после чего возмущенно хмыкнул и пошел в кафетерий. В руках у него наполненный поднос с едой, глаза раздражены и чешутся, и он целеустремленно идет к выходу, но, конечно же. Конечно же, как по маслу, навстречу ему внезапно выходит маленький герой, с оленьими глазами, который, по идее, должен быть его заклятым врагом. — О, Шинсо! Сюда! Мидория, как успел понять Шинсо, похож на очень стойкую сыпь. Затянувшаяся и не имеющая очевидного лечения. Шинсо бросает на него злобный взгляд, когда тот приближается. Он бы продолжал идти, полностью игнорируя Мидорию, но, к сожалению, знает, что Мидория просто последует за ним. Мидория подходит к нему, нервно сжимая пальцы перед собой. — Что тебе нужно? — Шинсо шипит. Шинсо видит на заднем плане свиту Мидории — в другом конце кафетерия, потому что они уже много раз исполняли эту песню и танец, но Мидории либо нравится вызов, либо он не понимает намека. Его друзья сидят и болтают между собой, кроме девушки Урараки, чье имя Шинсо знает только потому, что Мидория просто говорит и говорит, и, похоже, решил втянуть Шинсо в свою группу, как в яму с дегтем. Урарака замечает его и машет рукой в его сторону. Он закатывает глаза, хотя и знает, что она не видит его, учитывая расстояние, но таков уж принцип. Он смотрит на вспотевшего Мидорию. — Просто хотел узнать, как у тебя дела! Как прошел твой день? Будь это месяцем раньше (или, если бы у него было больше сил), Шинсо ответил бы ровным: — Хуже, раз уж ты со мной заговорил. А так Мидория с его большими глупыми глазами, с его глупым искренним выражением лица, с его глупым настойчивым желанием поговорить и попытками уговорить Шинсо посидеть с его глупой компанией друзей уже порядком утомил его. — Это…- Шинсо шмыгает, черт. -… неважно. — Это. Хорошо. — Мидория подмигивает ему. Глупо. — В общем, я хотел рассказать тебе об очень крутом подпольном герое в отставке из Канады, которая недавно дала несколько интервью о своей прошлой работе. Ее причуда называется «Сонный паралич»! Как следует из названия, это довольно страшная штука. Она активирует её, когда устанавливает зрительный контакт, парализуя всех и вызывая галлюцинации. Ее зовут Сомнус, и однажды она спасла семью, похищенную с целью выкупа, успешно допросив злодея с помощью своей причуды! Это действительно похоже на наблюдение за крушением поезда в реальном времени. Просто невозможно отвести взгляд. Мидория сияет глазами, подняв кулаки, как перевозбужденный дошкольник. Шинсо бесстрастно поднимает бровь, как и учил его Айзава. Мидория, к его чести, мешкает всего секунду. — Просто… она Герой! Или была им. С успешной карьерой! — восклицает он. — Как ты уже упоминал. — Да! — Мидория нервно облизывает губы, что, впрочем, мало о чем говорит, потому что он всё делает нервно. — У нее… страшная причуда. Кто-то даже может сказать… злодейская. Ах. Точно. Голос Мидории был осторожным, глаза пристально смотрели на него, ожидая его реакции. А он не должен этого делать, не тот мальчик, который в прямом эфире национального телевидения разрушил надежды и мечты Шинсо. Мидория должен быть надменным золотым мальчиком, которому всё подносят на блюдечке, а серебряная ложка так далеко засунута в рот, что выходит из задницы. Он должен быть таким же, как более смелые дети в доме, которые насмехаются, говоря, что Шинсо никогда не станет героем, он должен быть таким же, как одноклассники, которые насмехаются над Шинсо, когда он проходит мимо в коридоре, те, кто бросает на него небрежные взгляды в сторону, хмурится или насмешливо хмыкает и шепчется за его спиной. (Он должен быть похож на учеников, которые замирают при приближении Шинсо, затаив дыхание, с горящими от страха глазами, готовые бежать в тот самый момент, когда он осмелится открыть рот). Шинсо сглатывает внезапно возникший в горле комок, хватается за поднос с едой, забывая о еде. — …Да, — бормочет он. И всхлипывает. — Да! — говорит Мидория, явно ободренный. — Она рассказывала о том, как росла и училась быть героем, имея причуду, которой другие боятся. О том, как она чувствовала себя чужой, что… И, как обычно, он лепечет, не в силах закрыть рот, чтобы просто вздохнуть, и не останавливается. Этот гребаный парень. Это бесит, правда. Постоянные попытки. Реальные усилия, которые он прилагает. Снова и снова, как будто Шинсо — благотворительная акция. И это умный ход, Шинсо понимает логику: подружившись с символическим злодеем, он, несомненно, сделает свой имидж очень благородным. Это как бросить монетку: выглядеть наивным и глупым или выглядеть очень бесстрашным, общаясь с таким, как Шинсо. Злодей, плохой ребенок, рабовладелец, тот, кому лучше вообще исчезнуть, и тот, кого не хватятся. Мидория считает своим долгом поговорить с ним. Это игра? Пари? Если Шинсо действительно примет его предложение посидеть с ним и его друзьями, что тогда? Даже если Мидория искренен до глупости, его друзья не смогут разделить его неуместный энтузиазм. Может быть, один или два обеда Шинсо и потерпел бы, но Шинсо не дурак — он знает, что для таких, как он, дружба условна. Поначалу Шинсо думал, что неумолимая настойчивость Мидории, упорно ведущего себя, как муха, — это уловка, чтобы заставить Шинсо использовать причуду, в надежде навлечь на него неприятности. Но потом парень начинает рассказывать о том, как круто промывать мозги и в каких героических ситуациях это можно применить, и каждый раз Шинсо кажется, что его ударили грузовиком. Мидория — ходячее воплощение величайшей неудачи Шинсо, постоянное напоминание о том, что неважно, насколько близко Шинсо сможет подойти к своей цели, он всегда будет барахтаться. Огромная часть Шинсо хочет ненавидеть зеленоволосого мальчика. Затаить обиду и грызть корни мести. И всё же. Он всегда с ним разговаривает. И даже когда подвергается презрению и становится жертвой «промывки мозгов», Мидория всё равно разговаривает с ним, без всякой настороженности, отягощающей его плечи. Шинсо против своей воли выдыхает. Его взгляд опускается на остывающий обед из курицы терияки. Изображение расплывается, не важно, сколько раз он моргает. Только через мгновение он осознает, что мальчик перед ним прекратил свою беспрерывную болтовню. — Шинсо…? — осторожно и мягко произносит Мидория, в его тоне явно слышится беспокойство. — …Что случилось? — Ничего. — Шинсо шипит сквозь скрежет зубов. Он поднимает лицо, чтобы одарить Мидорию заслуженным взглядом, и видит, что огромные глаза мальчика полны беспокойства. Запугивание, к которому стремится Шинсо, заметно уменьшилось из-за того, что его щеки мокрые. Поднос с едой дрожит в его руках только потому, что он раздражен, и никак иначе. — Ты плачешь… — Мидория очень неумело произносит, в нескольких секундах от побега. Он продолжает смотреть на Мидорию, и внезапно мысль о том, чтобы швырнуть поднос с едой в зеленоволосого имбецила, становится очень заманчивой. Но это привлечет к нему внимание, внимание, которое Шинсо решительно отрицает, потому что, если он будет продолжать пялиться на коротышку, то они окажутся не в шумном кафетерии, а в чистилище, только они двое. Дыхание Шинсо продолжает дрожать вместе с дрожью его тела, а щеки остаются влажными. Губы Мидории дрожат. Шинсо хочется вцепиться в их лица. Мидория вдруг расправляет плечи и выпрямляет позвоночник, решительно сжимая кулаки. — Что бы ни случилось, пожалуйста! Позволь мне помочь! Я… я здесь ради тебя, Шинсо! «Заткнись, заткнись, заткнись, заткнись к черту». Может быть, если Шинсо подумает об этом, он сможет воплотить это в жизнь, потому что сейчас его язык во рту ватный, а на шее петля, которая затягивается с каждым вздохом. Мидория делает шаг вперед. — И все остальные тоже! Урарака, Иида, Тодороки! Ты не один…! Шинсо задыхается. По милости любого бога, живущего по эту сторону вселенной, он хрипит: — Сделай мне одолжение. — Что угодно! Шинсо тянет за нити сознания Мидории, словно утопающий: неистово, почти по-звериному, борясь за свою жизнь. Прекрасно, когда Мидория мгновенно теряет сознание, а его руки падают на бок, как бы ни было оксюморонно считать промывание мозгов «прекрасным», но Шинсо никогда не испытывал такого облегчения, когда глаза по его приказу становятся абсолютно пустыми. Должно быть, виноват Мидория. Должно быть, он каким-то образом сделал свой непрекращающийся плач заразным. Этот придурок решил разрушить жизнь Шинсо. Ему доставляет удовольствие унижать Шинсо. Господи, почему он не сказал Мидории сбежать с ринга на Спортивном фестивале? Шинсо требуется сознательное усилие, чтобы заговорить, но ему это удается, и он произносит дрожащим голосом: — Р-рразвернись и иди обратно к своим друзьям. Ш-шлепни себя, когда дойдешь до них. На самом деле, и щипок бы сгодился, но Шинсо нравится думать, что он заслужил эту мелочность. Мидория, похоже, ломает себе кости в качестве хобби, с ним всё будет в порядке. Не то чтобы Шинсо беспокоился о крошечном, ничтожном уродце. Мидория делает то, что ему велено, а Шинсо, не теряя времени, так резко поворачивается на пятках, что едва не ломает их. Он бросает поднос с едой на ближайший столик, и в его мозгу воют сирены, предупреждающие о ненужной расточительности, но Шинсо вынужден перейти в режим выживания, а это значит, что нужно немедленно освободить руки, чтобы вырвать себе глаза. Он кратко размышляет над тем, есть ли у него способность стирать воспоминания, быстро выходя из столовой — бег бы привлёк слишком много внимания — а когда выходит, бежит трусцой. Он не убегает и точно не испускает прерывистый вдох, с энтузиазмом вытирая лицо. Решено: Шинсо больше никогда не сможет ступить в столовую. Ощущение изумленных взглядов любопытных учеников преследует его, пока он совершает побег. *** Он должен пропустить остаток учебного дня. Хотя бы ради того, чтобы сохранить слабые остатки достоинства. Он знает, что есть животные, которые прячутся, когда близки к смерти, и, возможно, ему следует поступить так же, найти какую-нибудь нору, чтобы свернуться калачиком и сгнить. Пропустить школу, найти поезд и уехать в противоположный конец страны, а потом переплыть на другой континент. Он может попросить Айзаву присылать ему задания по электронной почте. Но будь проклята его идеальная посещаемость. Будь проклят английский язык и все те, кто на нем разговаривают, потому что Шинсо входит в класс с опухшими глазами и, опустив голову, с легкостью проносится мимо болтающих одноклассников, как призрак, оставаясь незамеченным. Он хмуро садится на стул, вытирает сопли с носа, делает глоток из бутылки с водой, поскольку вся жидкость, похоже, намерена выводиться через слезные каналы, а затем зарывается головой в руки. Если удача улыбнется ему, он заснет и проснется, когда закончится учебный день. Мик-сенсей не будет в восторге от того, что Шинсо спит на уроке, но, возможно, если Голосовой герой разбудит его истошным, бьющим по ушам криком, это приведет в чувство предательское тело Шинсо, и слезы испарятся. Он слышит характерные звуки, пока одноклассники рассаживаются по своим местам. И, как по команде: — Йоу, йоу, йоу! В восторге, слушатели?! Надеюсь, вы готовы съесть пять основных моделей предложений в английском языке и наесться вкусных переходных и непереходных глаголов, потому что это то, что сегодня в меню, детка! Мик-сенсей входит в класс с обычной торжественностью, и Шинсо слышит, как он открывает дверь и идет к столу в передней части класса. Шинсо благодарен за то, что его парта находится в задней части класса, поэтому он может спокойно держать голову в руках еще несколько драгоценных минут, пока идет учет посещаемости. — Итак, доставайте свои тетради и внимательно слушайте. Давайте начнем с двух основных элементов предложения — подлежащего и сказуемого! Кто-то готов сказать нам, что это? Не переживайте, если ошибетесь, вы всегда получите баллы за попытку! Шинсо решает, что сейчас самое подходящее время поднять голову, чтобы не быть призванным к ответу за то, что он продолжает вести себя как труп. Не то чтобы он не знал ответа — субъект является существительным, предикат — глаголом, — но скорее потому, что его голос, и без того неловко хриплый, не очень-то подходит для ответа. С большим трудом, потому что сейчас его тело заполнено бетоном, Шинсо удается поднять голову, глаза по-прежнему закрыты. Он вяло открывает их и медленно выдыхает. Очертания комнаты нечеткие, цвета перетекают друг в друга, и изображения выглядят как будто через матовое стекло. Он моргает, раз, другой, прежде чем наступает ясность и классная комната проясняется. Мик-сенсей стоит у входа, его улыбка яркая и приятная, и очень легко поверить, что она настоящая, когда он смотрит на поднятые руки в ответ на свой вопрос. Он выглядит так, как обычно: как возбужденный какаду, нахохлившийся под вниманием класса, в своей естественной среде обитания, где все смотрят на него. По его задорному виду легко понять, почему этот человек четыре раза подряд становился победителем конкурса «любитель детей». В наряде Мика-сенсея нет ничего нового, как нет и чего-то необычного в жестикуляции. Но это Мик-сенсей, и это главное, что имеет значение. Это Мик-сенсей, и тело Шинсо вдруг становится слишком маленьким и оказывается раздавленным лавиной, чтобы никогда не всплыть. Воздух вырывается прямо из легких Шинсо, и в классе раздается резкий и какофонический звук, возвещающий о том, что душа Шинсо стремительно покидает его, падая прямо к центру Земли. Это Мик-сенсей. Это, это, это- (Это Ямада, помогающий Шинсо с произношением английских слов, разгребающий скопления согласных и учащий его правильно произносить звук «th», всегда терпеливо, всегда с похвалой и всегда, непременно, поощряя Шинсо говорить и задавать вопросы). (Это Ямада, каким-то образом органично вписавшийся в их с Айзавой тренировки, случайно предложивший идею модулятора голоса и название «Mindjack» за один присест, как будто не он в одиночку определил гипотетическую геройскую карьеру Шинсо всего двумя предложениями). (Это Ямада, наклеивающий дурацкие стикеры на некоторые задания, как будто он учит начальные классы, маленькие разноцветные фразы «отличная работа!!!», «потрясающе!!!», «ты потрясающий!!!» с сопровождающими их карикатурами на героя, вызывая у Шинсо объективно нелепый трепет в груди). (Это Ямада, идущий с ним рядом, когда Айзава ведет Шинсо в кошачье кафе — естественное дополнение, которое почему-то кажется завершением, когда он наблюдает, как Айзава с напускной незаинтересованностью слушает сплетни Ямады о студентах). (Это Ямада, кладущий руку на голову Шинсо, растрепывающий волосы так, что Шинсо нахмурился бы от праведного негодования, если бы это был кто-то другой. Но вместо этого Шинсо неловко задыхается, его щеки покрывает румянец, и он не раз вспоминает это ощущение). (Это Ямада, говорящий: «Мы не в классе, маленький слушатель, зови меня Ямада, понял?») -Шинсо, блять, умирает. Он задыхается, цепи обвивают его шею и прижимают, кажется, прямо к океанскому дну, а непостижимая и неотвратимая тяжесть глубин превращает его тело в нечеткое красное пятно. С каждым захлебывающимся вздохом он лишь заставляет спирали сжиматься ещё сильнее, словно змея, выжимающая жизнь из своей жертвы. Его ребра трещат под давлением, а осколки костей нарушают целостность легких. Он сгорбился над своим столом, прижавшись лбом к краю дерева, а руки так плотно прижаты ко рту, что это похоже на намордник: отчаянная попытка удержать всё внутри. Попытка напрасная, потому что Шинсо сейчас истекает слезами. Он, должно быть, медицинская аномалия, потому что человеческое тело никак не может выдать такое количество слез по одной лишь прихоти. И поток не прекращается, он продолжается, наступая на все его чувства. Если его голова не взорвется и не убьет его на месте, то он распадется на части от унизительного ощущения присутствия зрителей. Он смутно различает шорохи вокруг: звуки, издаваемые одноклассниками, которые поворачиваются, чтобы посмотреть на него, совершенно ошеломленные его внезапной имитацией воя животного. («Вдохни на счет 4, задержись на 4, выдохни на 4, задержись на 4. Повтори». Голос Айзавы эхом раздается в его голове.) Шинсо хочется свернуться калачиком, чтобы сжаться и исчезнуть среди трещин пола. Его руки теперь держатся за край стола. Он пытается успокоиться и открыть дыхательные пути. Его дыхание резкое и прерывистое, он пыхтит, как собака, с решительно закрытыми глазами. Его лицо неловко влажное. Он может только представить, что его стол нуждается в табличке Осторожно мокрый пол. Слезы, сопли, слюни — его жизнь закончилась. Он слышит приближающиеся шаги. — Сейчас же откройте страницу сто шестьдесят пять и начинайте читать с низко опущенными головами, иначе я превращусь в Айзаву и вышвырну ваши жалкие задницы! Вперед, слушатели! Это конец света. Когда Ямада приближается, из него вырывается низкий вой: желание быть ближе к нему, но при этом никогда не смотреть ему в глаза тянет Шинсо в разные стороны и разделяет его на две части. Слева от него раздается шелест. Шинсо закрывает глаза. Ямада опустился на колени рядом со столом, наблюдая за тем, как Шинсо продолжает хныкать. — Эй, Шинсо, дружок, — Ямада говорит тихо, слишком тихо, как вообще возможен такой тон? Он же, блять, Сущий Мик, быть громким — это его фишка, и всё же… Руки ласкают его плечи, нежно поглаживая вверх и вниз, снимая напряжение, засевшее в самых сухожилиях, и побуждая поток слез возобновиться. Глаза закрыты, пальцы впиваются в дерево стола, а зубы вгрызаются в губу. «Черт, черт, черт». — Не хочешь передохнуть на улице, Шинсо? Может, отвести тебя к медсестре? — Ямада продолжает невозможное — может, это часть его причуды? Говорить так мягко, так нежно, чтобы Шинсо поверил, что может заслужить это? Ямада наклоняется ближе и заговорщицким шепотом говорит. — Я даже позволю тебе выпить немного кофе Шо из комнаты отдыха, если хочешь, хотя мне и не положено, но это будет наш маленький секрет. Как тебе? И было бы легко, мучительно легко, просто наклониться в сторону Ямады. Позволить течению унести его в водоворот позора, а Ямада — его единственное убежище. Шинсо знает, надеется, что Ямада подхватит его и удержит (одна только мысль о том, что руки Ямады обхватят его дрожащие руки, побуждает слезы не останавливаться), но для того, чтобы это стало реальностью, Шинсо придется прыгнуть с обрыва и броситься на зазубренные скалы внизу. В этот момент Шинсо не знает, какая мысль больше успокаивает: мысль о том, что Ямада прямо вышвырнет его из класса, облегчение в том, что это заслуженно, или мысль о том, что Ямада обнимает его, просто так — незаслуженно, незаслуженно, незаслуженно. Такими темпами он умрет от обезвоживания. Ямада сдвигается с места; Шинсо чувствует, как тот приближается к нему, пытаясь поднять Шинсо с места и обнять сбоку. Это действие заставляет Шинсо рискнуть открыть глаза. Сначала его встречает (очевидно) размытая полоса желтого цвета. У него перехватывает дыхание, и он не может понять, почему Ямада позволил грязному лицу Шинсо находиться так близко к его безупречным волосам. Он видит зеленый. Ямада снял солнцезащитные очки, и без них Шинсо беспрепятственно видит мягкие глаза с оттенком беспокойства, подчеркнутые небольшой, но искренней улыбкой. — Давай же, мой маленький слушатель. Это возобновляет работу водопровода с новой силой. Решение принято за него, так как срабатывает система «беги или сражайся». Стул Шинсо громко стучит, как будто ему прямо в ухо стреляют из пистолета. — Шинсо! Эй, эй, эй, подожди! Ты не в беде! Голос Ямады преследует его, пока Шинсо бежит по классу, бежит без направления и с целью остановиться только, когда упадет в обморок. *** «Какого черта, какого черта, какого черта!» Шинсо с омерзением смотрит на свое отражение, его рваное дыхание гулко отдается в бледных стенах ванной. У него и так слишком много проблем с лицом, когда он не изображает из себя дурачка — неизлечимые мешки под глазами, обвисшая кожа — и все это усугубляется в десятки раз, когда щеки заливает настоящий поток слез, а кожа покрывается красными пятнами. — Остановись, мать твою! — рычит Шинсо на зеркало. Но это мало помогает остановить непрерывный поток слез, вытекающий из его слезных каналов. Руки подняты перед собой, пальцы скручены внутрь, как будто он собирается ударить свое отражение. Идеальным вариантом было бы сжать горло и трясти себя, как жевательную игрушку, пока он наблюдает, как его изображение пыхтит. Это отвратительно. Как будто целая армия слизней сползла на его лицо, и оно блестит от влаги. Он отвратителен. Шинсо включает кран и энергично обливает лицо, не обращая внимания на то, что его форма находится в зоне брызг. Пропустить остаток дня. Никогда больше не ходить в школу. Это разумная стратегия, которая, возможно, продлит жизнь Шинсо, ведь если ему больше никогда не придется видеть класс английского языка, то, возможно, ему не захочется прыгать под поезд. Но вот в чем дело: вселенная, как и положено, не испытывает к Шинсо ничего, кроме презрения. Его рождение было ошибкой — более того, само его зачатие, — потому что он выиграл в лотерею в несчастье. Рационально, где-то в глубине сознания он понимал, что, уединяясь в школьном туалете, всегда рискует столкнуться с нежелательной компанией. Но, конечно же, из всего ученического коллектива именно этот белокурый маньяк заходит в туалет, сутулясь и засунув руки в карманы, словно он здесь хозяин. Шинсо встречает взгляд Бакуго, и весь воздух стремительно высасывается из комнаты. Единственный звук — журчание воды из крана. Прерываемое. Чертовыми. Всхлипами. Они смотрят друг на друга, когда ноги Шинсо сливаются с полом. Бакуго поднимает брови в вечной хмурой гримасе и кривит губы, а Шинсо, сквозь бурлящую истерику, задается вопросом, что Бакуго засунул себе в задницу, чтобы раздражение стало его состоянием по умолчанию. Бакуго опускает алые глаза. В смысле: Бакуго очень целенаправленно оценивает Шинсо, окидывая его взглядом с головы до ног. Шинсо чувствует, как у него дергается глаз. Такое ощущение, что все его внутренние органы исчезли. Его лицо очень мокрое. Блондин усмехается. — Что с тобой такое? Шинсо хочется заговорить. Он хочет задать вопрос. Он точно знает, что здравый смысл Бакуго отключится, он ответит, и Шинсо сможет промыть мозги этому нестабильному идиоту и заставить его окунуть собственную голову в унитаз. У Шинсо пересохло в горле, глаза словно налились свинцом, и его страдания усугубляются тем, что Бакуго блокирует единственный выход. Шинсо быстро выключает кран и взмахивает белым флагом: он отступает в туалетную кабинку и запирает за собой дверь. («Вдохни на 4, задержись на 4, выдохни на 4, задержись на 4. Повтори»). Он пробует. Сидя на фарфоровом троне, ухватившись руками за край и практически задыхаясь, он пытается. Но Шинсо слышит его — воображаемый голос Айзавы, уговаривающего его выполнять дыхательные упражнения, дышащего вместе с ним, его голос, как обычно, суров, но в нем чувствуется невозможный комфорт, который обволакивает сгорбленного Шинсо и побуждает его хныкать. Благодаря призраку Айзавы, преследующему его, и его новым слезам Шинсо может почти, почти не обращать внимания на звуки, издаваемые Бакуго. По крайней мере, Бласти знает, что нужно мыть руки. — Не вырубись на унитазе, идиот, — говорит он, выходя из туалета, и Шинсо мысленно повторяет свое заявление войны. *** — Эй, сенсей, — Бакуго говорит, когда возвращается из того, что должно быть обычным походом в туалет. Но парень не может даже спокойно пописать. — У вашего ребенка срыв в ванной. Айзава замирает там, где пишет какую-то героическую этическую чушь на доске. Он медленно поворачивается, предположительно для драматизма, чтобы наградить Бакуго ровным взглядом, пока мальчик занимает своё место. Бакуго в скуке откидывается на стул, наблюдая, как разум учителя осмысливает слова, глаза каждого присутствующего в комнате прикованы к блондину. — Хочешь попробовать ещё раз, Бакуго? — Айзава поднимает бровь. — Ваш ребенок, — Бакуго закатывает глаза с правильным количеством театральности. Не его чертова проблема, если человек хочет потратить время впустую и довести Панду до комы. — Фиолетовый чудак из общеобразовательного курса, который выглядит, как ваша копия. Он рыдает в ванной, как неудачник. Выражение лица Айзавы незначительно меняется: его брови сводятся вместе, когда он хмурится. — Сенсей! — Чёртов Деку решает закричать со своей парты. — Шинсо-кун… также плохо себя чувствовал на обеде! Тогда должен был остаться дома и избавить всех от проблем, бесполезный плакса. Бакуго усмехается мысли. Айзава прекрасно знает, какой класс у Шинсо. Он проверяет телефон, а там: [Хизаши]: Тоши выбежал из класса, плача [Хизаши]: пытаюсь найти его, но скоро должен вернуться в класс [Хизаши]: собираюсь позвонить замене, чтобы тот провел урок. Скажу тебе, когда найду Тоши Это срочная ситуация, Айзава тут же решает) Айзава не отрывает взгляда от телефона, огибая стол. — Иида, Яойорозу, убедитесь, что ваши одноклассники закончат школьные записи, — Айзава поднимает голову и смотрит на Бакуго. — Бакуго, в какой ванной? *** Дыхание Шинсо замедляется до приемлемого, не приносящего боль, уровня. Оно всё ещё хриплое, потому что его дыхание никогда не будет нормальным снова, он приходит к выводу, его лёгкие и горло лишь кусочки осколков, но он не звучит так, будто умирает. В целом он… в норме. Приходит в себя от очень очевидного приступа плача. Он онемело тянется к туалетной бумаге и отрывает щедрое количество салфеток, чтобы вытереть лицо и нос. Он пропустит остаток школьного дня. Затем уйдёт в каком-то случайном направлении, и, надо надеяться, исчезнет в океане. Он икает, опуская лицо и прижимая ладони к векам. — Не похоже, что ты хорошо проводишь время, малыш. Наступает короткий, мимолётный момент, когда Шинсо может убедиться себя, что у него слуховые галлюцинации. Или, что всё это на самом деле было сном, в частности, его сном, в котором рушится мир вокруг него, а голос Айзавы — укрытие, где он защищён от всего. Рационально, он приходит в отчаяние, что Айзава на самом деле стоит в ванной. Иррационально Шинсо не в состоянии прекратить прорывающееся нытье, когда он вскидывает голову (так внезапно, что слышит треск шеи) и смотрит на (всё ещё закрытую и запертую, слава Богу) дверь кабинки. Его глаза снова наполняются слезами. — Шинсо? — В голосе Айзавы звучит что-то, что Шинсо разумно различает, как срочность, что в свою очередь вызывает ещё больше чертовых слез. — У-уйдите! — Шинсо ноет, как младенец, тут же ощущая, как его щеки в смущении вспыхивают. — Мик охраняет дверь снаружи. Хочешь поговорить с ним вместо меня? Очередное нытье, когда Шинсо сжимает ткань штанов. В голосе Айзавы нет раздражения, никакого намека на то, что все это просто процедура из учебника «Как справиться с совершенно необоснованным срывом студентов». — Я-я не- — Шинсо раздражённо хмыкает. — Это не- это не прекращается! Я не знаю, почему! — Ладно. Я слушаю, Шинсо. — Айзава точно не может так просто говорить такое, от слов грудь Шинсо сжимается. — Можешь сказать мне, что не прекращается? Шинсо требуется некоторое время, чтобы справиться с неподатливой ношей, которая в данный момент служит ему языком. Он прочищает горло прерывистым кашлем. — Р-р-р-рыдания, — бормочет он. — Я не знаю… я не знаю, почему я плачу. — …Хорошо. — Айзава раздумывает. — Можешь открыть дверь, чтобы мы могли выяснить это вместе? На самом деле, нет ничего, что Шинсо хотел бы сделать меньше. Он действительно злодей. Вот так крадет драгоценное время Айзавы. Заставляя Ямаду выглядеть как какой-то придурок, «охраняющий» вход в мужской туалет. — …Простите, сенсей. — Ты не должен извиняться за плач, Шинсо. — Я срываю урок. — Всхлип, и ещё один. — Вам обоим! — Не волнуйся об этом, это не твоя проблема. Наши классы переживут и забудут об этом. — Он ясно может представить Айзаву, закатившего глаза. — Пусть об этом волнуются учителя. Наш главный приоритет прямо сейчас — это ты. Ты можешь открыть дверь? Ты не можешь прятаться в ванной вечно, Шинсо. Спрячься в учительской. Там есть закуски. Наш главный приоритет прямо сейчас — это ты. Это крутится у Шинсо в голове. Повторяется до тех пор, пока фраза не запечатлеется в самой глубине мозга Шинсо, чтобы он мог в точности вспомнить ровный голос Айзавы, когда тот не может заснуть, когда он теряет право на еду, когда у него отключается регулятор намордника. Шинсо делает глубокий, прерывистый вдох. Айзава любезно молчит. — Просто… минута. Д-дайте мне минуту, сенсей. — Хорошо. Я ставлю таймер. Не думай, что я не сломаю эту дверь. — Шинсо фыркнул от сухого сарказма, не сдержавшись. На это уходит больше минуты, потому что Шинсо кажется, что прошла целая жизнь, прежде чем он смог привести себя в хоть какое-то подобие презентабельного вида. Он вытирает лицо туалетной бумагой и больше никогда не будет считать мочалку для лица чем-то само собой разумеющимся. Он считает вдохи и решительно игнорирует свою жалобную икоту и пыхтение. Он смотрит в потолок и пытается вытереть глаза, сжимая и разжимая кулаки, чтобы успокоиться. Он встаёт, прежде чем присесть на корточки, чтобы собрать использованные салфетки, испачканные слизью Шинсо, и выбрасывает их в унитаз, потому что он уважает ЮЭЙ, а не потому что он тянет время. Шинсо хмуро смотрит на закрытую дверцу кабинки, всё ещё обеспечивающую ему секретность. Теперь он досконально знает, что чувствовали осужденные преступники перед тем, как отправиться на казнь. Он пожимает плечами. А затем замечает, насколько помята его форма, и решает, что Айзава заслуживает от него максимальной опрятности в качестве наказания за то, что он оторвал его от урока. Не увиливая, просто соблюдая хорошие манеры. Он проводит рукой по волосам, чтобы привести их в порядок. Не мешкая. Его припадок был очень неприличным, поэтому он решает на всякий случай ещё раз вытереть лицо. Не мешкая— — Шинсо. Верно. Единственный путь к спасению — это вход. Шинсо знает, что Айзава не шутил, когда говорил о взломе двери. — Да, сенсей. — Шинсо сдаётся, открывая дверь кабинки. Он почти ожидает, что Айзава в спальном мешке, но вместо этого сенсей, сгорбившись, опирается спиной о раковину, опустив голову и печатая одной рукой в телефоне, а другую держа в кармане. Картина равнодушия, словно он буквально не находился в ванной, справляясь с Шинсо и всем его… запатентованном багажом, связанным с Шинсо. Услышав звук открытия кабинки, Айзава поднимает голову. Их взгляды встречаются. И это Айзава-сенсей, с которым у него нет занятий, но он всё равно его наставник, мужчина, который уже занятый учитель, учащий настоящих будущих героев, но всё равно — непостижимо — нашедший время в своём графике, чтобы тренировать Шинсо. Мысль всё ещё опьяняет: Айзава, Сотриголова (Сотриголова!), учит его хитросплетениям оружия захвата и помогает ему в условиях неопределенности, вызванной промыванием мозгов, до такой степени, что Шинсо больше не испытывает автоматического чувства вины, когда использует свою причуду. Айзава, Сотриголова, выбирает тренировать Хитоши из всех желающих стать героями, соревнующихся за открытую вакансию после исключения этого виноградоголового извращенца на первой неделе. Каждую тренировку он думает, что наконец-то проснётся и вернётся в ужасную реальность, или что наконец мужчина поймёт, Шинсо не достоин усилий, однако Айзава всегда встречается с ним в спортзале для тренировки. Отводит его на ужин, платит за него, и у Шинсо буквально есть его номер телефона. Шинсо, каким он был всего год назад, справедливо посмеялся бы над самой этой идеей, потому что утверждать, что Айзава хотя бы взглянул на него, могло быть только жестокой шуткой. Вид Айзавы, точно такой же, как всегда, и буквально ничем не выделяющийся, выбивает из Шинсо дух. Это, это, это- (Это Айзава, из-за которого у Шинсо едва не случился сердечный приступ, когда тот появился из теней, всё ещё в бинтах после Спортивного фестиваля, чтобы прокомментировать его позорное поражение, а потом на одном дыхании предложивший тренировки, словно комментируя погоду и едва не устроивший Шинсо вторый сердечный приступ.) (Это Айзава, обоснованно ставший символом юности Шинсо, фигурой почти мифических пропорций с едва ли не поклонением в девять, десять, одиннадцать, двенадцать, шестнадцать Шинсо. Герой со злодейской причудой, и ещё не вся надежда потеряна.) (Это Айзава, заметивший постоянные головные боли и бессонницу Шинсо, а потом не только выслушавший, но давший объяснение, когда он объясняет, что чрезмерное или недостаточное использование, а также простой факт наличия психических отклонений могут привести к таким побочным эффектам, и тогда Шинсо немедленно советует практиковать промывание мозгов на нем.) (Это Айзава, сделавший привычкой предлагать Шинсо шанс пойти куда-то поесть после тренировки, и недоверчиво хмыкнувший, когда Шинсо попытался заявить, что вернет долг своему сенсей; Я не собираюсь оставлять тебя в долгу, Шинсо. Просто скажи спасибо и не трать их впустую.) (Это Айзава, использовавший «когда», Шинсо переведется на геройский курс, не «если».) (Это Айзава, небрежно сказавший: «можно просто Айзава, малыш».) —Всё. Просто. Вот. Так. Снова. Плотина прорвана, и то, что осталось от изодранного достоинства Шинсо, не только сметено, но и безжалостно утоплено. Его грудь сдавило, когда тяжесть покинула его, дыхание участилось, а слезы потекли ручьем, капая на пол. Рука Шинсо всё ещё сжимает дверную ручку кабинки, сжимая ее всё крепче и не в силах отпустить, потому что, если он это сделает, Шинсо мгновенно растает на полу и смоется в канализацию. Он не может понять, что за сцену он устраивает. Его тело сотрясается от унылого хныканья, рыдания вырываются из груди и терзают горло, как будто какое-то колючее животное оскверняет его тело изнутри. И всё это на глазах у Айзавы. Стыд горячим потоком разливается по его венам, по коже бегут мурашки. Шинсо берет свои волосы в руки и дергает, и острое покалывание вызывает маленький, незначительный триумф от того, что он отомстил своему предательскому телу. Он склоняет голову и стискивает зубы. — Арргх! — Шинсо, я подхожу ближе. Можно мне прикоснуться к тебе? «Так, так глупо». Руки Шинсо, хватающиеся за волосы, должны быть заменены руками Айзавы, а Айзава встряхнет голову Шинсо и прикажет ему перестать быть таким гребаным ребенком. Наденьте на лицо Шинсо намордник с регулятором причуды, чтобы он больше никогда не издал ни звука. Вместо этого голос Айзавы действует как проводник в тумане, и Шинсо обмякает. Его руки опускаются и болтаются по бокам, когда он смотрит в пол и безуспешно моргает, борясь со слезами. Он кивает в ответ на вопрос Айзавы, потому что он слаб. — Мне- мне не грустно, — Шинсо удрученно бормочет, потому что Айзава заслуживает хоть какого-то объяснения. — Просто… оно просто происходит. На плечо Шинсо опускается хрупкая тяжесть. Айзава кладет руку на плечо Шинсо, чтобы унять его дрожь. У Шинсо перехватывает дыхание, и он машинально зажмуривает глаза. — Есть много причин, почему кто-то может плакать. — Айзава мягко произносит, кладя другую руку Шинсо на плечо. Черт. — Ты можешь идти сам или мне нужно отвести тебя в уединенное место? У нас есть время, пока коридоры снова не заполнились, давай воспользуемся преимуществом. Шинсо с трудом разбирает, что говорит Айзава, потому что большие пальцы Айзавы начинают чертить круги на плечах Шинсо, что фактически приводит к короткому замыканию в его мозгу. Он вздрагивает, потому что он жалкий, глупый, слабый, и он, должно быть, какой-то извращенный маленький кретин, раз так реагирует на то, что его (учитель, наставник, кумир) так его трогает. Его ответ Айзаве задержан, но с дрожащими губами ему удаётся кивнуть. — Д-да, с-с-с-сенсей, — Шинсо с отчанием удается пробормотать. Шинсо поднимает голову, чтобы заглянуть через плечо Айзавы, потому что смотреть ему в глаза слишком сложно. Он шмыгает носом и инстинктивно поспешно вытирает лицо, внутренне съеживаясь от того, насколько отвратительно он себя чувствует. Человеческие лица никогда не должны становиться такими влажными. У него такое чувство, будто его голову набили чем-то протухшим. Руки Айзавы соскальзывают с плеч Шинсо, опускаются вниз, чтобы растереть его руки, но он не может этого сделать. От этого движения у Шинсо подкашиваются колени, воздух застревает в горле, и он смущенно всхлипывает. Он зажмуривает глаза в бесполезной попытке защититься. Грудь Айзавы, должно быть, как будто намагничена от невероятной силы воли, которую Шинсо должен приложить, чтобы удержаться и не ударить мужчину головой. И. (Плачет прямо ему в грудь, вцепившись руками в комбинезон Айзавы, как в спасательный круг, выплескивая слезы и причитая, держась, держась, держась и, и, и — будучи удерживаемым.) — Тогда пошли. Это короткая прогулка, а потом мы что-нибудь придумаем. Шинсо испуганно открывает глаза, и Айзава буквально протягивает ему рулон туалетной бумаги. Должно быть, он стащил его, пока Шинсо закрывал глаза. Поскольку Айзава не ругает его за недостаточную осведомленность о ситуации, Шинсо мысленно делает это за него. — У тебя всё будет хорошо, малыш. Всё будет хорошо. — Айзава просто говорит, когда Шинсо дрожащими руками берет рулон туалетной бумаги, отрывая достаточное количество и вытирая лицо. Шинсо почти мог бы обмануть себя, думая, что он вытер лицо, пока Айзава не положил ему руку на плечо, успокаивающе сжал его, и слезные каналы Шинсо тут же вновь открылись. — Простите, за, за… — Всё в порядке. Не беспокойся об этом, — Айзава отвечает, заметно подавленный для человека, который в настоящее время испытывает самые глупые неудобства века. Он делает паузу. Похлопывает Шинсо по плечу, а затем выводит его из ванной. *** Ямада действительно стоит снаружи. Он выглядит совершенно безразличным: одна рука в кармане, а другой он вертит пластиковую бутылку с водой, насвистывая бессмысленную мелодию и небрежно переминаясь с ноги на ногу. Его свист и движения прекращаются, как только Шинсо и Айзава выходят из ванной, и Ямада освещает коридор яркой улыбкой. — Привет, слушатель, — напевает Ямада, подходя ближе. — Как ты себя чувствуешь? Готов поспорить, хочешь пить. Он совершенно без необходимости переворачивает бутылку одной рукой, а затем протягивает её Шинсо. Бутылку с водой, настоящую амброзию, Шинсо быстро хватает, после того как тщательно вытер лицо ещё несколькими салфетками. Шинсо с мрачным смирением осознает, что карманы его униформы очень скоро будут забиты использованными салфетками. Шинсо выпивает половину бутылки, наслаждаясь тем, как прохладная вода стекает по его обожженному горлу и успокаивает напряжение в пищеводе. — П-паршиво. — Он бормочет, намеренно не отрывая взгляда от пола, чувствуя, как Айзава мягко подталкивает его продолжить путь с того места, где он по-прежнему стоял рядом с Шинсо. — Не выражайся. — Айзава ровно говорит, когда оба учителя зажимают Шинсо между ними, пока они идут. — Это п-правда. — Шинсо отвечает, вытирая лицо рукавом. — Думаю, мы можем один раз закрыть глаза на ругательство, Ластик. Он заслужил это. Шинсо-кун действительно выглядит как настоящий герой! — весело восклицает Ямада, слегка касаясь плечом плеча Шинсо. — Эй, — хрипит Шинсо, хотя уголки его губ поднимаются вверх. Он бросает взгляд на Ямаду, на его улыбку, и его учитель английского подтягивает ему в ответ. Шинсо послушно опускает взгляд, поскольку слёзы вновь начинают литься ручьём, и ему приходится нервно рыться в туалетной бумаге в поисках новых салфеток. Шинсо чувствует, как Айзава небрежно похлопывает его по плечу. — Не издевайся над учеником в момент кризиса, — говорит он. — В-вы хуже, и вы знаете э-это, с-сенсей. — У меня есть сила исключить тебя, сопляк. Ямада тихонько хихикает, а Шинсо приходится прикусить нижнюю губу, чтобы сдержать подкатывающий к горлу стон. Звук застрял у него в горле, словно он проглотил кучу камней, и, не осознавая, Шинсо поднимает кулак, сжимая бутылку с водой, и начинает грызть свои суставы. Ему не удаётся заглушить прорывающийся стон и он вздрагивает. Его лицо неприятно кривится, глаза закрыты, и, пожалуйста, пожалуйста, ему нужно, чтобы в коридорах не было ни души. -эй, неа, не делай так, Шинсо- Ямада мягко подталкивает Шинсо, чтобы тот вынул кулак изо рта, и, лишившись этой импровизированной затычки, из его груди вырывается разрозненный хор пронзительных воплей. К счастью для всех участников событий, Шинсо очень скоро оказывается заперт в неприметной комнате. *** Шинсо коротко гадает, обычны ли внезапные, неразумные срывы, осматривая обычную, но рабочую комнату. Комната словно взята прямо из гостиной какого-то обычного человека: по обе стороны от небольшого столика, стоящего посередине, расставлены коричневые диваны. Посередине стола лежит коробка с салфетками — настоящими салфетками для лица. В дальнем углу стоит комнатное растение, а в другом — мусорное ведро. У стены стоят два простых шкафа рядом с мини-холодильником. Слева находится дверь, которая, как предполагает Шинсо, ведет в небольшую ванную комнату. Единственное окно обеспечивает естественное освещение стола и диванов. Здесь уединенно; подозрительно, как будто комната была специально построена с единственной целью — предоставить пространство для рыдающих идиотов, чтобы они могли прийти в себя. Он задаётся вопросом, о чём это говорит об UA как об учреждении, а затем размышляет, есть ли у директора Незу по всей школе секретные ходы (и тут же про себя насмехается над собой, ведь, конечно же, у директора они есть), — хотя бы для того, чтобы отвлечься от мысли о том, что он сейчас и есть тот самый «рыдающий идиот». Ямада входит в саму комнату и широким жестом указывает на диваны. — Почему бы тебе не сесть, Шинсо? Или лечь. Даже вздремни, если хочешь! Слиться с диваном и стать единым целым с кожаными подушками, чтобы больше никогда не проснуться и впоследствии превратиться в не более чем легенду старшей школы — очень, очень заманчивая мысль. Он ковыляет к дивану, таща за собой слишком тяжёлое тело, и падает на него. Шинсо выпивает остатки воды, а затем ставит пустую бутылку на стол. Он вытирает лицо салфетками, а затем кладет всегда удобную туалетную бумагу рядом с пустой бутылкой на столе. Сгорбившись, Шинсо пытается успокоить прерывистое дыхание, но поднимает глаза, услышав шум перед собой: Айзава взял ещё одну бутылку с водой, поставил её на стол и сел на диван напротив, по другую сторону стола. Шинсо приходится моргать снова и снова, потому что слезы снова нахлынули на него. — Могу я сесть с тобой, Шинсо? — мягко спрашивает Ямада и Шинсо кивает. Ямада усаживается, он и Шинсо оказываются по обеим сторонам одного дивана. После того как мужчина шел рядом с ним, расстояние между ними на диване вдруг кажется огромным, и Шинсо срочно нужно избавиться от этой мысли. — Вот тебе печенье, если хочешь. Песочное, с матча, из Окинавы, настоящая вкуснятина, — говорит Ямада. Он ставит на стол открытую коробку с обещанным печеньем, а Шинсо тупо смотрит на подарок, гадая, не носил ли Ямада эту коробку при себе всё это время. Это вполне в стиле Сущего мика. Печенье аккуратно лежало в коробке, каждое в отдельной упаковке. Шинсо вдруг вспомнил, что с завтрака ничего не ел, хотя голода почти не чувствовал. Тем не менее — Шинсо не хотел отказываться от еды, которую ему так охотно предложили. Он откусил кусочек печенья, устремив взгляд на гладкую поверхность угла стола; глаза казались ему такими тяжелыми в глазницах, что он боялся, что они выпадут. Всхлип. Шинсо замечает, как Ямада и Айзава обмениваются взглядами, словно общаясь без слов. Затем Айзава наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, и вдруг в том месте, где должен быть желудок Шинсо, возникает пустота. — Раньше ты сказал, что не знаешь, почему плакал. Что «оно просто происходит», — Айзава сужает глаза. — Ты в последнее время чувствуешь стресс? Чувствуешь себя измотанным? Шинсо опускает недоеденное печенье и презрительно фыркает, вытирая свободной рукой лицо, которое по-прежнему раздражающе мокрое. — Б-больше, чем обычно? В ответ он лишь безразлично поднимает бровь. — Примем это за «да». Следующим заговорил Ямада. — Ты учишься на дневном отделении, и помимо учебы и личной жизни у тебя ещё и тренировки после уроков. Ты стремишься попасть на геройский курс — самую требовательную и сложную программу, которую предлагает эта школа. Стать героем — цель твоей жизни. Тебе это нужно, поэтому ты выкладываешься на полную. — Он наклоняет голову, как птица, глядя на Шинсо. — Я прав? Шинсо ёрзает на месте, морщится, и прислушивается к тому, как скрипит диван при движениях, чтобы отвлечься от биения сердца. Настало время для неизбежного расчленения и без того слабеющей воли к жизни Шинсо. Шинсо откусывает от печенья, чтобы доесть его, — это его скромная попытка намеренно отсрочить неизбежное. Он вытирает лицо. — Д-да, — Шинсо тихо говорит после самой неловкой паузы в своей жизни, рассматривая потертости на ботинках и бессмысленно переминаясь с ноги на ногу. Руки лежат у него на коленях, и он готов разорвать кожу вокруг ногтей на клочки, нервно теребя их. — Это слишком тяжело для любого, Шинсо. Шо и я знаем, что ты очень способный человек, очень прилежный ученик, и я хочу, чтобы ты знал: выгорание вполне реально, и стыдиться этого не нужно. Длительный стресс может затруднять регулирование эмоций, потому что всё выбивается из ритма, да? Я тебя ещё не потерял, правда? Голос Ямады слишком успокаивающий для того, как он заставляет тело Шинсо покраснеть от жгучего смущения. — Я… я не… — заикается Шинсо, поднимая голову, чтобы посмотреть на Ямаду, а затем быстро на Айзаву. — Сенсей, я не сдаюсь! Он найдет способ отправиться в прошлое, сколько бы тысячелетий это ни заняло, чтобы задушить того человеческого предка, который наложил проклятие на человеческий род в виде непрекращающегося плача. Отстаивать свою позицию было бы гораздо проще, если бы он не чувствовал, что каждое слово давит ему на горло. Айзава вздыхает. — Я знаю. Это не меняет факта, что у тебя нет иммунитета к стрессу. — Всё нормально, если тебе нужен перерыв, Шинсо. Всем нужны перерывы, включая про-героев, учеников или наоборот. Пожалуй, именно им это нужно больше всего. — Голос Ямады — это как будто расцветшие подсолнухи, выраженные словами, решает Шинсо, быстро доставая с стола салфетку, чтобы высморкаться. — Я не… я, я… — Шинсо вырывает из себя рычание разочарования, поскольку слова по-прежнему не идут у него с языка. Он грубо трет лицо ладонями, бессмысленно надеясь, что сможет размозжить себе кожу на лице. Он пробует снова, сжимая ткань брюк в кулаках и упорно впиваясь взглядом в пол, словно пытаясь прожечь в нем дыру. — Дело не в этом. Тренировка — это- это… Лучшая часть д-дня. Это правда. Он просто хотел бы, чтобы это признание не было сделано под давлением и не вырвалось наружу, как лопнувший водяной шарик. Шинсо, скрестив руки, раздражённо опускается на диван. — Я в полном порядке. Он благодарен Ямаде за то, что тот не дал ситуации затянуться в мучительной паузе. — И в школе никто не портит настроение, да? Технически, есть несколько одноклассников, которые вполне подходят под это описание. Те, кто быстро покидает комнату, когда он входит; те, кто пытается спровоцировать его на использование причуды, потому что их подговорили друзья; те, кто узнал, что он живет в приюте, и с притворным сочувствием воркуют о том, как его родители его выбросили, и как они поступили бы точно так же. Он не скажет ничего из этого, потому что знает, что это будет неправильно истолковано как издевательство, а над Шинсо не издеваются. Поэтому вместо этого он ограничивается: «Ми-Мидория всё время пытается быть моим д-другом». Айзава фыркает. — И это расстраивает тебя? — спрашивает Ямада. Глупый идиот с волосами цвета брокколи. Шинсо не может вспомнить ни одного настоящего друга, который осмелился бы остаться. Глупые огромные глаза лани. Шинсо хочет… может быть, Шинсо хочет именно этого. Друга. Даже если это, скорее всего, закончится каким-то провалом, потому что это единственный способ, которым Шинсо умеет что-либо делать. Глупо, глупо, глупо. — …Нет. Шинсо достает ещё одну салфетку. Учитывая, сколько жидкости он выплевывает, он решает, что пора пополнить запасы, сделав глоток из бутылки с водой. К счастью, Айзава дождался, пока Шинсо не поставил бутылку обратно на стол, прежде чем заговорить, иначе Шинсо бы подавился. — Как у тебя дела дома? Хотя это не мешает Шинсо подавиться собственной слюной. — В порядке. — Шинсо хрипит, ударив себя в грудь. — Н-нормально. Так же. Технически, лучше, чем когда-либо, — вспоминает Шинсо о своей последней ночной прогулке, на которую ему разрешили выйти. До поступления в UA ему никогда не разрешали выходить за пределы интерната, кроме как в школу. И даже тогда Айзава должен был лично обратиться к Сугияме-сану — директору приюта — с просьбой, чтобы Шинсо мог тренироваться после уроков, а затем отвести его на ужин, после того как Шинсо сам не смог получить разрешение. Он знает, что они оба знают о его ситуации дома. И он знает, что они понимают: это не то, что нужно обсуждать. — И ты врешь? — спрашивает Айзава, пристально вглядываясь в душу Шинсо, а Шинсо хочет провалиться сквозь землю. — Шота пытается сказать, — перебивает Ямада, бросая на Айзаву пристальный взгляд, — что ты можешь обращаться к нам по любому поводу, Шинсо. Мы всегда выслушаем всё, что ты расскажешь: хорошее, плохое и ужасное — неважно, мы здесь, чтобы помочь тебе, всегда и в любое время. Он уже должен был привыкнуть к этому — к гноящемуся ощущению, сворачивающемуся под кожей, которое заставляет Шинсо вырвать все свои внутренности наружу. К давлению, нарастающему за глазными яблоками и разрывающему череп. К плачу, плачу, бесконечному (чертовому) плачу. Его учителя действительно должны перестать говорить такие вещи. Это не может быть обещанием, которое они смогут сдержать. Он наклоняется вперед, закрывая лицо руками. Он пытается всего лишь мгновение, но затем вся его решимость бесславно покидает его. — О, Хитоши… Звук, издаваемый Шинсо, напоминает зловещее повторение урока английского. Беспомощный, пронзительный вопль, разрывающий ему кости. Когда в последний раз он слышал, как его имя произносили так непринуждённо, с такой ощутимой теплотой? Он и не думал, что такое вообще возможно: ведь его имя — яд, оно злодейское, — и тем не менее в голосе Ямады оно легко превратилось в нечто безопасное. Могу я… хочешь обняться, милый? Ямада пытается убить его. Шинсо разваливается по швам и превращается в нечто невыразимо уродливое. Можно ли это вообще назвать плачем? Он едва ли чувствует себя человеком. Он кивает. Он сдаётся. Он слышит, как Ямада быстро шевелится, как отстегивается что-то (Шинсо вскоре поймет, что это сняли его направленный динамик), а затем руки ласково подталкивают его вперёд. Шинсо буквально рушится, словно тысяча осколков стекла, уткнувшись лицом в плечо Ямады, и ломается. *** Что-то очень тревожное защемило у него за грудиной, и он решил мягко заглушить это ощущение метафорической подушкой, пока Шота осматривал происходящее перед ним. Это зрелище перед ним было не просто… ужасающим, как раскрытая, гноящаяся и кишащая червями рана. Вид Шинсо, тело которого скрутилось, словно искаженный труп насекомого, говорит о явной, сокрушительной безнадежности. Он выглядит на несколько лет моложе, чем есть на самом деле, и внезапно кажется крошечным рядом с телом Хизаши, когда руки мужа Шоты нежно, но твердо обнимают мальчика, укрывая его от бушующей бури очень сильной печали. И ураган всегда оставляет после себя хаос, даже на самых окраинах; лицо Хизаши — словно чистый холст, на котором отчетливо отражается его горе. Схватившиеся брови, мучительное хмурое выражение лица и глаза, в которых на краях мерцают звездочки. Он уже не учитель английского для мальчика, а скорее прочная опора, на которой тот может свободно плакать — и действительно, нет другого слова, которое лучше бы это описало: мальчик плачет. Он слабо сжимает кулаки на коже куртки Хизаши, пока рыдания сотрясают его тело, лицо глубоко прижато к мужчине, стремящемуся исчезнуть, но это мало помогает заглушить гортанные звуки, которые вырываются из него и пронзают тело Шоты, как нож. На фоне неистового плача Шинсо раздаётся тихий хор, словно в знак мягкого сопротивления; Хизаши прижал голову Шинсо к своему подбородку, и теперь он шепчёт слова утешения, чтобы успокоить бурю эмоций: мелодии «Я с тобой», «Всё будет хорошо» и «Я здесь» витают в воздухе вокруг них. В ответ на каждое произнесенное слово ученик пытается вырвать из себя хриплый рыдающий звук, который просачивается сквозь стиснутые зубы, выходя из горла, словно наждачная бумага. Хизаши поглаживает и похлопывает Шинсо по спине, превратив это в точную науку. Искусно и с бесконечным терпением он побуждает напряженные плечи Шинсо расслабиться, словно медленно распутывая скрученную нить. Шинсо прерывисто задыхается, словно не в силах набрать достаточно воздуха, и именно тогда Хизаши наносит завершающий удар: медленно, нарочито он начинает укачивать мальчика в своих объятиях. В ответ на его усилия раздается отчаянный, высокий писк. Небольшое утешение: Шота знает, что комната оборудована шумоизоляцией, и посторонние об этом не узнают. У Шинсо, судя по всему, накопилось много претензий, которые он хочет высказать. Где-то в глубине сознания Шота понимает, что именно в этот момент многие ворчуны с уверенностью заявили бы, что профессиональная грань между учителем и учеником была безвозвратно пересечена. На что он бы язвительно спросил, что же тогда означает та болтовня о том, что «учителя способствуют социальному и эмоциональному здоровью учеников», которую им всем вбивают в голову. Шинсо явно достиг какой-то критической точки. Лучше сделать это в объятиях Хизаши, каким бы беспорядочным это ни было, чем в том, что, как знает Шота, является холодным приютом. При этой мысли он чувствует, как его губы сжимаются. Даже несмотря на то, что Шинсо знает его слабые места — и, без сомнения, вскоре узнает и слабые места Хизаши — и что Шота неоднократно, то тонко, то откровенно, давал понять, что Шинсо всегда будет пользоваться доверием своего наставника, тем не менее… Тем не менее, они здесь, а Шинсо пришел в такое состояние. Он мысленно прокручивает последние несколько дней, недель, даже месяцев; были ли предупреждающие знаки, которые он упустил? Странно видеть, как обычно стоический ученик так разваливается. Это вызывает инстинктивное чувство дискомфорта, словно глубокая яма поглощает его желудок и медленно расширяется, поглощая каждую беспомощную частицу его тела, как черная дыра. Шота не привык к чувству вины. Оно дает о себе знать в виде нежелательного груза, пока Шинсо продолжает плакать. Он вздыхает. Разблокировав телефон, он видит, что уже начался следующий урок. К сожалению, обязанности учителя распространяются на всех учеников. Ради блага всего университета Шота должен убедиться, что его идиотские проблемные дети не взорвались самовозгоранием и не унесли с собой половину здания. Кроме того, он знает, что остальным преподавателям нужно объяснить, почему два учителя и один ученик полностью отсутствуют, а вскоре будет уже три учителя, потому что он намеревается воспользоваться титулом Гончего пса. Также необходимо сделать несколько важных телефонных звонков в определенную социальную службу. Хизаши, возможно, буквально и в переносном смысле завален работой, но Шота также знает, что его муж более чем способен справиться сам, пока Шота отправляется на войну. Шинсо вряд ли можно оставить одного в таком состоянии. Благодаря сочетанию значительных усилий и полного изнеможения плач Шинсо перешел в икоту — Шота удивлен, что мальчик вообще ещё в сознании, учитывая, что он плакал без перерыва, кажется, уже несколько часов, — и Шота поднимается с дивана. Он морщится от боли, когда в коленях раздается хруст. Шинсо, если бы его ситуация больше соответствовала чему-то «нормальному», имел бы веские основания, чтобы его отправили домой пораньше. Логически, Шота понимает, что такой шаг принес бы больше вреда, чем пользы, учитывая, что Шота смог обоснованно сделать вывод, что именно «дом» стал причиной столь резкого ухудшения состояния Шинсо. Значит, нужно навестить его дома. И провести несколько обязательных сеансов с Гончим псом. Он обходит стол и подходит к дрожащему Шинсо, который теперь только жалко хныкает, и к печальному Хизаши, который по-прежнему медленно раскачивает себя и своего ученика взад-вперед в утешительном, методичном ритме. (Ему внезапно, вопреки его воле, вспоминаются моменты, когда Хизаши упоминал о детях, затем связанная с этим мысль о том, что Шинсо сейчас находится в учреждении, и, вслед за этим, осознание того, что они, как Про-герои и учителя UA, имеют право на чрезвычайную временную опеку. Шота прерывает ход мыслей, чтобы сосредоточиться на ближайшей задаче.) Шота кладёт руку на плечо Шинсо, от чего у мальчика перехватило дыхание. Когда Шинсо поворачивает голову, из-под растрепанных фиолетовых волос на него смотрит покрасневший, наполненный слёзами лавандовый глаз. — Не забывай пить, парень. Мне нужно кое-что уладить. Постарайся не довести Ямаду до ранней могилы, пока меня не будет. — Шота сжал ему плечо, заметив, как по щекам снова потекли слёзы. — Ты не один, понял? Мы с Ямадой всегда готовы помочь. Не торопись, когда будешь готов, мы будем рядом. Шинсо поворачивается и прижимается к плечу Хизаши. Мальчик кивает, когда его лицо оказывается закрытым, и из его горла вырывается приглушенный, невнятный стон, от которого его плечи начинают дрожать. Он поворачивается, чтобы уйти, без слов выражая Хизаши свои соболезнования, а его муж отвечает ему слабой улыбкой. Он поднимает руки, чтобы показать жестами: «Вернусь», «Удачи» и «Люблю тебя», прежде чем мужественно сопротивляется желанию наклониться и поцеловать Хизаши в щеку. Он отходит, и это требует от него физических усилий. Конечно же, именно в этот момент его телефон начинает вибрировать, сигнализируя о входящем звонке. На дисплее отображается имя Немури. Вздохнув, он берет трубку. — Птичка напела мне, что ты сейчас занят с одним прогульщиком. — В чем дело? — устало спрашивает он, потирая глаза. — Всегда такой строгий, а я-то думала, что Заши к этому времени тебя уже смягчил. В любом случае, — резко говорит она, и Шота знает её достаточно хорошо, чтобы понять: сейчас она проверяет свои ногти, продолжая говорить. — В школу только что поступил очень интересный звонок от обеспокоенного гражданина. Что-то насчёт одного подростка с фиолетовыми волосами, которого вчера вечером, возможно, случайно задела причуда. Шота замирает, рука застывает на полпути к открытию двери. На долю секунды Шота застывает в недоумении. Затем смысл сказанного становится ему полностью понятен. — Я включаю громкую связь, — объявляет Шота всем в комнате, быстро поворачиваясь на каблуках. Он видит, как Ямада вопросительно поднимает брови, на что Шота беззвучно произносит в его сторону слово «Полночь». Он быстро возвращается на прежнее место, протягивая телефон. Шинсо, явно догадавшись, что этот внезапный телефонный звонок каким-то образом касается именно его, медленно приходит в себя. Он высвобождается из объятий Хизаши — учитель английского мягко отпускает его, но продолжает держать руку, обняв мальчика за плечи, пока они сидят бок о бок. Лицо Шинсо выглядит ужасно. Оно покрыто красными пятнами и выглядит как воплощение полного отчаяния. Его щеки мокрые, глаза опущены, а взгляд стеклянный и безжизненный, словно у трупа. Он дышит с открытым ртом, медленно и дрожаще, а из носа явно течет сопли. Наступает небольшая пауза, настоящая американская горка эмоций находит свой спуск, но Шота догадывается, что со временем она вернется к своим неприятным вершинам. — Привееет, Немури! — Хизаши бодро кричит, на несколько децибел тише, чем обычно. Он наклоняется вперед, чтобы подать Шинсо столь необходимые ему салфетки. — Здесь Шинсо-кун. Пожалуйста, хорошо себя веди. — А, вся семья там? Даже лучше? — Прекрати. — Шота выдавливает, когда Шинсо хлюпает носом. — Заставь меня. — Немури весело говорит, прежде чем продолжить. — Малыш, помнишь, как ты ночью столкнулся с женщиной и её пьяной подругой? Она узнала тебя по спортивному фестивалю, вот как поняла, что надо позвонить в школу. К счастью для тебя. Кстати, Кофуке-сан хотелось бы отправить искренние извинения. Шота строго смотрит на Шинсо, а тот медленно моргает, обдумывая слова Немури. — Почему ты вышел ночью? — спрашивает он. — Прямо сейчас это не важно, Шо-чан. — Ты был один? — Ответь на вопрос, Шинсо. — Из динамиков телефона раздается звук, подозрительно напоминающий хлест кнута. Шота на время откладывает свой вопрос в долгий ящик. Это дается ему с трудом, но Шинсо с кашлем прочищает горло и выплевывает мокроту в платок. — Д-да, — с трудом произносит он, голос его охрип и звучит так, будто принадлежит заядлому курильщику. Хизаши похлопывает его по спине. — Я п-п-помню. Я- я врезался в неё. Случайно. — И она, по её словам, сильно тебя толкнула! Ты её напугал. Поэтому она инстинктивно применила к тебе свою причуду. Кто-нибудь догадывается, что это могло быть? — Каяма. — Шота щипает кончик носа. По крайней мере, у неё хватает здравого смысла не делать пауз для драматического эффекта. С каждым произнесенным словом Шинсо заметно оживлялся. Он медленно, с трудом возвращает себе сосредоточенность, продолжая безразлично смотреть на стол. — Она называется «Слезы радости!» Разве не мило? Пауза. Брови Шинсо начинают хмуриться. Взгляд, который, Шота чувствует, отражается на его лице. — Слезы радости? — Хизаши неуверенно повторяет, смотря на заплаканного мальчика рядом с собой. — Она так называется из-за иронии или…? — О, позволь мне сказать грязно. — Шота закатывает глаза. — Причуда заставляет жертву плакать, когда она чувствует хоть каплю привязанности или счастья. Количество слез пропорционально тому, сколько любви, — она намеренно подчеркивает слово, — жертва чувствует к… чему угодно. Люди, животные, вещи, воспоминания, что угодно. Причуда вызывает все нежные чувства, когда Шинсо смотрит или, ещё лучше, взаимодействует с предметом его привязанности. Становится тихо, очень тихо. Непреодолимо, словно его голову держат под водой непреклонной, железной хваткой. Секунды проходят мучительно медленно, словно ступая через грязь. Шота не думает, что Хизаши дышит. Шинсо точно не дышит. Шота аккуратно изучает сгорбленную фигуру Шинсо и замечает, что мальчик проделывает хорошую попытку исчезнуть между диванными подушками, широко раскрытые глаза смотрят на стол с тем, что можно описать, только как ужас. Его лицо постепенно краснеет, плечи медленно поднимаются к ушам. Шота смотрит на статую, которой сейчас является его муж, чёрные глаза встречаются с зелеными. Осознание падает на них с грацией лошади, галопом бегущей в кирпичную стену. (Сгорбившись над столом и пытаясь сдержать рыдания, Шинсо чувствует, как страдание пронизывает его тело и распространяется вокруг. Ямада быстро подходит, чтобы предотвратить надвигающийся взрыв эмоций, усаживаясь рядом с мальчиком и готовый предоставить ему всё, что ему может понадобиться. Их взгляды встречаются, и что-то ломается. Открывается водопад, и Шинсо буквально приходится бежать.) (Дверь туалетной кабинки открывается, и в ней появляется Шинсо, выглядящий так, будто только что пробежал марафон: его форма в таком же беспорядке, как и его лицо. Их взгляды встречаются, и тут же, без предупреждения, мальчик рушится. Слёзы вновь льются почти с яростью, его плач напоминает крик банши, колени подкашиваются, он готов рухнуть.) (Непрерывный, бесконечный поток слёз, и конца ему не видно, пока они идут с Шинсо. Слёзы текут по щекам, и они не высыхают, сколько бы салфеток ни использовалось, пока они сидят с Шинсо. Слёзы постоянно льются из глаз, а прерывистое дыхание разрывает воздух, пока они разговаривают с Шинсо. А потом — полный крах, и Шинсо плачет.) А. — Собираете всё воедино, ребята? Похоже, стук за грудиной вернулся. — Сколько она продлится? — Шота обнаруживает, что спрашивает. — Э, пару дней? Зависит от обстоятельств. — Раздаётся скулеж, подозрительно похожий на собачий. — Ничего такого, малыш. Есть лёгкое решение: всё можно эффективно смыть. Чем больше ты плачешь, тем быстрее всё пройдет. Хорошо, что ты с любимыми учителями, а? Шинсо зажмуривает глаза и втягивает нижнюю губу, чтобы пожевать её. Хизаши понимает, как двигаться снова, его рука на плечах Шинсо сгибается, слегка подталкивая ребенка ближе. Предсказуемо — предсказуемо только сейчас — от действия падают слезы. — Ты уже очистила наш график дня? — Хизаши спрашивает монотонно, — Вы разбираетесь со срочным делом, Заши! Конечно, я сделала, потому что, как маленький Шинсо-кун, я очень сильно люблю вас двоих. — Это вызывает задушенный скулеж у нынешней жертвы. — Сразу же приступайте к делу, вы двое на строгом долге обниматься! Теперь, заставьте этого мальчика плакать! Пооокааа! Она хихикает, прежде чем звонок завершается. Шота бездумно опускает телефон. Наступившая тишина пронзительна, словно затишье перед бурей; воздух наполнен напряжением, будто любого, кто осмелится дышать слишком громко, тут же ударит током. Слёзы радости. Шота думает, что ему, наверное, придётся обратиться к Исцеляющей девочке из-за внезапного шока. Мальчик перед ним выглядит совсем не так. Шота может только представить, каким кошмаром должно быть, когда эмоции становятся совершенно неконтролируемыми, тем более что это произошло из-за, по всей видимости, предотвратимой аварии. И все же — очевидно, что слезы, вызванные любовью, объективно лучше тех, что рождаются из страдания. Даже если Шинсо не очень красиво плачет. Шота молча наблюдает, полностью поглощённый происходящим, как все беспокойство, давившее на Хизаши, начинает уходить и рассеиваться. Внимание Хизаши полностью сосредоточено на Шинсо, который, в свою очередь, целеустремлённо прижимает ладони к глазам, сгорбившись. Хизаши медленно и дрожащим вздохом выдыхает, давление спадает, словно струящаяся вода в маленькой, мирной реке. Шота видит, как лицо его мужа искажается, на чертах лица отражается ощутимое облегчение, а уголки рта Хизаши поднимаются в скромной, но несомненно теплой улыбке, которая сама по себе является свидетельством; то, что Хизаши не улыбается сразу как маньяк, говорит о значимости этого момента. Его изумрудные глаза громко говорят о такой искренней и открытой привязанности, что у Шоты замирает сердце, и хотя Шинсо упорно пытается отгородиться от внешнего мира, Шота уверен, что мальчик физически чувствует взгляд Хизаши. Шота, не отрывая взгляда, смотрит на дрожащего подростка с фиолетовыми волосами, чьи плечи сотрясаются от прерывистого дыхания. Слёзы радости. Это действительно не то, чего Шота пожелал бы даже своему злейшему врагу. А слёзы Шинсо не прекращаются. «Любовь» — очень опасное слово. Слишком сильное, чтобы Шота мог без колебаний применить его к кому-либо или чему-либо, кроме Хизаши (ну, и их кошек). Но слова Немури повторяются в его голове, объяснение особенности фактически блокирует любую попытку мыслить, а Шота не из тех, кто игнорирует факты, лежащие так явно перед ним. На Шинсо повлияла причуда «Слёзы радости», которая заставляет его плакать при общении с теми, к кому он испытывает сильные чувства. Он и Хизаши оба обречены. *** Шинсо очень хотелось бы проснуться прямо сейчас. Его не могли поразить «Слёзы радости» — его, несомненно, поразила причуда какого-то извращенного урода, погрузившая его в бесконечный кошмар. Любое облегчение от того, что он наконец получил объяснение своему постоянному недержанию, полностью теряет смысл из-за того, что стыд грызет каждый сантиметр его кожи. Как будто его привязали к костру, и пламя сначала облизало, а затем расплавило его лодыжки, прежде чем ползти по телу, чтобы изуродовать его до неузнаваемости. Его тело — просто мешок с камнями, которые скрежещут друг о друга и, как будто в ответ, разбивают его череп на бесчисленные мелкие осколки, и это мигрень, это точно мигрень. Его мозг полностью разжижился и скоро потечет из ушей. Он всё ещё плачет, очевидно, и вскользь задается вопросом, могут ли щеки сморщиться, как пальцы, учитывая, что они были влажными практически весь день. Задается вопросом, могут ли глазные яблоки высохнуть, как выжатые губки. Слезы гребаной радости. Неудивительно, что она использовала это слово в качестве оскорбления. Это определенно история происхождения его злодейства, потому что при таком раскладе он злоупотребит доверием своих учителей и промоет им мозги обоим, чтобы сбежать из удушающих пределов этой комнаты и от удушающих последствий… радости. Он всё испортил. Полностью и безвозвратно всё испортил. И всё потому, что случайно наткнулся на какую-то незнакомую даму, как какой-то клоун. У Айзавы теперь точно достаточно доказательств того, что Шинсо — он того не стоит. Быть застигнутым врасплох какой-то гражданской — это просто позор. Айзава, наверное, уже придумывает стратегии, чтобы его никогда не видели в той же окрестности, что и Шинсо с его радиусом глупости. Ямада собирается перевести его в другой класс, потому что он наверняка вызвал у учителя английского глубокое чувство дискомфорта. Он его ученик, а он промочил пятно на коже мужчины своими слёзами, как какой-то неуправляемый, переросший ребёнок. Он даже не может сосчитать, сколько границ он пересек. Он не сможет от этого оправиться. Он всё испортил. Его учителя будут держать его на расстоянии вытянутой руки, на твердом расстоянии, чтобы возвести более прочные стены, потому что они учителя, а Шинсо только что доказал, что он какая-то жадная пиявка, которая привязалась слишком сильно. Рука, все еще висящая у него на плече, — это просто формальность. — Хитоши? — раздается нежный голос, и это должно было бы показаться странным, что такой человек, как Ямада, способен изменить свой голос так, чтобы он звучал так тихо и при этом так трогательно. Чёрт, чёрт, чёрт. Он с силой прижимает ладони к глазам, так что слышит, как они издают ужасный хлюпающий звук в глазницах. Он не думает, что когда-нибудь привыкнет слышать, как его имя произносят так, так… — Простите, — хрипло говорит Шинсо. — Мне, т-т-так, жаль- Ямада сжимает его плечо, от чего его тело содрогается. — Тебе абсолютно не за что извиняться, мой маленький слушатель. Ямада обнимает Шинсо за плечо или же его рука давит на его горло? Он хрипло задыхается. Шинсо наклоняется вперед, приоткрывая глаза, чтобы разглядеть, где на столе стоит бутылка с водой, и быстро хватает ее. Сквозь слезы Шинсо замечает сидящую напротив него фигуру Айзавы и упорно не смотрит на мужчину, но взгляд его наставника тяжело давит на него. — Идиот, — бормочет Шинсо, выпив половину бутылки, и снова закрывает глаза в тщетной попытке защитить себя. — Т-такой, такой чертов идиот. Не должно, не должно было п-произойти. Я- Мир переворачивается с ног на голову: Ямада, проклятый дьявол, притянул Шинсо к себе, подталкивая мальчика, чтобы тот прижался к его груди. Если бы силы Шинсо не иссякли до конца в его безвольном теле, он, возможно, оттолкнул бы этого человека, а может, даже выпалил бы пару резких слов — хотя бы для того, чтобы напомнить ему, что ради их обоих нужно соблюдать границы. — Нет, нет. Ничего подобного, Хитоши, — говорит Ямада, обнимая Шинсо обеими руками и заставляя его задыхаться. — Что сделано, то сделано, несчастные случаи случаются со всеми, и сейчас мы вместе справляемся с последствиями. Никто не пострадал, ну, разве что твоя гордость, но ты в порядке, Хитоши. Мы будем качать эту мелодию, пока она не исчезнет, а потом все вместе оглянемся на это и хорошо посмеемся, когда все закончится, просто подожди. Именно эта причуда, эта чертова причуда заставляет Шинсо уткнуться лицом в грудь Ямады, когда он становится совершенно безвольным. — Д-да, — кашляет он, вытирая лицо, как самая хрупкая марионетка в мире. — С-смеяться над моей могилой. — Конечно, я даже принесу блестящий диско-шар для этого случая. Если Шинсо будет прятать лицо, может, он задохнется и сможет полностью уйти от всего этого. — В-вы садист, М-Мик-сенсей. — Я же говорил тебе звать меня Ямада, маленький слушатель! Глоток, вздох, дрожащее дыхание и снова вытирание мокрого лица. — Мы в… школе. — И, строго говоря, не в классе. — Рука Ямады начинает скользить по позвоночнику Шинсо, вверх и вниз, и это следует считать нарушением прав человека, потому что Шинсо громко хнычет. — К тому же ты плачешь у меня на груди, мне кажется, что между нами возникла связь, Хитоши, тебе так не кажется? Он не может сформулировать ответ, по крайней мере, такой, который был бы понятен, потому что все, на что способен Хитоши, — это подтвердить правдивость этого утверждения и просто… плакать. *** Он парит. Неужели Урарака сделала его невесомым, пока он не смотрел? Голова у него затуманена, сосредоточиться — задача не из легких, а цвета комнаты кружатся вокруг него. Он безвольно прислонился к Ямаде и у него пока нет сил даже смущаться этим. Пока. Затем Хитоши резко толкнули с ворчанием; кто-то сел на свободное место, достаточно близко, чтобы касаться его тела, и он фактически оказался зажатым между ними. — Выпей, — безэмоционально произнес Айзава, и Хитоши моргнул, глядя на бутылку с водой, которую ему без церемоний сунули в руки. — Нас ждет долгий путь, парень. Хитоши моргает, глядя на своего наставника, вероятно, выглядя как какая-то умственно отсталая сова. Айзава трясет бутылкой у него перед лицом, что выводит его из оцепенения, и Хитоши хватает бутылку и подносит ее ко рту, чтобы увлажнить пересохшее горло. — Вы… — Хитоши задыхается, — …останетесь? Айзава — его наставник, конечно, но технически не его учитель, в том смысле, что у них нет общих уроков. Им является Ямада, и именно в классе Ямады Хитоши выставил себя дураком, и именно в объятиях Ямады он продолжает позориться. Айзава не является заложником в этой ситуации, его обязанности, по сути, уже выполнены после того, как выяснилось, что вся эта катастрофа произошла из-за несчастных проделок с причудами. И с этим Ямада вполне может справиться самостоятельно. Но вот он. Сидит рядом с Хитоши на том же диване, и одно только его присутствие вызывает у мальчика новый поток слёз. Айзава бросает на него взвешенный взгляд. — Конечно, парень. Если будешь плакать, причуда быстрее исчезнет. Это не мой обычный метод заставлять учеников плакать, но я сделаю то, что должен. — Он указывает на воду Хитоши. — Теперь не забудь попить. Обнимайся с Хизаши, пока не допьешь, а потом мы поменяемся. Тот факт, что то, чем Хитоши сейчас занимается, прижавшись к Ямаде, а руки учителя обнимают его, можно точно описать как… обнимание… заставляет его лицо покраснеть. Ну, покраснеть ещё сильнее. А Айзава сказал это так небрежно. Наряду с подтекстом, что… —Что они будут… обниматься. Хитоши и Айзава. Так вот каково это — ощущение выхода из тела? Найдя в себе силы, Хитоши с трудом выдавливает из себя запоздалую попытку пошутить, чтобы отвлечься от этой мысли. — В-вы будете обниматься с М-Мик-сен- Ямадой? — Мы обнимаемся только дома, — говорит Айзава слишком непринужденно. Хитоши слышит и чувствует, как Ямада тихонько хмыкает. Уже не в первый раз Хитоши задается вопросом, каковы же на самом деле отношения между Айзавой и Ямадой. — Между нами, Хитоши, — шепчет Ямада, притягивая Хитоши к себе. — Ты гораздо лучше обнимаешься. Даже когда плачешь! Айзава закатывает глаза. — Не ври ему, это только приучит его к плохим привычкам. Это… Это просто бред. Он уютно устроился на диване, а его учителя сидят по обе стороны от него, обнимая его — нет, нет; просто прижавшись к нему. Он прижался к одному из них, а второй, судя по всему, собирается прижаться к нему позже, потому что оба, похоже, намерены наблюдать за падением Хитоши с первых рядов. И ни один из них не выглядит особенно… озлобленным, раздраженным или обиженным этим фактом. По крайней мере, визуально, но зрение Хитоши постоянно затуманивается слезами, так что, возможно, он просто не может ничего разглядеть в данный момент. Кстати говоря. Хитоши запрокидывает голову назад, слезы капают с его подбородка. — Э-это х-худший день в, в моей жизни. — Ой, бедный малыш, — воркует Ямада, прижимая Хитоши к себе поближе, и Хитоши действительно нужно бросить английский. — Почему бы тебе не рассказать мне обо всем? Он издает недовольный звук, силой уткнувшись носом в плечо Ямады, и это вызывает у мужчины лишь смех. *** Это так, так странно. Может быть, даже граничит с неестественным. Он знает, что Айзава не особо любит физический контакт — разве что когда на тренировках надирает Хитоши задницу, — так что когда тот без предупреждения обхватил его за плечи и притянул к себе, это было, мягко говоря, шокирующе. Хитоши не пискнул от удивления, когда это произошло, никто не может доказать, что он пискнул, и поэтому это не может быть использовано против него. Однако он тут же разрыдался. Пустая бутылка с водой, которую он держал в руках, скатилась на пол, когда Хитоши инстинктивно вцепился кулаками в комбинезон Айзавы, прижимаясь еще ближе к груди своего наставника, а его отчаянные вздохи заглушались, когда он оставил мокрое пятно на одежде мужчины. Тело дрожало, словно в муках урагана, и он прижимался к Айзаве, а его наставник просто… Просто держал его. Айзава держит его, усиливая хватку в знак поддержки, твердо и без колебаний. Как будто это не просто… Просто обязанность, с которой ему приходится справляться. Хитоши понимает, рационально, что всё это может быть просто самообманом, рожденным его изнеможением, учитывая, что его мозг в данный момент представляет собой просто кашу внутри черепа. Но он плачет уже несколько часов. И он в объятиях Айзавы, рыдает у мужчины на груди, разве ему не позволено хотя бы мгновение слабости? Хитоши не хочет быть эгоистом. Но вселенная явно получает удовольствие, испытывая его. Хитоши кажется, что голова вот-вот отвалится у него. Прижавшись к Айзаве, он понимает, что его взгляд стал стеклянным, — он уставился в никуда, а приступ наконец прошел, оставив лицо мокрым донельзя. Глаза у него красные и чешутся, он ничуть не удивился бы, если бы они были еще и опухшими, и если бы его тело сейчас не тонуло, как «Титаник», он бы вытер их рукавом, чтобы облегчить дискомфорт. Вместо этого он лежит, прижавшись к Айзаве, как труп, а рука его наставника все еще обнимает его. На другой стороне дивана, где сидел Ямада, явно не видно ни одного блондина. Тот извинился, громко заявив о «необходимости сходить в туалет» (включая жесты «пистолетами» из пальцев), прежде чем удалиться в то, что Хитоши правильно предположил, — ванную комнату. Хитоши любит думать, что к настоящему моменту он уже стал чем-то вроде эксперта по плачу. Дрожащий голос Ямады не ускользнул от его внимания. — Это… — начинает Хитоши, голос его срывается. Он прочищает горло и пробует снова. — Мик… Ямада плачет? — Думаешь, это может быть заразно? — раздается сухое протяжное голос сверху, мужчина, казалось, остался равнодушным ко всему происходящему и, по всей видимости, просто уставился в стену. «Мило», туманно думает Хитоши. Не обвиняет Хитоши напрямую в том, что тот заставил его… коллегу? Друга? — плакать в туалете. Хитоши решает подыграть, чтобы не задумываться о том, почему Ямада мог бы плакать. Он полагает, что у каждого есть предел терпения, и никому, даже Ямаде, не доставляет удовольствия иметь дело с плачущими подростками почти весь день. — Э-это может помочь от сухости глаз, С-сенсей, е-если это так. Айзава напевает. — С тобой рядом — конечно. Мне не понадобятся капли для глаз до конца года. Есть… В этом утверждении есть подтекст. Слёзы радости. Хитоши изо всех сил старается не думать о том, какое слово выбрала Полночь-сенсей, когда объясняла причуду — некое слово из шести букв, начинающееся на «Л». Хитоши чувствует, как его лицо искажается, на горизонте появляется новая волна слёз. — О. Это делается для того, чтобы вызвать ещё больше слёз, чтобы причуда проявилась быстрее. Это просто для того, чтобы… Айзава просто выполняет свои обязанности учителя, чтобы продвинуть всю эту катастрофу. Он просто знает, как подобрать правильные слова, чтобы вызвать больше слез, чтобы он мог продолжать свою жизнь. Это, и цель его жизни — вызвать у Хитоши какие-то длительные сердечно-сосудистые проблемы, потому что его сердце сейчас определенно бьется в ритме чего-то постыдного. Происходит сдвиг, и мир как будто наклоняется на своей оси. Хитоши инстинктивно крепче сжимает комбинезон Айзавы, напрягаясь от внезапного движения. Айзава наклоняется вперед, не снимая руки с Хитоши, и свободной рукой берет со стола салфетку и печенье. Ах да, они всё ещё существуют. Айдзава протягивает их Хитоши, который дрожащими руками берет их. — Ешь. И зови меня Айзава, — просто говорит он, устраиваясь поудобнее на диване, а Хитоши по-прежнему прижимается к нему. Хитоши вытирает лицо салфеткой, ведя безнадежную борьбу, которую он проигрывает, поскольку слезы продолжают мучить его, несмотря ни на что. Хитоши неровно вдыхает, сжимая салфетку в кулаке, и неловко сжимая в руках и испачканную салфетку, и завернутое печенье, он тупо смотрит, как какой-то идиот, то на пол, то на стены, то на стол, пытаясь успокоить беспокойство, которое закручивается внутри него. Он не может позволить себе размышлять над словами Айзавы, потому что знает, что это заведет его в тупик и заставит делать опасные предположения, как нуждающемуся идиоту. Это ничего не значит. Это не было каким-то необдуманным признанием, что Айзава — что он — что Айзава мог бы — (Родители Хитоши больше не навещают его. Он не видел их уже много лет. Хитоши узнал термин «брошенный ребенок» в шесть лет.) Дело в причуде. Хитоши прижимается лицом к груди Айзавы, под шарфом, и из него вырывается нечто гротескное. Он чувствует себя слишком маленьким. Как будто его забыли в каком-то безымянном, бесконечном лесу, обрекая на смерть от холода — медленную и мучительную. Неизбежная судьба, с которой он бессилен бороться, — его единственная роль в безразличном мире сводится к тому, чтобы свернуться калачиком и ждать конца. Его тошнит; он знает, что это неприглядно. В мире, где все имеет смысл, Айзава поступил бы правильно, отошел бы и оставил Хитоши одного, заставив его наконец принять судьбу. Но Айзава обнимает Хитоши (маленького, хрупкого, беззащитного) крепко и неумолимо, словно Хитоши — это нечто, что стоит защищать, что стоит держать и что стоит соединить обратно из тысячи осколков. Большая, мозолистая рука обхватывает его затылок, пальцы массируют волосы, и Хитоши слабо (жадно, отчаянно) принимает это как обещание. *** — Пожалуйста, — умоляет Хитоши, ведь теперь он не гнушается даже умолять. — Пожалуйста, можно п-позвонить Полночь-сенсей, чтобы она м-меня у-усыпила? — Хм, дай-ка подумать, — Ямада делает вид, что глубоко задумался, поглаживая подбородок. — Ответ по-прежнему — нет, Хитоши. Ямада, который вернулся из туалета, выглядит бесконечно лучше, чем Хитоши, потому что нет никаких следов того, что он плакал, в то время как Хитоши не может перестать плакать, снова сидит на диване, а Хитоши прижался к нему. На столе валяются обертки от печенья, а в руках у него новая бутылка воды, которую он собирается допить, а также телефон, который почти не отвлекает его и не развлекает бессмысленным бесконечным прокручиванием. Хитоши, мозг которого, как уже установлено, по консистенции очень напоминает картофельное пюре, даже не заметил, когда его школьный рюкзак принесли в комнату… Влад-сенсей? Тринадцатый-сенсей? Кто-то, когда-то. В любом случае, кто бы это ни был, у него хватило такта не оставаться и не становиться свидетелем худших моментов Хитоши. — Она очень занятая женщина, проблемный ребенок, у которой есть свои собственные проблемные дети, за которыми нужно присматривать, — говорит Айзава, не отрываясь от бумаг, которые он сейчас проверяет и которые тоже принесли вместе с сумкой Хитоши. Он снова садится напротив Хитоши и Ямады на противоположный диван, убирая со своей стороны стола растущую гору использованных салфеток, пустых бутылок из-под воды, оберток от печенья и бутылочку с таблетками от головной боли, за которую он очень благодарен. — О-она бы не с-сказала «нет», — ворчит Хитоши, вытирая глаза рукавом. В ответ Ямада протягивает ему салфетку. — Не знал, что ты так близок с Немури, Хитоши. Ты бы тоже заплакал, увидев её? Возможно, но это было бы только из-за ее наряда и того факта, что он — подросток с неустойчивым гормональным фоном. — Нет, — пробормотал он, высморкавшись, прежде чем бесцельно бросить скомканную салфетку в неопределенном направлении Айзавы. Чуть слишком близко к цели, если судить по уничтожающему взгляду Айзавы. — Ой, бедная Немури, она будет раздавлена, услышав это! Хитоши отбрасывает телефон на пустое место на диване рядом с собой — устройство оказалось бесполезным в борьбе с не прекращающейся скукой этого дня. Он поворачивается, подтягивает ноги на диван и поджимает их к себе — туфли он благоразумно снял, он же не варвар. Он прижимается поближе к Ямаде, уткнувшись лицом в его кожаную куртку. — Только… только как А-Айзава, — невнятно произносит Хитоши, опуская веки. Сами слова непонятны ему, несмотря на то, что они выходят из его уст. — И ты. Его усталость — физическое бремя, которое лишь слегка облегчается, когда он закрывает глаза, но все равно остается непреодолимым, и Хитоши пытается расслабиться силой воли. Его щеки все еще покрыты слезами, а его униформа определенно нуждается в хорошей, длительной стирке в стиральной машине, но Хитоши свернулся калачиком на диване, прижавшись к телу Ямады, и намерен с блаженством забыть, что он человек с телом. — Ты меня убиваешь, парень, — слышит он, как говорит Ямада после паузы, голос его странно напряжен. *** Этот день должен был закончиться ещё вчера. На мгновение ему кажется, что тело, в котором он приходит в себя, на самом деле не его. Эта мысль почти утешительна, ведь тогда ему не придётся иметь дело с этим отвратительным мешком из гнилого мяса, в котором он сейчас обитает. С пересохшим горлом, головой, словно набитой ватой, и конечностями, полностью лишившимися координации под тяжестью всей планеты, давящей на него, он обитает в теле, которое ощущается явно нечистым. Что, конечно же, означает, что это, без сомнения, его тело, и ему придется с ним разбираться. Дремота — дело рук демонов. Он не знает, зачем он этим занимается, учитывая, что это неизменно заставляет его чувствовать себя хуже, чем раньше, и совершенно не отдохнувшим. Не может даже использовать это как повод, чтобы скоротать время, потому что суть в том, что обычно это длится всего около получаса, поскольку его мозг любит активно работать против него. Он стонет. Постепенно он осознает, что лежит под углом, лежит на — чем-то, подозрительно похожем на человека, причем этот — человек — прислонился к дивану, чтобы приспособиться к сгорбленной фигуре Хитоши. Его обнимают руки, и… Подождите. Он не сидит на диване. Хитоши быстро моргает, пытаясь вручную привести себя в чувство; непривычность положения мгновенно заставляет его насторожиться и, к счастью, окончательно пробуждает. Он едва не упускает из виду, что его глаза слегка увлажнены — вполне нормально для данной ситуации, — прежде чем слезы снова начинают наворачиваться на глаза. Он будет сожалеть об этом позже, потому что сейчас ему нужно понять, во какую новую белиберду он, возможно, вляпался, пока дремал. Он приподнимается, слыша, как человек — Ямада, верно — ворчит под ним. Его учитель английского прищуривается, глядя на него, и Хитоши может его понять; это не могло быть комфортно, чтобы, чтобы… Черт возьми, какого черта… Хитоши замирает. — Что…? Ямада улыбается, с натянутыми уголками рта, потому что он, он… Хитоши, он… О Боже, о Боже, о Боже. Хитоши сидит у него на коленях. Хитоши понимает, очень хорошо, слишком хорошо, значение слова «униженный» сейчас. Глубокий, разрывающий душу стыд, который полностью погружает его в состояние полного ужаса. — Тебе уже лучше, маленький слушатель? Ты там немного вздремнул, да? Тебе удобно? Ямада звучит уставшим, но не до костей измученным — а он определенно должен был бы быть таким, учитывая, что Хитоши сидит у него на коленях, — а скорее так, будто остатки сна все еще отряхиваются с него. Что явно абсурдно, потому что это означало бы, что Ямада пытался вздремнуть, пока Хитоши активно сидел у него на коленях. — Я… — пробормотал Хитоши, чувствуя, как жар поднимается к шее. — Я на… Я заснул у вас на коленях? Черт. Отличные наблюдательные способности, Хитоши. Молодец. — Похоже на то, да? — мягко говорит Ямада, сдвигаясь с места, где он был вынужден прислониться к спинке дивана, потому что Хитоши сидел у него на коленях. Все еще сидит у него на коленях. Тело Хитоши словно поразила молния, и он судорожно заерзал. — П-простите, — быстро заикается он, отступая назад и карабкаясь к другому краю дивана в отчаянной попытке создать пропасть между собой и Ямадой. — Сколько раз мне тебе повторять, что тебе не нужно извиняться, малыш? — вздыхает Ямада, вставая, чтобы размять спину и покрутить плечами. Хитоши слышит, как у мужчины хрустят суставы, но это ничуть не облегчает его чувство вины. — Ты действительно настоящий проблемный ребенок. Идеально бы вписался в 1-А. Упоминание о его классе заставляет Хитоши быстро повернуться к противоположному дивану, ожидая увидеть Айзаву, сидящего там и бросающего на него свой самый невосхищенный взгляд, но его там нет. Диван пуст, и, быстро повернув голову, Хитоши убеждается, что его наставника нигде не видно — ни самого мужчины, ни даже его «гусеничной» версии, спящей на полу. Хитоши моргнул, сдерживая слезы, и повернулся, чтобы посмотреть на Ямаду, который собирал, честно говоря, пугающее количество использованных салфеток. Заметив вопросительный взгляд Хитоши, Ямада дал ему ответ. — Шота ушел навестить твоих опекунов. Как будто Ямада хочет, чтобы Хитоши выблевал все свои внутренности на пол. — Ты не в беде, Хитоши. — Хитоши вздрогнул, когда Ямада ткнул в его сторону пустой бутылкой из-под воды, а затем продолжил имитировать уборщиков. — Он позвонил им, чтобы рассказать о твоей заварушке, о том, что ты попал в неприятную ситуацию и что тебе настоятельно рекомендуется провести ночь с парой профессионалов, чтобы исправить твою фальшивую мелодию. Его попросили лично встретиться с ними, чтобы обсудить детали. На самом деле, Хитоши понимает слова Ямады. Тот говорит очень четко и внятно по-японски. Но это не мешает Хитоши смотреть на Ямаду в явном оцепенении, не в силах даже моргнуть, даже когда его зрение искажается от проклятых слез. Ямада нацеливает кучу мусора, которую он собрал, на мусорный бак, расположенный в углу за Хитоши, и бросает ее, как будто у него за плечами многолетний опыт игры в баскетбол. Он радостно восклицает: «Коби!», и мусор успешно попадает в корзину. — Что? — очень элегантно выпаливает Хитоши. Ямада улыбается ему сочувственно, что несправедливо, потому что он буквально является одной из причин, по которой мир Хитоши рушится. — Мы с Шотой хотим забрать тебя к себе, хотя бы на одну ночь, — повторяет он, как будто повторение может придать этому хоть какой-то смысл. Ямада, будучи жестоким человеком, решает воспользоваться ситуацией. Он опускается на колени перед Хитоши, который по-прежнему застыл на диване, и поднимает руку, чтобы… чтобы сердце Хитоши замерло и взорвалось, как чертова трубная бомба. То, что делает Ямада, совершенно нелогично. Потому что он большим пальцем нежно вытирает слёзы Хитоши, несмотря на то, что: А) ещё остались пригодные для использования салфетки и Б) это только провоцирует ещё больше слёз. Хитоши очень хотелось бы, чтобы дух Айзавы вселился в него, чтобы он мог накричать на Ямаду за его неразумность, но из его горла вырывается лишь сдавленный стон. Типично. Фу. — Тебя все еще беспокоит эта назойливая маленькая причуда, мой маленький слушатель, — тихо бормочет Ямада, кладя руку на плечо Хитоши, чтобы успокоить его. — И нам будет спокойнее, если мы сможем продолжить наблюдать за ней. Шота получает разрешение твоих опекунов, и, если все пойдет хорошо, он вернется с сменной одеждой для тебя. Нельзя же тебе спать в форме, она сильно помнется! Ямада отстраняется, что, с одной стороны, хорошо, но с другой — это худшее, что когда-либо случалось в жизни Хитоши, потому что Ямада больше не ласкает — нет, не прикасается с любовью — черт, нет, просто прикасается, совершенно без чувств — в любом случае. Учитель английского бросает Хитоши салфетку, а затем садится на диван, на расстоянии вытянутой руки. Хитоши вытирает лицо, затаив дыхание. Он прокручивает в голове произошедшее и цепляется за первую же нить, которую может найти. — В-вы и, и А-Айзава… — он сжимает брови. — …живете вместе? Ямада фыркает. — О, мы соседи по комнате, да. Он говорит это так, будто раскрывает секрет. Он даже завершает фразу подмигиванием. Коллеги. Друзья. Соседи по комнате. Очень… очень хорошие друзья? Даже лучшие друзья? Это не его дело. Но его пригласили в их дом, так что, по сути, они сами провоцируют домыслы. Боже. Дом Ямады и Айзавы. Он идет — его пригласили к ним домой. Это туманная мысль, как какое-то размытое, нечеткое изображение за горизонтом. Что-то, что существует, но в то же время явно не предназначено для Хитоши. Это… логично: Хитоши явно по-прежнему страдает, а у них есть довольно верный способ заставить его плакать до тех пор, пока он буквально не потеряет сознание. Им является присутствие Айзавы и Ямады. Но. Их дом? Это… это словно святая земля. Нечто, заслуживающее глубочайшего уважения и почитания, и нечто, что Хитоши неизбежно каким-то образом, так или иначе, осквернит. Его слёзы наверняка запачкают что-нибудь из их вещей. Хитоши уставился в потолок. Их дом, их жилище — это квартира? Дом? Достаточно ли там комнат, означают ли закрытые двери, что ему нельзя входить, придётся ли ему спать в шкафу, будут ли контролировать его питание, придётся ли ему вести себя тихо, разрешат ли ему выходить на улицу, придётся ли ему носить регулятор причуды… Боже, их чертов дом. Неизведанная территория — опасно. Это опасно. Он слышит стук, и Хитоши поворачивается и видит, как Ямада барабанит пальцами по коленям, выглядя нехарактерно смущенным, насвистывает мелодию, а потом быстро прекращает. Ямада прочищает горло и поворачивается к Хитоши. — Ты не против, если, э-э, останешься на ночь, Хитоши? Я бы спросил тебя раньше, но, ну, ты был в глубоком сне. Я честно пытался тебя разбудить! Но ты выглядел так, будто тебе нужен был этот небольшой перерыв. — Он потирает затылок. — Если тебе неприятно оставаться на ночь у учителей, можешь нам сказать. Мы отвезём тебя домой, когда закончится школа. Без обид! И так и происходит. Ему это неприятно. Возможно, и должно быть. С объективной точки зрения, учителя, приглашающие своих учеников к себе домой, звучит явно неуместно, как из фильма ужасов про маньяка. Но было бы невежливо отказаться. Айзава уже посетил детский дом, чтобы лично попросить разрешения. Такие усилия не должны пропасть даром. Так он себе говорит. — Это… нормально, — бормочет Хитоши, вытирая глаза запястьем. — Это не… противно. Я доверяю вам обоим безоговорочно, и это пугает меня, не говорит он. Ямада улыбается ему. Он перекидывает руку через спинку дивана, открыто приглашая Хитоши снова сесть рядом с ним. Чтобы побыстрее избавиться от этой странности, — вот что Хитоши говорит себе, приближаясь. — Рад это слышать, слушатель. *** Айзава применяет классический прием из фильма «Голова-ластик» и застает Хитоши врасплох. Точнее говоря, мужчина возвращается в тот момент, когда Хитоши массирует себе глаза, пытаясь пробудить остатки сознания, и одновременно протирает лицо, поэтому он не замечает, как тот вошёл. — Ты ещё жив, парень? — Нет, — ворчит Хитоши, вяло поднимаясь с места, где он прислонился к Ямаде, чтобы сесть как нормальный человек. Учитель английского похлопывает его по плечу, что совершенно не помогает Хитоши в его попытке вытереть глаза. — Тогда Хизаши оплатит расходы на похороны, раз уж он должен был следить за тем, чтобы ты не скончался. Ямада говорит что-то о том, чтобы вызвать Коккури-сана, чтобы тот прислал Хитоши домашнее задание, пока тот находится в могиле, но Хитоши ничего не слышит, потому что именно в этот момент он действительно видит, что принес с собой Айзава. Наставник неспешно входит в комнату, за ним раздается шуршание пластика, так как Айзава держит в одной руке набитый черный мешок для мусора. В другой руке Айзава держит старую коробку из-под обуви. — Это… — задыхается Хитоши, словно проглотив язык. — …Это мои вещи. Айзава носит очки на шее, спрятанные под шарфом, а детская копия Хитоши (потрепанная, испачканная и внезапно ставшая самой ужасной вещью на свете) лежит в коробке из-под обуви. Среди старого, уродливого брелка в виде кошки, который ему давно пора выбросить, потому что он уже не ребенок; английского сочинения, которое на самом деле не представляет собой ничего особенного и является лишь символом проклятого эго Хитоши; детских набросков его предполагаемого геройского костюма, как будто он когда-нибудь мог бы воплотиться в жизнь; письмо о зачислении в UA, которое лишь доказывает, что стать Героем — в корне безнадежная мечта. Среди этого постыдного хлама, разоблачающего увлечение Хитоши — все это зародилось после одного-единственного однообразного визита в школьную библиотеку в один день в начальной школе, когда заданием было исследовать и представить классу своего любимого героя (Всемогущий, как предупредил класс учитель, не допускался в качестве темы). Именно тогда, сидя в одиночестве в углу, поскольку никто из одноклассников не хотел находиться рядом с ним, Хитоши мельком увидел это: Простая новостная статья в интернете, в которой — всего лишь в одном абзаце в конце — упоминался неназванный и, казалось бы, никому не известный герой, обладавший причудой, вызвавшей множество неопределённых догадок, но, как можно было понять, способной каким-то образом нейтрализовать или повлиять на причуды других. Герой, который, во время онлайн-расследования в подполье интернета и открытия термина «подпольный герой», обладал талантом всегда вызывать дискуссии, а интернет-пользователи без устали спорили друг с другом в комментариях о характере предполагаемого «Ластика». Герой, который, как полагали многие комментаторы на многочисленных интернет-форумах, легко мог бы сыграть роль злодея. Оригинальная статья вскоре была напечатана с большим азартом и до сих пор хранится в той коробке из-под обуви. Все это положило начало маниакальному эпизоду, в ходе которого Хитоши быстро обнаружил, что у него может быть многообещающая карьера частного детектива, учитывая, что он накопил энциклопедические знания об этом человеке. (Хитоши получил неудовлетворительную оценку за эту работу, потому что его учитель был убежден, что он придумал Ластика.) Все это находится в той чертовой коробке из-под обуви, ящике Пандоры, который может высвободить все грани позора Хитоши, и Айзава держит его в руках. — Рад слышать, что у тебя ещё работают глаза, — невозмутимо говорит Айзава, ставя коробку из-под обуви на стол. — Хизаши уверяет меня, что объяснил тебе, что будет дальше. Почему она вообще у него? Очевидный ответ — Айзава увидел коробку из-под обуви и предположил, что в ней лежат туфли, но Хитоши знает, что коробка слишком легкая, чтобы поддерживать такую ложь. Может, Айзава бездумно поднял ее, понял, что это не то, чем кажется, но все равно взял, потому что в тот момент было бы слишком неловко засунуть ее обратно под кровать Хитоши? Он заглянул под кровать Хитоши? Ему ее явно дали? Он ее открывал? (Как ни абсурдно, вопрос «что ты знаешь» чуть не вырывается у него из уст, а желание допросить заставляет зубы стучать в черепной коробке, потому что это совсем не подозрительно, нет.) Внезапно вспомнив, что ему, наверное, стоит перестать пялиться на коробку, потому что люди, которым нечего скрывать, не смотрят подозрительно на то, что они хотят стереть из существования, Хитоши наблюдает, как Айзава садится рядом с ним, положив мусорный мешок у ног. — Да. Это… — Хитоши прочищает горло, вытирая лицо. — Я-Ямада упомянул, э-э, о том, чтобы остаться на ночь? Ч-что-то изменилось? Хитоши так и хочется схватить коробку и прижать её к себе, а ещё лучше — выбросить в окно. Очевидно, что ни то, ни другое не поможет сохранить видимость того, что всё в полном порядке. Поэтому, чтобы успокоить нервы, которые, словно оголенный фитиль, Хитоши быстро протягивает руку и хватает Ямаду за запястье. Конечно же, это стратегический ход: он отвлекает Ямаду. Тот замечает вещи, например, как, казалось бы, неприметная коробка выводит Хитоши из себя, а чужая рука мгновенно заставляет его плакать, что и является причиной, по которой они все здесь собрались. Это также помогает растопить острые сосульки, которые грозили сломаться и пронзить его, образовавшиеся, как только он увидел коробку, потому что все напряжение тает в его теле, как только он чувствует тепло ладони Ямады. Ямада сжимает его за руку, что вырывает из горла Хитоши неловкий звук. Хитоши жалко моргает. — Насколько я знаю, план остался прежним. Если только причуда не вытворит фокус и устроит переполох, тогда, возможно, тебе удастся прогулять школу завтра. Что, ты надеешься остаться на выходные, слушатель? Еще один намек, ясно демонстрирующий, что Хитоши родился невезучим: вся эта катастрофа решила произойти за два дня до выходных. Он тихо сожалеет о том, что, возможно, потеряет еще один учебный день. Половина сегодняшнего дня уже ушла, и давление, связанное с необходимостью пробиваться к «Героике», зная, что он категорически отстает во всех аспектах, если — когда — он переведется, способно полностью разорвать его тело на мелкий красный туман. Незнание точного времени окончания проклятия — особый вид ужаса. Предложение переночевать в доме, по-видимому, семьи Айзава-Ямада (соединение их фамилий выглядит почти отвратительно по-домашнему. Хм. Хм.) — это… привилегия. Доброта, которой Хитоши не достоин. Остаться на выходные — вопиющее нарушение доброты. Это словарное определение эксплуатации. У них, вероятно, уже есть планы на выходные. Вместе. Без плачущего подростка. Взгляд Хитоши задерживается на мешке, набитом личными вещами, которые рассказывают нетрадиционную историю его жизни, а затем на коробке из-под обуви, в которой хрупко лежат обломки Хитоши Шинсо. Несоразмерно, пусть даже всего на одну ночь. — Ох, — Хитоши всхлипывает, смотря на двух взрослых. — Просто, э-э… Это все мои вещи? Нахмуренный взгляд Ямады и прищуренные глаза Айзавы помогают Хитоши очень быстро понять, что это было не то, что следовало сказать. — П-простите, — пискнул он, опустив взгляд на ноги, которые скребли по полу. Ему инстинктивно захотелось вырвать руку из захвата Ямады и просто раствориться в земле. Но учитель английского умеет читать мысли, потому что именно в этот момент он снова сжал руку Хитоши, отчего по его коже пробежала теплая волна, а с дрожащего подбородка скатились слёзы. — Тебе не за что извиняться, маленький слушатель, — вздыхает Ямада, устало глядя на мешок, как будто пластик вот-вот набросится на него. Он выглядит довольно непривлекательно, даже если внутри нет настоящего (что спорно) мусора. Но он… уродлив. И теперь от него ожидают, что он занесет его в дом, потому что он неосмотрительно пригласил Хитоши. — Мне не сказали, что это… все твои вещи. — Айзава бросает раздраженный взгляд на мешок. Уродливо. Отвратительно. Хитоши хочется сжаться. — Я объяснял, что мы не знаем, как долго продлится причуда, но что школа в курсе и проводит лечение, необходимое для ее устранения. Это действительно забавный способ сказать, что его заставляют плакать, что триггером для слёз являются учителя. Хитоши на мгновение задумывается, что именно Айзава рассказал в приюте. Он предполагает, что тот ограничился лишь самым необходимым, чтобы избавить себя от необходимости объяснять опекунам Хитоши, что он оказался в досадной ситуации, когда взрослый ребенок разрыдался при одном только его виде. Он понимает, что Айзава, скорее всего, упомянул, что инцидент произошёл за пределами школьной территории и не в учебное время, и Хитоши в душе тихо оплакивает скорую гибель своей недолгой свободы. Канемару-сан, наверное, получил нагоняй. Он морщится при этой мысли. Айзава продолжает: «Сугияма-сан предложил, чтобы ты остался у нас на следующую неделю, при условии, что Хизаши и я будем ежедневно отчитываться о твоем состоянии, если особенность все еще будет проявляться. Я полагал, что мне дали несколько комплектов твоей одежды, чтобы подготовиться к тому, как долго это может продлиться». Ночь. Потом выходные. Теперь и всю следующую неделю? Непрекращающийся плач, безусловно, изменил химию мозга этих двух взрослых каким-то ужасным, ужасным образом. Даже если ночевка была единственным вариантом, который им действительно обещали, сам факт того, что они могли даже рассмотреть возможность того, что Хитоши останется у них дома на неделю, явно свидетельствует о том, что слезы, должно быть, имеют какой-то побочный эффект, подвергающий окружающих какому-то влиянию, которое вызывает иррациональные решения. В пустоте его черепа, где остатки мозга все еще отчаянно посылают сигналы нейронов, он понимает, что разумно быть готовым и что на самом деле никто не знает наверняка, когда его способность полностью успокоится. Учитывая траекторию жизни Хитоши, плакать всю следующую неделю не кажется чем-то невероятным. Если так и будет, Хитоши посетит ближайший храм, чтобы очиститься. Он решительно отгоняет эту мысль, представляет, как олицетворяет её, а затем избивает палкой, чтобы снизить малейшую вероятность того, что она станет реальностью. Внутренности Хитоши скрутились в узел, увядая, как куча червей; ночь, выходные, вся следующая неделя. Пиявка, набивающая себя, как настоящий паразит. Он с неудобством пошевелился на месте, но с другой стороны той же самой монеты — что-то еще: извивающиеся кишки, выпускающие бабочек, и что-то успокаивающееся, словно распутывание сети, при этой мысли. Айзава кивает в сторону коробки из-под туфель, стоявшей на столе с обманчивой небрежностью: «Один из твоих соседей по комнате, Таноми-кун, сказал мне взять это, так как, по его словам, это важно для тебя». Хитоши чуть ли не фыркнул, но сумел сдержаться, пока это не вырвалось наружу. Десятилетний Таноми, обладавший причудой, благодаря которой его глаза в темноте светились, как фонарики, имел привычку совать нос не в своё дело. Хитоши до сих пор считает, что у него была бы отличная защита в суде, когда он чуть не задушил мальчика, как тряпичную куклу, обнаружив, что тот небрежно перебирает содержимое коробки из-под обуви, словно это была добыча из видеоигры, которую он собирался изучить в свое удовольствие. Гнев, который он испытал тогда, был ледяным; лед мгновенно застыл в его венах и сковал его конечности, а зубы внезапно стали острыми в рычании, которое могло бы соперничать с рычанием медведя. И это не было угрозой, когда Хитоши тихо заявил Таноми, что он мог бы очень легко подвергнуть его «промыванию мозгов» и заставить его играть на дороге, и никто бы не догадался о истинной природе такого трагического несчастного случая, это было просто констатацией факта. Оглядываясь назад, можно сказать, что этот факт легко мог обернуться против него с изрядной дозой яда, потому что Таноми мог бы с плачем побежать к сотруднику приюта, и Хитоши стал бы еще одной строчкой в списке пропавших без вести. Но в данном случае мальчик лишь энергично кивал, а слезы текли по его щекам, пока Хитоши возвращал коробку на ее законное место под кроватью. Хитоши подозревает, что Таноми велел Айзаве забрать коробку, чтобы тем самым извиниться за тот день. Возможно, это было — со стороны мальчика — заботливо, если бы не было совершенно ненужным и не вызывало у Хитоши учащенное сердцебиение от мысли, что от того, чтобы Айзава и Ямада увидели очень подробную документацию о том, что Хитоши — маленький чудак, отделяет лишь хрупкая картонная крышка. Выражение лица Айзавы не выдает никакого впечатления. — Я не заглядывал внутрь, так что можешь перестать по этому поводу потеть. Мне не интересно вторгаться в твою личную жизнь, как и Хизаши. В ответ из легких Хитоши пытается вырваться жалкое хныканье. Он мужественно пытается замаскировать его под кашель: «Э-э, с-спасибо». Ямада проводит большим пальцем по суставам Хитоши. Кашель снова превращается в хныканье. Айзава говорит: «Если это продолжится до завтрашнего вечера и не утихнет, мы отвезем тебя к специалисту по причудам и свяжемся с Кофуку-сан. Тебе разрешили взять завтра выходной, но на следующей неделе тебе придется стиснуть зубы и пойти на занятия, даже если ты все еще будешь хныкать». — К счастью, послезавтра школы нет! Уверен, к следующей неделе ты будешь здоров как бык, Хитоши, — щебечет Ямада, и Хитоши задается вопросом, насколько должна отличаться жизнь, чтобы жить с таким оптимизмом. — Тебе предстоит наверстать упущенное за это время. — По крайней мере, Айзава высоко его ценит, раз так уверен, что Хитоши сможет выполнить любую домашнюю работу, даже если он при этом превращается в иссохшую шелуху. — У тебя в распоряжении два учителя, так что лучше воспользуйся этим. Пошли. Айзава хлопнул ладонями по коленям и поднялся с дивана, а Хитоши смотрел ему вслед, как потерявшаяся собака. Он почувствовал, как нахмурились его брови, и быстро вытащил телефон из кармана, чтобы проверить время. — Ш-школа еще не закончилась? — И нам нет смысла оставаться здесь дольше. Хизаши и я уже закончили на сегодня, у нас твои вещи, уйти сейчас значит избежать лишнего внимания, да и я устал сидеть в этой комнате. — Айзава смотрит на него сверху вниз и наклоняет голову. — Если только тебе не нужно что-то сделать перед уходом? — Н-нет, — Хитоши качает головой. — Тогда давай не будем больше терять время. Айзава снова поднимает мешок с мусором и с той точностью, которую можно освоить лишь после многих лет практики, бросает бутылку с водой прямо на колени Хитоши — серьезно, сколько же у них этих штук под рукой? Парень бросил её, как сюрикен, неужели она была спрятана в рукаве? — что, как и следовало ожидать, заставило Хитоши задыхаться от удивления, ведь его застали врасплох. Он подозревает, увидев, что Айзава держит коробку из-под обуви под мышкой, что это было сделано, чтобы отвлечь Хитоши и стащить её, как кошка, крадущая рыбу прямо у рыбного торговца из-под носа. Он бросает на своего наставника сердитый взгляд сквозь слёзы, но бессочувственная улыбка, которую он получает в ответ, говорит Хитоши, что это не было особенно эффективно. Хитоши борется с внезапным приливом крови к голове, когда он встает, морщась от боли, и, когда он моргает, чтобы сфокусировать размытое зрение и найти свой школьный рюкзак, он видит, что Ямада уже повесил его на одно из своих плеч, объявляя: «Давай зажжем, детка!» Ямада пожимает плечами, надежно закрепив школьный рюкзак, а затем одаривает Хитоши яркой улыбкой. — Эй, не волнуйся, я сам разберусь. Ты лучше позаботься о том, чтобы не забывать пить. — Ямада кивает в сторону бутылки с водой, которую Хитоши держит в руке, после чего на лице его учителя английского появляется явно самодовольная улыбка. — К тому же у тебя и так руки заняты. Ямада поднимает руку, словно хочет продемонстрировать какой-то драгоценный камень, которым он чрезвычайно гордится, но оказывается, что Хитоши все еще держит его за руку. Неудивительно, что эти двое доводят его до слез. Для него они — ничто иное, как хулиганы. Если Ямада думает, что может тащить Хитоши по школьным коридорам, как будто тот какой-то плачущий малыш, которому нужно держать руку — ну, он абсолютно прав, потому что их ладони, к сожалению, прилипли друг к другу, и Хитоши совершенно бессилен вырваться. Ямада сам напросился, твердо утверждает Хитоши, ведь именно его заставляют таскать мертвый груз в руке. — Ну и ладно, — Хитоши пытается прозвучать язвительно, но у него получается лишь икота. Он вытирает лицо рукавом, словно пытаясь отгородиться от глупого лица Ямады, который имеет наглость хихикать над тем, как он мучает своего собственного ученика, таща Хитоши к двери, держа его за руку. Айзава стоит у двери, рука его висит на ручке, готовая открыть ее, но, несмотря на то, что именно он настаивал на том, чтобы не терять время, он останавливается, говоря: — Хитоши. Хитоши подозревает, что именно так чувствуют себя те, кто прыгает с банджи, занимается парашютным спортом или ныряет с акулами, которые, как известно, пожирают людей и чьи маленькие глазки пристально устремлены именно на него. — Д-да? — кашляет он, чувствуя, как сердце решило, что лучший выход — это перебраться прямо в горло. Айзава смотрит на него сдержанным взглядом. — Если ты хочешь остаться на неделю, даже если эта способность уже исчерпала себя, ты можешь. Это можно устроить. Может быть, этот Айзава — какой-то злобный самозванец, а настоящий сейчас застрял где-то на дне колодца. Хитоши чувствует, как его глаза снова наполняются слезами. — Но, — он моргает, пытаясь сфокусировать двойное изображение Айдзавы перед собой. — Почему? Я… если п-причуда ис-исчезла, то… почему? Если бы взгляд Хитоши не был так прикован к Айзаве, он, вероятно, заметил бы, как Ямада, исключительно с помощью движений бровей, передает «не перегружай его» в адрес Героя-Стирателя. — Мы живем ближе к школе, чем ты. — Айзава небрежно пожимает плечами, как будто это кратко объясняет всё. — И у тебя есть разрешение на это. — Если хочешь, Хитоши. — Ямада выводит Хитоши из оцепенения, слегка толкнув его плечом. — Мы не будем против, если ты будешь тусоваться на нашей вечеринке целую неделю, маленький слушатель. И кто знает! Наверное, это хорошая идея — просто присмотреть за тобой, даже если у тебя глаза сухие, не хотим, чтобы у тебя остались неприятные последствия, понимаешь? Оба мужчины выглядят так, как и положено: без сомнения, и Айзава, и Ямада одеты в свою супергеройскую экипировку, но, возможно, Хитоши так сильно плакал, что каким-то образом оказался в параллельной реальности. Он ошеломленно поворачивает голову то к одному, то к другому взрослому, а слова, которые были сказаны, и их… нет, это не обещание, это… Обязательство, они ведут себя как ответственные взрослые, вот и все — висят в воздухе тяжелым грузом, словно дым. У него мурашки по коже, как будто он весь в поту. Он начинает чрезмерно остро ощущать каждую слезу, оскверняющую его лицо, сопли, вытекающие из ноздрей и стекающие вниз, то, как ему приходится тяжело дышать ртом, от чего у него пересыхает в горле. Мятость его униформы, растрепанные волосы, красные круги вокруг затуманенных глаз; мысль о том, чтобы остаться, кипит, как перегретый котел, из которого пена выплескивается через край и обжигает плиту. Остаться, и Хитоши — как черная плесень, окрашивающая стены. Ямада постукивает большим пальцем по руке Хитоши, которую он все еще решительно держит, несмотря на то, как отвратителен Хитоши. — Просто обдумай это, Хитоши. Если хочешь остаться только на ночь, или на выходные, или на следующую неделю, это все отлично для Шоу, меня и твоих опекунов. Реши, что тебе больше нравится, и просто дай нам знать! Время — это хорошо. Чтобы переварить и надеяться, что его желудок успокоится и перестанет рвать его на части. Он угрюмо кивает, опустив глаза и сдерживая всплывающий на губы стон, и они выходят из комнаты. *** Ластик и Сущий мик надежно укладывают всё в спортивные сумки, костюмы сняты, а на смену им пришли обычные наряды. Конечно, большую часть дня они и так были «просто» Айзавой и Ямадой, но это не меняет того факта, что сейчас оба выглядят совершенно по-другому. Ну, по крайней мере, Ямада — с распущенными волосами, ниспадающими на плечи, и в наряде, представляющем собой искусно выполненный коллаж из ярко-оранжевого и желтого цветов с акцентами бирюзового; Айзава же просто надел черную рубашку с V-образным вырезом и серые спортивные штаны — преимущества работы в «Подземке». Хитоши, в редкий момент удачи, велели зайти в раздевалку, чтобы переодеться в гражданскую одежду и — аллилуйя — умыться. Одетый в фиолетовую толстовку с капюшоном и джинсы, с лицом, имеющим хоть какое-то подобие приличного вида, Хитоши почти чувствует себя нормально. Конечно, реальность обрушивается на него, как пилот-камикадзе, и слезы мгновенно всплывают на глаза, как только Хитоши оказывается в их… фургоне. Минивене. Компактный, очень прямоугольный четырехместный автомобиль с приплюснутым носом, в багажнике которого уже лежит огромное количество предметов первой необходимости, включая аптечку, огнетушитель, буксировочные тросы, провода для запуска двигателя, одеяла, фонарики, карты улиц, рации, портативные зарядные устройства — кошачий наполнитель? — полотенца, еще бутылки с водой и… кучу всего. Хитоши мельком видит, как все это аккуратно укладывается, словно в тетрисе апокалипсиса, пока его вещи складывают в багажник. Руль украшен ярко-розовым чехлом, сиденья обтянуты обивкой с рисунком в виде отпечатков лап, а на зеркале заднего вида висит талисман в виде кошки-манеки. Сидя на заднем сиденье, Хитоши беззаботно пинает ногой полный рулон клейкой ленты и ножницы для тяжелых материалов, лежащие у его ног, совершенно не обращая внимания на полноразмерный пожарный топор, засунутый под сиденье. На коленях у него лежит коробка из-под обуви, которую Айзава великодушно уступил, когда занял место на пассажирском сиденье, а Ямада сел за руль, и Хитоши удивляется тому, насколько ниже выглядит Ямада без своих волос, бросающих вызов гравитации. После комичной проверки ремней безопасности, во время которой Ямада потребовал устного подтверждения, что его пассажиры пристегнуты, они выезжают с парковки и покидают территорию школы. Айзава, явно не желая пропустить поездку в оцепенении, пока пейзаж превращается в размытое пятно, а свист Ямады наполняет воздух, наклонился так, чтобы протянуть руку назад в сторону Хитоши. Хитоши смотрит на протянутую руку, на складки кожи на ладони, на светлые шрамы, пересекающие бледную кожу, а затем поднимает взгляд на человека, которому она принадлежит. Айзава поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Ты знаешь, как это бывает, парень. Тебе нужно продолжать плакать. И Хитоши… Хитоши очень хочется смеяться — такова его первая реакция. Какой-то истерический, безумный смех, из-за которого его могут отправить в психушку. Громкий хохот, вырывающийся из его груди и разрывающий грудную клетку, оставляя его обнажённым и беззащитным и скрывая тот факт, что Хитоши находится на грани того, чтобы растаять, как лёд на сковороде. Он дрожаще протягивает руку. — Т-твоя уродливая м-морда х-хватит, чт-чтобы я з-заплакал, А-Айзава, — говорит Хитоши, хватая мужчину за руку и тут же задыхаясь от вздоха. — Смотри, что говоришь, сопляк, — фыркает Айзава, но в его тоне нет злобы. Хитоши, возможно, и хихикнул, но его плач маскирует это, когда он ловит довольный взгляд Ямады в зеркале заднего вида. *** Как оказалось: они живут в квартире. Она удивительно обычная. Удивительно ничем не примечательная. Но что действительно было примечательно, так это первое впечатление, которое Хитоши произвёл на их соседку — женщину, которая решила выйти из квартиры как раз в тот момент, когда Ямада и Айзава пытались войти в свою. Ямада приветливо поздоровался с ней, бурно жестикулируя, словно пытаясь заслонить ей вид на Айзаву, который спешно пытался затащить плачущего подростка в их квартиру. Его попытка была сорвана тем, что рука Айзавы на плече Хитоши только вдохновила подростка откинуть голову назад и разрыдаться еще сильнее. В свою защиту Хитоши не может точно контролировать это, и его впоследствии поспешно затолкали через дверь, как раз когда Ямада сказала, что сегодня такой прекрасный день и нет нужды вызывать полицию. Хитоши проясняет взгляд, когда его ведут внутрь после того, как он снял обувь, сжимая коробку из-под обуви в руках, как спасательный круг, пока его разум быстро пытается понять, что он находится в их квартире. Он стоит в их гостиной, заливаясь слезами, и оглядывает окрестности, словно кукла с качающейся головой. Его окружает некое чувство благоговейного трепета от того, что он действительно, реально, физически находится внутри их дома. Точно так же он как будто прирос к тому месту, где стоит: его конечности вдруг стали слишком длинными и неповоротливыми в пространстве, в котором он не имеет ни малейшего представления, как передвигаться, словно любой его шаг сейчас приведет к тому, что что-то дорогое и, вероятно, имеющее сентиментальную ценность для Ямады и Айзавы, спонтанно взорвется. Это… уютно, если бы Хитоши пришлось описать это одним словом. По крайней мере, он так предполагает, потому что «уют» — это не то, с чем он особенно знаком. Везде преобладают теплые, землистые тона, а цветовая гармония настолько тщательно выверена, что он сразу понял: Айзава не имел никакого отношения к оформлению интерьера, и все это дело рук Ямады. Внешний вид квартиры напоминает картинку, вырванную прямо из каталога журнала. Идеально. Воплощенное в жизнь четкое видение. Все сложено воедино, как готовый пазл. Прожитое. На стене висят виниловые пластинки, и Хитоши может только предположить, что они принадлежат известным музыкантам, потому что они в рамках. В углу стоит электроклавишный инструмент, а по бокам от него — бас-гитара (на которой, при ближайшем рассмотрении, видна наклейка «Deleteface») и саксофон; инструменты явно тщательно ухаживают, так как их поверхности практически без единой царапины, несмотря на то, что хорошо известно, кто их владелец. На первый взгляд, ничто не указывает на то, что Айзава вообще существует в этом пространстве, что, в свою очередь, парадоксальным образом доказывает, что он здесь живет, потому что на переднем плане преобладает Ямада, а Айзава проявляется лишь едва уловимыми намеками — такими, как кружка с изображением кошки на столе, яркие неоново-зеленые пушистые тапочки у входа — но все это теряет всякое значение, потому что внимание Хитоши решительно отвлекает кошачий домик у окна. Он прекрасен. Возможно, это даже лучшее, что Хитоши видел в своей жизни. Он высокий и величественный и, похоже, подходит для проживания сразу нескольких (!!!) кошек. Шуршание пластика означает, что Айзава подошел сзади с мешком для мусора Хитоши, а свист Ямады означает, что он следует за ним с другой стороны, как бы зажимая подростка с двух сторон. — У в-вас есть кот? — Хитоши поспешно спрашивает, пристально смотря на кошачье дерево, чтобы уловить мельчайшее движение, прежде чем обратить взгляд на комнату с новой силой. Айзава хмыкает в подтверждении. Ямада переходит к сути. — На самом деле, коты. Во множественном числе! Трое. А потом происходит чудо: от одного из укрытий на кошачьем дереве раздаётся «мррр» и выглядывает лицо самого невинного создания. Хитоши падает на колени и рыдает. *** Ошеломляюще и пугающе слышать, как Ямада бодро объявляет: «А вот и твоя комната!», когда он ведет Хитоши в гостевую спальню в конце коридора, напротив ванной комнаты, а чуть дальше находится ещё одна комната — по-видимому, главная спальня. Хитоши неловко стоит на пороге, прищуриваясь на комнату, пока осматривает, как она обставлена — как раз настолько, чтобы считаться гостеприимной, лишенной индивидуальности, но все же являющейся продолжением их квартиры, теплой с теми же оттенками и пространством, где Хитоши мог бы комфортно… спать. Существовать. Один, без посторонних, только он в этом пространстве с кроватью, которая выглядит так, будто может быть похожа на облако с той мягкостью, которую она обещает. Шкафы приоткрыты, и он мельком видит различные вещи, оставленные на хранении, но даже несмотря на это, пространства достаточно, чтобы хранить его одежду. Стол с лампой у (незарешеченного!) окна станет желанным местом для учебы. (Временно, только временно, — повторяет он про себя.) Это, безусловно, спальня. Та, которую явно использовали под кладовую и которую Айзава наспех расчистил, когда Ямада застелил кровать. Это спальня, гостевая спальня, и Хитоши почувствовал ошеломляющее облегчение, когда понял, что он не выгоняет без церемоний ни Айзаву, ни Ямаду из их собственной спальни, потому что они взрослые люди, которые ответственно следят за ним из-за его глупой особенности. Айзава проходит мимо, чтобы положить мешок с мусором на кровать. Ямада спрашивает Хитоши, не нужна ли ему помощь с распаковкой. Хитоши стоит в дверном проеме с тяжелой коробкой из-под обуви в руках, а его мозг все еще отчаянно пытается осмыслить текущую ситуацию. Их квартира, «его» комната — он остается. Просто — на ночь. На выходные. На следующую неделю. Пока особенность не пройдет, не будет зафиксировано никаких побочных эффектов и Хитоши не получат подтверждение, что он здоров. Он моргает. Слёзы, конечно же, текут по его щекам, а он стоит в дверях, как идиот, конечно же. Айдзава и Ямада стоят в комнате и оценивающе смотрят на него, и именно в этот момент Хитоши осознаёт, что слишком долго затянул с ответом. — Это… — заикается он, стараясь не показаться невежливым. — К-классно. С-спасибо. Ямада улыбается ему. Айзава кивает Хитоши, приглашая войти в комнату, и Хитоши спотыкается, фактически натыкаясь на пустоту. Он почти удивляется, что не развалился на части, как только переступил порог, словно шагнув через невидимую преграду. Учитывая, что двое взрослых все еще находятся в комнате (и, очевидно, следят за каждым движением Хитоши), он не спешит засунуть коробку из-под обуви в темные глубины под кроватью, чтобы она больше никогда не попадалась на глаза. Вместо этого он кладет ее прямо на кровать, мечтая наклониться вперед, погрузиться в море пухового одеяла и исчезнуть. Ямада, после мучительно неловкого момента, когда Хитоши смотрит в пол, потому что взгляд в любую другую точку комнаты грозит ему обмороком от сердечной недостаточности, решает проявить милосердие, сказав, что пойдет заварить чай, и уходит. У Айзавы нет такого чувства сострадания. Он просто стоит на месте, как какой-то горгуль, и молча оценивает Хитоши. Только когда Хитоши наконец поднимает голову, чтобы сквозь слезы взглянуть на мужчину, тот заговорил. — Я действительно думаю, что тебе стоит остаться на неделю, Хитоши. На самом деле, этому мужчине лучше бы просто задушить его. Результат в любом случае один и тот же: воздух вырывается из Хитоши с такой силой, что он начинает кашлять. Прежде чем все это — комната, пребывание на неделю, то, что Айзава называет его «Хитоши» — все это вместе давит на него, как обрушивающаяся гора, Хитоши отчаянно хватается за первую вещь, которая приходит ему в голову, чтобы уйти от немигающего взгляда Айзавы. — Ты и Я-Ямада, — он стучит себя в грудь, вспоминая комнату в конце коридора и не зная, есть ли в квартире еще спальни, — спите в-одной постели? Айзава фыркает, уголки его губ поднимаются вверх, как раз в тот момент, когда слова, произнесенные Хитоши, доходят до его тупого мозга во всей своей ужасной красе. — Я имею в виду, — говорит Хитоши, поднимая голос на несколько октав выше, чем обычно, и краснея, — … делите одну комнату? Я… — Мы женаты. Это прозвучало так просто. Баритон Айзавы произносит эти слова с такой легкостью, что Хитоши застывает в изумлении. А тот улыбается — не своей обычной угрожающей улыбкой, обнажающей слишком много зубов и сулящей только боль, а чем-то мягким, что выглядит почти нереально, учитывая суровые черты его лица. — Ж-женаты? — Хитоши чувствует, как его лицо скривилось, и новый поток слез заставляет его поднять руки, чтобы вытереть лицо. — Это… так мило. Это хороший повод для слёз. Должно быть, так и есть, потому что Хитоши не может остановить прерывистое дыхание из-за того, что Айзава и Ямада женаты. Что-то тает внутри него, заставляя тепло разлиться по его венам, словно расцветающее поле цветов. Это ощущение немного похоже на надежду. Не успевает он это до конца осознать, как к его волосам мягко прижимается чья-то рука, и Хитоши замирает. Айзава проводит пальцами по волосам Хитоши, и его зрение полностью затуманивается. Сколько часов ему ещё осталось? Он начинает подозревать, что на самом деле не сможет это пережить, и из его груди вырывается протяжный стон. — Подумай над этим, ладно, — бормочет Айзава, и ему не нужно уточнять, что именно он имеет в виду, потому что мысль о предстоящей неделе висит над ним, как петля. — А пока можешь распаковываться. Спускайся, когда будешь готов. Чай будет ждать тебя. Рука Айзавы опускается, чтобы похлопать его по плечу. Он наблюдает, как Хитоши протирает лицо, пока подросток дрожаще кивает, прежде чем уйти. Айзава оставляет Хитоши в комнате, которая, как ни странно, уже не такая удушающая, как раньше. *** Чай — теплый и лучшее в мире средство для расслабления — дарит блаженное облегчение, когда его пьешь. Он становится бесконечно слаще, потому что Моти, серый полосатый кот, который первым дал о себе знать, сейчас смотрит на него любопытными зеленовато-коричневыми глазами, сидя на кошачьей лестнице. Хитоши представляет, что он, наверное, представляет собой довольно странное зрелище для кота: внезапное новое и громкое появление на его территории, хныкающая обезьяна, от которой у бедного кота наверняка звенят уши. Хитоши очень хотелось бы спокойно и медленно моргнуть в сторону кота, чтобы показать, что он не представляет угрозы, и что он действительно, действительно не будет против, если Моти решит подойти поближе. Желательно на расстоянии, позволяющем погладить его. Или, если звезды сойдутся в одну линию и одарят Хитоши благословением, даже чтобы кот оказал ему великую честь, устроившись у него на коленях. В данный момент усилия Хитоши оказываются тщетными, потому что один лишь вид кота вызывает у него поток слез, и он может только безнадежно и обильно моргать на кота. Он делает вывод, что Мочи не знает азбуки Морзе, потому что он почти уверен, что именно сейчас подает сигнал S-O-S. Сашими, трехцветная кошка, высовывает голову из одного из укрытий кошачьего дерева. Ее изумрудные глаза словно пронзили его сердце чем-то очень острым. Он чувствует, как его губа опасно дрожит. Айзава сидит рядом с ним на диване и безразлично наблюдает, как Хитоши плачет при виде кошек, словно это какая-то увлекательная автокатастрофа с множеством жертв. Ямада суетится на кухне, что, пожалуй, является небольшим облегчением, ведь Хитоши почти уверен, что его тело высохнет, если его одновременно окружат и взрослые, и кошки. Айзава сказал ему, что их третья кошка, Хаг, коричневая старушка («Старая», — сказал Айзава. «Созревшая, как хорошее вино», — возразил Ямада. «Продукт ушедшей эпохи, дряхлая и устаревшая», — закончил Айзава), уединилась в их спальне и, скорее всего, не появится, так как сейчас она наслаждается своим сном. Что вполне нормально, Хитоши никогда не посягнет на пространство и время пожилых людей — человеческих или иных. Двух кошек, стоящих сейчас перед ним, уже достаточно, чтобы заставить его слезные каналы работать на полную мощность. — У-у вас, — пытается сказать Хитоши, когда Айзава протягивает ему салфетку, а из его ноздрей капают сопли. — П-прекрасные д-д-дети. Хриплый смех, доносящийся со стороны кухни, едва не заставляет стены задрожать. — Я-то знаю, — сухо отвечает Айзава, после чего указывает на школьный рюкзак Хитоши, прислоненный к дивану у их ног. — Я знаю, что у тебя есть домашняя работа, парень, но плач не дает тебе повода уклоняться от учебных обязанностей. Хитоши фыркает, но дрожащими руками пытается достать свои учебные материалы. — Л-ладно. Но в-вы должны объяснить с-сенсею, почему мои тетради п-промокли. — Ты можешь делать столько перерывов, сколько хочешь, Хитоши. Плач может обеспечить тебе некоторую снисходительность. — Ямада выглядывает из кухни, вытирая кружку кухонным полотенцем. — Не стоит его недооценивать, Заши, это унизительно. — Айзава отмахивается от мужа, но не без доброты. О, от этого у него до сих пор щекочет в груди. Они же мужья, ах. — Это называется быть уступчивым, Шо-чан. Убедившись, что домашнее задание по математике надежно закреплено на столе и на нем нет слезных пятен (пока что), Хитоши готовится к слезной отповеди обоим, но останавливается, заметив смутное движение со стороны кошачьего дерева. Моти, явно почувствовав, что сейчас начнется какая-то продуктивная работа, решает, что его долг — помешать ей. Он делает это самым эффективным образом, наглядно демонстрируя, что он — самое умное существо в комнате. Он прыгает на колени Хитоши, и вся цепочка мыслей безвозвратно срывается и обрушивается в пламенную гибель. — Ладно, мы сделаем твою домашнюю работу после ужина. — Голос Айзавы едва доходит до Хитоши, потому что тот в данный момент тратит все свои силы на то, чтобы не разрыдаться в голос. *** — Никто же не против, чтобы сегодня на ужин кацудон, да? Потому что именно это и будет на ужин, — раздаётся голос Ямады, и, судя по всему, именно так звучат голоса ангелов, ведь он мгновенно и с полной силой напоминает Хитоши о том, что за весь день он съел только завтрак и несколько печенья. Ямада занят приготовлением ужина, а Хитоши, обремененный кошкой на коленях и, следовательно, в соответствии с общепринятыми нормами поведения, не может пошевелиться. Тем не менее, в его голове зарождается острое чувство вины, поскольку он не находится на кухне с Ямадой, помогая ему, а занимается… кошкой. Но он должен заслужить свой ужин, не так ли? Но… кошка. Это же и их кошка, от него же нельзя ожидать, что он будет беспокоить Мочи, конечно, да и Ямада не просил его приносить пользу. Так что. Кошка здесь явно главная. И кошка такая, такая мягкая, что его руки буквально заполнены. Его мысли прерываются, когда говорит Айзава. — Почему ты был на улице вчера в полночь? Хитоши додумывает, что мог бы приготовить им завтрак утром в качестве извинения и благодарности за их поддержку в борьбе с этой способностью, прежде чем осознает, что, вероятно, ему следует ответить мужчине, стоящему рядом. — А? Вес Моти на коленях успокаивает, но не помогает Хитоши сформулировать адекватный ответ из той мутной алфавитной каши, которая сейчас крутится у него в голове. Он моргает, глядя на мужчину, который небрежно просматривает его домашние задания по математике и химии. — Когда ты столкнулся с Кофукой-сан, — отвечает Айзава, листая рабочие тетради и записи Хитоши, не поднимая глаз. Хитоши прищуривается, пытаясь разглядеть размытое изображение Айзавы. — Кто? Айзава смотрит на него с непонимающим выражением лица. — Причина, по которой ты сейчас плачешь. Ясность постепенно возвращается, как визуально, так и ментально, и в его памяти вырисовывается образ испуганной женщины в деловом костюме. — О. Да. — Он поднимает дрожащую руку, чтобы погладить затылок. — Я просто… покупал продукты. — В полночь? — Думаю, было… около двух ночи, на самом деле. Айзава аккуратно складывает домашнюю работу стопкой на столе, откидывается на диван и смотрит на Хитоши, сосредоточив на нем все свое внимание. — Ты часто ходишь за продуктами в два часа ночи? — Нет, — Хитоши шмыгает носом, вытирая его рукавом. — Мне обычно не разрешают выходить на улицу. Моти пересаживается на коленях у Хитоши, а Сашими потягивается, сидя на своём месте на кошачьей лестнице. Хитоши наблюдает за кошачьими с легкой долей зависти: уметь так беззаботно лениться, не заботясь ни о чём и зная, что все потребности удовлетворены, — это, должно быть, великолепно. Но такова справедливая награда, положенная кошачьему роду. В глубине души он думает, что это может стать моментом сближения между ним и Айзавой, потому что он абсолютно уверен, что тот тоже таскается в круглосуточный магазин в нечеловеческие часы. -… потому что у тебя комендантский час, да? Так что тебе нельзя выходить на улицу, когда стемнеет? Хитоши смотрит на бесстрастное выражение лица мужчины, осмысливая его столь же бесстрастные слова. -… Да, — медленно говорит Хитоши, слишком поздно осознав, что это прозвучало подозрительно медленно. Это не ложь; ведь, конечно же, у Хитоши есть комендантский час. Просто он наступает, когда за ним закрывается дверь дома. — А вчера вечером было иначе, потому что…? — размышляет Айзава. Хитоши морщит нос, глядя на стоящего рядом мужчину. Он знает, что его хмурый взгляд мало что значит для этого человека, даже когда он не льет слезы, но он должен сохранять свои стандарты, какое-то подобие самоуважения, поскольку, судя по всему, никто другой на этой Земле не проявит к нему такой же вежливости. Хитоши фыркает. — Канемару-сан уже старенький, А-Айзава, а-а я-я и так уже про-проснулся. Ма-магазин недалеко, я-я же не ребёнок, я могу сходить за продуктами, даже когда темно. Хитоши решительно игнорирует слезы, текущие по его лицу. Айзава не проявляет к нему такой же милосердия. — Конечно, тебе только и останется, что попасть под случайный выброс причуды, — мягко говорит Айзава, как будто он не просит своего подопечного предать его в самом ближайшем будущем. — И, безусловно, ты еще и плакса. Хитоши, внезапно утратив всякое чувство самосохранения, вытягивает руку, чтобы шлепнуть мужчину по плечу. — Т-ты должен помочь Я-Ямаде. Моти уже заставляет меня п-плакать, ты мне не нужен. — Ты что, действительно пытаешься командовать мной в моем собственном доме, пацан? — Айзава бросил быстрый взгляд на место, куда Хитоши ударил его, и уголки его губ поднялись в улыбке. — Он действительно приводит убедительные аргументы, Шо-чан. Хитоши фыркнул в ответ на заявление Ямады, которое, как и всегда, прозвучало в песенной форме. Айзава закатил глаза. — Кто-то должен следить, чтобы парень продолжал пить. Вот. По крайней мере, у Хитоши нет никаких сомнений насчет работоспособности своего мочевого пузыря: он берет предложенный стакан с водой и делает глоток. «У-умереть от пере-переизбытка жидкости», — размышляет он, ставя стакан на стол, а руки возвращаются на привычное место — гладить кота, устроившегося у него на коленях, свернувшегося, как особенно уютный круассан. — Плач всё уравновешивает. С этими словами Айзава и он погружаются в минуту молчания. Хитоши продолжает свою деликатную работу по ласканию Моти с той заботой, которую, как он себе представляет, регулярно проявляли бы культисты, поклоняющиеся кошкам в древних цивилизациях. Санкционированное государством поклонение кошкам — почему это вообще вышло из моды? — Ты же можешь попросить разрешения выйти на улицу, да? Айзава продолжает пристально смотреть, что, очевидно, он и делает, потому что пристальный взгляд — буквально его конек. Он настолько хорош в этом, что Хитоши кажется, будто его кожа буквально отслаивается. Хитоши пожимает плечами, снова опуская взгляд на безопасное место, где находится кошка. — Мне нравится о-оставаться дома. У-учиться, мне нравится у-учиться. Опять. Это не ложь. Хитоши хорошо умеет лгать, это его второй язык, которым он владеет так же легко, как японским, но… Когда Айзава смотрит на него, создается впечатление, будто тот активировал свою способность, хотя на самом деле это не так; любые попытки солгать умирают у него на языке. — Знаешь, парень. — Медленное, вычурное приподнятие брови, едва заметное сквозь растрепанную челку мужчины, но тем не менее ощутимое. — Уклонение от ответа — это уже сам по себе ответ. — Пожалуйста, без допросов, мы не хотим испортить ему аппетит, Шота. У Хитоши нет фаворитов среди этих двух взрослых. В большинстве случаев этим титулом точно не обладает Айзава. И в данный момент это точно не Ямада, поскольку блондин откидывает голову назад, чтобы бросить на мужа раздраженный взгляд из кухни. Ямада, поскольку, судя по всему, он — самое могущественное существо во всей известной вселенной, заставляет Айдзаву с трудом выдохнуть и без лишних слов сменить тему. — Просто продолжай плакать, Хитоши. — Айзава кладет руку на голову Хитоши, так ее потрепав, что создается ощущение, будто он пытается открутить голову подростка. — Всё будет хорошо, увидишь. Айзава — категорически самый нелюбимый, потому что он заставляет Хитоши выпустить такой рыдающий вздох, что Мочи спускается с его колен. *** Кацудон можно описать лишь одним словом — великолепный. И всеми синонимами, поскольку Хитоши пытается насладиться вкусом, а его горло сжимается от рыданий. Где-то в глубине сознания он думает, что ему грозит удушье. И дело не только в том, что глотать ему приходится с особым усилием из-за того, как он плачет, но и в том, что скорость, с которой он заглатывает еду, едва ли идет ему на пользу. Ну и ладно. Он сидит напротив двух героев, они знают прием Геймлиха. — Просто по наитию предположу, что тебе нравится еда, верно, маленький слушатель? В голосе Ямады слышится веселье, а когда Хитоши поднимает глаза, то видит, что оба мужчины смотрят на него с разной степенью веселья. Он глотает; щеки надуваются, и еда проходит с гримасой, но он почти не жалеет об этом. Он не может просто так растрачивать такое гостеприимство. Хотя, при этой же мысли, жар поднимается к его плечам и ползет, как змея, вверх к шее. У него все-таки есть манеры за столом, несмотря на нынешний вид, и он вытаскивает их наружу, как будто поднимает якорь в море. Он поправляется на стуле и должным образом делает паузу, чтобы успокоить желудок, а затем прочищает горло. — В-все хорошо, Я-Ямада, — бормочет он, с трудом выговаривая слова. Но поскольку стоящий перед ним человек заслуживает самой высокой похвалы за то, что угостил Хитоши такой горячей едой, он подкрепляет свой ответ поднятым вверх большим пальцем. — О, спасибо, молодой господин, — отвечает Ямада, поклонившись и взмахнув рукой. — И я делаю обоснованное предположение, что ты пропустил обед, не так ли? Обычно такие слова вызывали бы у Хитоши (безусловно, вполне заслуженное) ощущение, будто по его коже пробегает ледяной озноб. В голосе Айзавы нет ни малейшего намека на строгость, которая могла бы дать понять, что земля под ногами Хитоши вот-вот обрушится. Но он и не так приветлив, как Ямада; скорее, слова произносятся твердо, как будто автор уже знает ответ и не слишком им доволен. Хитоши чувствует необходимость физически проглотить нарастающее напряжение, но у него сейчас нет еды во рту, так что это было бы слишком очевидно. Он сдвигается на стуле, а затем медленным широким жестом очень явно указывает на свое очень мокрое и очень пятнистое лицо. «Надо было сказать раньше», — вздыхает Айзава. «Я бы принес тебе еду в школу». Строго говоря, ему дали еду, ведь Ямада подарил ему эти печенья, но Хитоши не думает, что Айдзава оценит его педантичность. Он колеблется между вариантами «Мог бы предложить раньше» и «Не был голоден», когда вместо него заговорил Ямада. Блондин направляет палочки в сторону Хитоши, глядя на подростка поверх очков. «Это то, что мы называем лицемерием, Хитоши. Потому что, как мы знаем, рацион Шоты состоит в основном из искусственной еды». «Делай, как я говорю, а не как я делаю». Айзава берет в рот ложку риса и небрежно машет рукой. «Пакеты с желе очень удобны. Ты же знаешь, что я получаю из них все необходимое». Ямада поворачивается, очень нарочито, чтобы пронзить Айзаву пронзительным взглядом, который становится еще более эффективным, поскольку обе его брови недоверчиво подняты до линии роста волос. Судя по уничтожающему выражению лица Айзавы и опущенным плечам, предстоящий разговор — это тот, который уже происходил. Несколько раз, и свинина Хитоши, которая была на пути к его рту, внезапно останавливается на полпути, а его рот по-прежнему остается приоткрытым. (Это резкое, совершенно внезапное сжатие в груди, словно его сердце полностью сжалось и распалось, пытаясь перекачать кровь в конечности, готовясь к бегству куда угодно — превратиться в призрак и бесшумно укрыться в соседней комнате, в шкафу, под кроватью, создав дистанцию между собой и надвигающимся криком. Но никакие громкие голоса не обрушиваются на них, и Хитоши наблюдает, завороженный, словно антрополог, изучающий неконтактное племя, как «ссора» продолжается с явной театральностью.) «Я готовлю… «Заши «…и я корплю на кухне, чтобы накормить этого человека как следует… «Если бы ты прочитал ингредиенты, ты бы знал, что я… «…я готовлю ему сытные, вкусные бенто-боксы на работу, и все равно… «Хватит ныть перед ребенком». Айзава делает широкий размашистый жест в сторону Хитоши. «Смотри. Он уже плачет». Его слезы, конечно, всегда были предрешенным исходом. Но когда оба мужчины поворачиваются, чтобы посмотреть на него, без какого-либо чувства возмущения, искажающего их выражения лиц или позы, что-то новое шевелится, прежде чем внезапно выскочить, как восторженный кролик. Он не может это остановить, но тут же задается вопросом, хочет ли он этого, прежде чем инстинктивно закрыть глаза и склонить голову, когда из него вырывается хихиканье. Оно звенит в груди, поднимается в горло и вырывается из уст — короткие, воздушные смешки, которым, по сути, не место здесь, учитывая, что по его щекам всё ещё текут слёзы. Единственное разумное объяснение — он окончательно сошел с ума. Сидеть с Эразерхедом и его мужем за обеденным столом, когда запах кацудона дразнит его вкусовые рецепторы. Даже девятилетний Хитоши не смог бы понять такого. Когда хихиканье начинает стихать и превращается в нечто более управляемое, он вытирает лицо, убирая слезы, но также надеясь стереть остатки смущения, которое не покидает его, когда он осознает, каким дураком он себя выставил. Хитоши качает головой, чтобы прояснить мысли, и снова смотрит на мужчин, сидящих напротив него. По правде говоря, он не может назвать выражения их лиц — безмятежность? Спокойствие? — но ему нравится, что эти взгляды направлены на него. «Ты… ты хорошо готовишь, Ямада». Он кланяется, не вставая со стула. «С-спасибо, что накормил меня». И за то, что приняли меня в свой дом, но это все равно слишком тяжелый груз, чтобы с ним справиться. «Хотя бы кто-то меня ценит. Моему мужу стоило бы поучиться у тебя». Ямада надувает губы, откусывая кусочек свинины, а Айзава закатывает глаза — жест, который выглядит почти нежно, если такое вообще возможно. *** Благодаря своей причуде, активируемой голосом и лишающей других самостоятельности, Хитоши в совершенстве овладел искусством самообучения. Он давно привык к тому, что колебания, подозрения и откровенное недоверие становятся естественной реакцией всякий раз, когда кому-то выпадает несчастье вступать с ним в контакт. Эта реальность была понята давно и только укрепилась, когда восьмилетний Хитоши все еще слабо пытался пройти через невозможный лабиринт, в котором ему внезапно пришлось жить с незнакомыми детьми и взрослыми, в то время как его родители приезжали в гости, но уже не жили под одной крышей. Набраться достаточно мужества, чтобы попросить сотрудника приюта о помощи с домашним заданием, всегда было бесполезным занятием; он был ребенком, склонным к взрывным истерикам, у которого была склонность кусаться, плеваться и воровать сигареты; добавьте к этому точно описанную «проблематичную» причуду, которую он не мог контролировать, и легко понять отвращение окружающих. Хитоши не может и не винит людей за инстинкт самосохранения; он знает, что был не самым приятным ребенком в общении (и, возможно, остается таковым до сих пор), и переход от одного специалиста по причудам к другому, а затем из одного учреждения в другое, был достаточным тому доказательством. Все это к тому, что Хитоши доволен тем, что учится в одиночестве. Тот факт, что его приняли в UA, означает, что он также хорош в этом. Очевидно, у Хитоши все еще на месте слух и он хорошо понимает свой родной язык, поэтому он понял, что Айзава не случайно употребил слово «мы», говоря о выполнении домашней работы Хитоши. Но это вряд ли можно назвать совместной работой, ведь у обоих взрослых явно есть своя бумажная работа, которую нужно выполнить и оценить, да и прочие обязанности, которые ложатся на учителей после уроков. Они находятся у себя дома, только что поужинали и устраиваются в гостиной, и… Ну… Хитоши вообще не должен здесь находиться. У Айзавы и Ямады, несомненно, есть какая-то вечерняя рутина, которую Хитоши полностью разрушил своим простым присутствием. Так что подайте на него в суд за то, что он хочет оказать Айзаве и Ямаде любезность, лишь слегка нарушив их покой в оставшуюся часть вечера, уединившись в своем маленьком мирке в гостиной и мысленно извиняясь за каждый вздох, нарушающий тишину. Он начинает с домашней работы по английскому, потому что это кажется наиболее уместным, учитывая… всё. И если он закончит её первой, это быстрее развеет воспоминания о войне, которые сейчас мелькают за его веками, о том, как он испортил сегодняшний урок. Он погружается в свой самодельный «остров» на столе: учебник английского языка раскрыт на нужной странице, заметки под рукой, и он готов провести время, превратившись в безжизненный элемент дивана — в нечто, что можно полностью игнорировать. Конечно, весь этот день был лишь непрерывным, казалось бы, преднамеренным разрушением ожиданий Хитоши, потому что Ямада усаживается рядом с Хитоши на диване и весело щебечет: «Готов закончить сегодняшнюю лекцию, маленький слушатель?» Обычно, когда Айзава после тренировки ведет его на ужин в какое-нибудь кафе или ресторан, Хитоши решает хотя бы приступить к учебе за столом. Айзава — и Ямада, когда тот присоединяется к ним — говорят Хитоши, что если ему когда-нибудь понадобится помощь с домашней работой, они всегда готовы помочь. Это предложение всегда оставалось в силе, и Хитоши всегда благодарил за него, но никогда не принимал, потому что, хотя и ценил его, в нем не было необходимости. Наверное, именно поэтому Ямада теперь меняет тактику, ведь Хитоши не может же… отказаться от такого предложения, не так ли? Не тогда, когда он находится под его крышей и ест его еду. Единственный правильный ответ, который мог дать Хитоши, после того как он только тупо моргнул, глядя на сидящего рядом мужчину, — это затаить дыхание, наполнить глаза слезами и кивнуть, пробормотав жалкое «ага». Оказывается, когда учитель английского уделяет тебе все свое внимание, отпадает необходимость пользоваться онлайн-переводчиками и пытаться подражать произношению из случайных видео на английском. Его импровизированное занятие проходит… на удивление хорошо, несмотря на слёзы, а Ямада ведёт урок, словно дирижирует симфоническим оркестром. Работа Хитоши испачкана слёзами (ну и кто бы мог такое предвидеть?), но, к счастью, Ямаде едва ли нужно объяснять, почему это так. Не то же самое можно сказать о состоянии его домашней работы по математике в самом ближайшем будущем. Айзава, который к этому моменту потягивал чашку кофе (на которую Хитоши смотрит с завистью, которую он даже не пытается скрыть), одновременно проверяя задания и превращая их в кровавую баню с помощью красного маркера, взял на себя обязанности Ямады, когда тот ушел в туалет. Хитоши смутно задается вопросом, хочет ли Айзава вообще помогать ему с математикой, учитывая, что дифференциальные уравнения, лежащие сейчас на столе, с их полной бессмысленностью вполне могли бы быть иероглифами. Хитоши неплохо справляется с математикой, в этом он может быть уверен. По сути, он вполне средний ученик в своем классе. Но у него сейчас течет из носа, глаза покраснели, а Айзава, говоря что-то о логистических моделях, как будто обжаривает что-то важное в его голове, и Хитоши ничего не остается, как только… смотреть. Что бы ни говорил Айзава, указывая на рабочий лист Хитоши и, по-видимому, объясняя, что нужно сделать, чтобы найти значение x, это влетает в одно ухо и вылетает из другого. То, что этот человек привалился к нему и автоматически начал тираду о его домашней работе, по всем правам должно было бы вывести его из себя. Он даже не спрашивает Хитоши, нужна ли ему помощь, а просто начинает. Это унизительно, как будто Хитоши буквально не был в полном порядке — Он был в порядке — — Один — В течение многих лет. Хитоши вполне способен читать свои конспекты и учебники и понимать, что нужно сделать, чтобы выполнить домашнее задание на «хорошо». В эпоху интернета у него в распоряжении буквально бесконечный запас ресурсов, которые помогут ему в учебе. Ему не нужно, чтобы с ним сидели и разговаривали, как с дошкольником. Слова «Мне не нужна помощь» не выходят из уст. Вместо этого Хитоши смотрит на Айзаву так, будто реальность замедлилась, и вдруг осознает, что у него на самом деле полный желудок. Это странное, казалось бы, совершенно не имеющее отношения к делу осознание. Но это правда. Кацудон дарит приятное ощущение в животе. Никакого вздутия, никаких остаточных спазмов от жадности, а лишь идеальное чувство удовлетворения. Как будто Хитоши сейчас лежит прямо в луче солнца, его тело приобрело консистенцию желе и стало слишком расслабленным. Его мысли блуждают, размышляя об ужине, который был, которым они поделились; и было бы вполне разумно (заслуженно), если бы Айзава и Ямада твердо, но любезно заявили, что Хитоши не должен есть с ними. Или есть вообще. Они были бы вполне правы, Хитоши не стал бы спорить. Попасть под удар причуды — само по себе заслуживает наказания, а тут еще и фактическое вторжение в их дом? Их вечера дома предназначены для ужина вдвоем, а не втроем, и Хитоши бы понял и тихо смирился, если бы пара пожелала поужинать только вдвоем, а подростку пришлось бы терпеливо сидеть в гостиной. Хитоши знает, как игнорировать голод. Хитоши также знает, как принимать то, что он заслужил. И все же. Он съел действительно вкусный кацудон. Сидел за их столом, говорил без стеснения, хихикал, словно был клоуном в бреду, а сейчас сидит в их гостиной с Айзавой и обсуждает… свою домашнюю работу по математике. Он ведь даже не преподаёт математику. По крайней мере, Ямада — настоящий учитель английского. Зачем Айзава вообще так себя утруждает? Что, он был в математическом кружке, когда учился в школе? Ямада помог ему с домашней работой по английскому, как будто это было самым естественным продолжением вечера, объяснив урок, а затем проверив работу Хитоши, прежде чем радостно объявить, что, похоже, всё в порядке. Что Хитоши хорошо поработал. Улыбка Ямады была такой же ослепительной, как всегда, а его лицо выглядело таким раздражающе счастливым, когда он легко заявил, что Хитоши хорошо поработал. Это напоминает ему те наклейки, которые мужчина дает за хорошо выполненные задания. Одни улыбки, поднятые большие пальцы и слова поддержки. Хитоши не нужно, чтобы его водили за руку. Ему не нужна помощь с математикой, и ему не нужна была помощь с английским. (Но его накормили, он находится в их гостиной, его вещи распакованы в его… комнате, у них есть кошки, во множественном числе. Оба взрослых готовы сесть с ним и помочь с домашней работой, как будто Хитоши почти, мог бы даже, возможно… Принадлежать?) Кошка — он думает, что это Сашими — терётся об его ногу, как раз в тот момент, когда повторяющиеся щелчки пальцами перед его лицом заставляют Хитоши вздрогнуть на своем месте. Он быстро моргает, глядя на размытый образ Айзавы, который выглядит как тёмное пятно на нечётком фоне. — Ты здесь, парень? — спрашивает Айзава. «Я действительно считаю, что тебе стоит остаться на неделю, Хитоши». (Но сможет ли он? Принадлежать?) Что-то разбивается, и Хитоши готов поверить, что это был какой-то предмет, когда он опускает голову на стол и выпускает из горла груду камней, застрявших там. За слишком короткий промежуток времени он выливает слишком много жидкости — ужасную смесь слез, соплей и слюны, которая падает на его беззащитную домашнюю работу по математике, которой он прикрыл лицо, когда его лоб коснулся стола. Руки обхватывают его плечи, удерживая его, пока рыдания сотрясают его тело изнутри. Рука легко поглаживает его по голове, и Хитоши бездумно удивляется тому, как у Айзавы выросла лишняя рука, прежде чем владелец этого придатка заговорил. Ой, не волнуйся, Хитоши, — говорит успокаивающий голос Ямады над ним. Дифференциальное исчисление заставило плакать многих! Руки, сжимающие его плечи, медленно подталкивают его вверх. Ты пачкаешь соплями свою домашнюю работу. Подними голову, парень, — говорит Айзава. Хитоши кивает и погружается в спинку дивана, запрокинув голову назад, что дает соседям Айзавы и Ямады весомый повод подать жалобу на шум. Айзава похлопывает его по плечу, привлекая внимание, и протягивает Хитоши горсть салфеток. Отдохни немного, — спокойно говорит Айзава, как будто у Хитоши только что не произошла внезапная ядерная катастрофа. Хитоши просто кивает, как идиот, надеясь, что если он достаточно сильно потрет лицо, то превратится в пыль, которую можно будет смести под диван. Он слышит, как Ямада что-то бормочет о том, что он разберется с недавней пародией Хитоши на то, что когда-то было его домашней работой, в то время как Айзава решает, что Хитоши еще далеко не достаточно поплакал. Айзава использует руку, все еще лежащую на плечах Хитоши, чтобы прижать подростка к себе и, как настоящий засранец, снова вызывает слезы. *** Это было тактическое отступление под душ. Этот день показался ему вечностью. Хитоши смывает с себя грязь, словно накопившуюся за всю жизнь, под водой, которая гораздо горячее, чем нужно. Хитоши смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале. Он надевает пижаму из флиса с кошачьим принтом; маленькая дырка на правом колене внезапно создает ощущение, будто он одет лишь в набедренную повязку, но тут он вспоминает, что сейчас находится под крышей Айзавы — человека, который регулярно одевается так, будто десятилетиями жил на улице. Хитоши бездумно рассматривает глубокие мешки под глазами, которые после душа стали еще заметнее, словно кожа вокруг них стала более прозрачной. Его бледный цвет лица вновь вызывает воспоминания о (не)ласковом прозвище «Зомби-бой», данном ему еще в средней школе, наряду с более явно враждебным титулом «Труп», подаренным одноклассниками, которые решили, что у них есть счёты со всем его существованием. Его волосы всё ещё влажные и взъерошенные от вытирания полотенцем, медленно возвращаясь к своему естественному, бросающему вызов гравитации состоянию. Он пристально смотрит, как пряди волос подпрыгивают вверх, и вспоминает, как Айзава сказал, что его непослушное «крысиное гнездо» на голове, скорее всего, является результатом его способности; точно так же, как волосы Айзавы взмывают в воздух, когда тот активирует свою способность, волосы Хитоши неуправляемы, потому что его способность фактически всегда активна. Работающая как фоновый шум в его подсознании, всегда наготове и распутывающая мыслительные нити всех тех, кто с ним разговаривает, чтобы Хитоши мог их дернуть. И это было так, так по-детски, но мысль о том, что Айзава и он могли — разделить что-то, пусть даже лишь побочный эффект наличия ментальной способности, была освежающей, словно глоток воды в пустыне. Что-то, чем можно было бы испытывать глупое чувство гордости, что-то, что отгораживало бы от воспоминания о том однокласснике, который два года назад во время обеденного перерыва, когда Хитоши отвлекся, посчитал забавным постричь ему волосы ножницами — и что он, похоже, до сих пор не может забыть. Хитоши втягивает носом. Его глаза, стеклянные, словно у фарфоровой куклы, которую пора выбросить, блестят в уголках, готовые пролиться слезами. Он продолжает пристально смотреть на своё отражение, а тело его словно мёртвый груз — он слишком устал, чтобы даже скривить губы в знак отвращения к своим впавшим глазам и измождённому лицу, и слишком легко представить себе его отражение в тесном пространстве гроба. Что-то простое, сделанное из бамбука, практичное и легко сгорающее, когда его будут кремировать. Ему не нужна помпезность, не нужны похороны с величественными алтарями и тщательно расставленными лилиями и хризантемами, с священником, ведущим песнопения. Просто — что-то недорогое. Самое необходимое. Самая суть (ха). Ему не нужно быть обузой даже после смерти. Он думает, глядя на свой труп, что его родители не знали бы, как организовать его похороны. Что у них было бы что-то идеальное, со всеми правильными приготовлениями, выполненными в точности; ожидаемые поминки и похороны, проведенные скорбящими родителями. И. Они бы скорбели. Плакали бы так же нелепо, как он плакал весь этот день. Им пришлось бы. Он думает — Айзава и Ямада тоже будут. Надеюсь. Может быть, даже иногда будут навещать семейную могилу Синсо, но, возможно, это слишком многого просить, потому что Хитоши понимает, что даже не помнит, где она находится. (Эта мысль пришла сама собой и ударила его, словно пощечина: образ алтаря, устроенного в честь Хитоши после его смерти в доме Айдзава-Ямада — в специально отведенном уголке где-то в гостиной или даже в его… гостевой спальне. Зажигать ладан, молиться и говорить Хитоши, что они…) (Горды? Скучают по нему?) Он резко вдыхает, грудь сотрясается, как будто что-то острое пронзило его ребра, словно его ужалил чудовищный шершень или целая дюжина. В своем отражении он видит, как его лицо искажается, а слезы стекают по щекам, и это заставляет его открыть кран и облить лицо столь необходимой ледяной водой, шокируя тело и возвращая его к болезненному осознанию реальности. Он оттирает лицо полотенцем и бормочет под нос отборные ругательства в свой адрес. Его взгляд, теперь скорее гневный, устремлен вниз, на раковину, поскольку вид своего отражения вызывает в желудке вихрь отвращения. Ему не терпится пробить кулаком стекло и насладиться тем, что он сам себя ранит, выжать красную кровь из щелей между пальцами, сжатых в тугой кулак, но он делает глубокий вдох, чтобы подавить это желание. Он уже не ребенок, он не подвластен каждому своенравному порыву, и он хмурится, глядя на раковину, а его руки сжимают столешницу. Ему хочется сделать глубокий, всеобъемлющий вдох, а затем выдохнуть наружу весь тот беспорядок, который сейчас царит в его голове. Переключиться на автопилот и промотать время вперед… Черт, с каких это пор мысль об отключении стала такой привлекательной? Так он мог бы пропустить всё, не сохранив ни одного воспоминания, и проснуться, когда эта причуда исчезнет, и… Сбежать от этой ночи, от выходных, от следующей недели. «Я действительно думаю, что тебе стоит остаться на неделю, Хитоши». Сказано так мягко. Тон голоса, который, как представляет себе Хитоши, использует кто-то, столкнувшись с испуганной лошадью, готовой либо убежать, либо выбить кому-нибудь мозги. Спасательный круг, брошенный Хитоши, чтобы он ухватился за него, пока его тело с трудом держится на плаву в коварных водах, и Айзава действительно это сказал. Действительно считает, что Хитоши должен остаться на неделю. Даже если способность исчезнет и у Хитоши не будет реальной необходимости оставаться. Это такой сокрушительный груз, как будто все кости Хитоши одновременно ломаются, — осознавать с уверенностью, что, несмотря на склонность Айзавы к логическим уловкам, он на самом деле честен. Он действительно, на самом деле, считает, что Хитоши должен остаться на неделю. В его доме. С его мужем и котами, в его гостевой спальне. И дело в том, что: Хитоши действительно, даже отчаянно — словно его заживо закапывают — хочет обманывать себя, верить, что Айдзава, может быть, хочет, чтобы он остался. То же самое и Ямада. (Неделю, всего лишь неделю.) Готовить ему еду, обедать с ним за столом, непринужденно болтать с ним, потрепать его по волосам, похлопать по плечу, помогать ему с домашней работой. (Только на неделю, просто остаться на неделю.) Это всего на неделю. Это не так уж и долго, и, очевидно, Айзава и Ямада (и дом) все дали свое согласие на всю эту затею. Айзава и Ямада смогут пережить неделю с ним, они же профессионалы. Если им так отчаянно нужно сыграть роль спасителей и увидеть собственными глазами, что Хитоши излечился от квирка, то ладно. Ладно! Это была их идея с самого начала, пусть они и разбираются с последствиями. Хитоши поднимает взгляд и хмуро смотрит на свое отражение, с кривой губой и слезами на щеках. Труп, поднявшийся из гроба и находящийся в процессе разложения. Если Айзава и Ямада хотят тратить свое время, это их проблема. Прошла неделя под крышей семьи Айдзава-Ямада со всеми вытекающими отсюда последствиями. Его способность проявляется быстрее, когда он общается с ними, и пока что они свободно обнимают его так, что Хитоши не хочется, чтобы из его кожи вырвались шипы, чтобы отгонять их прикосновения. Неделя, но способность, скорее всего, исчезнет раньше. Они примут его в свой дом, но у них не будет причин продолжать гладить, ласкать или обнимать его; продолжать расслаблять его тело так, как это должно быть невозможно, словно он существует над облаками и ничто не может ему навредить. Он использует ту же мочалку, чтобы помыться. Было бы логично не упустить эту возможность. Ну и ладно. В любом случае, Хитоши не суждено было дожить до шестнадцати, он может позволить себе минутку эгоизма в качестве награды за то, что дотянул до этого момента, несмотря ни на что. Взять быка за рога, как сказали бы янки. *** Хитоши, прихрамывая, возвращается в гостиную, словно только что научился ходить. Ямада и Айдзава сидят друг напротив друга, разделенные столом, и Хитоши подозревает, что если бы это был обычный вечер, без всего этого груза, связанного с неожиданным появлением подростка, эти двое взрослых, возможно, сидели бы вместе как… ну, как пара. Занимаясь тем, чем обычно занимаются женатые люди. Хитоши отгоняет зарождающееся чувство вины, которое прорастает из этой мысли, и останавливается у Айзавы. У Ямады все равно Сашими на коленях, он явно проводит лучший вечер из всех троих. Хитоши прищуривается, глядя на Айзаву, и нюхает. Айдзава наклоняет голову в его сторону, положив на грудь телефон, которым он до этого был занят, и именно в этот момент Хитоши осознает, что он теребил подол своей пижамной рубашки, как какой-то жалкий пятилетний ребенок. Он немедленно отпускает руки, чтобы вместо этого неловко сжимать и разжимать кулаки у себя по бокам, а затем поднимает руку, чтобы беспомощно вытереть лицо рукавом. Где-то вдали в его голове отчаянно воют сирены, умоляя его перестать тянуть время. Нервы, которые внезапно затрепетали и приковали его ноги к полу, с удовольствием объясняют в мучительных подробностях, как ещё он может продолжить позориться, приказывая ему упасть на колени и «окрасить» штанины Айзавы щедрой порцией жидкости, вытекающей из его лица. Хитоши кашляет, перенося вес с одной ноги на другую. «Вы… вы заняты? Ему действительно стоило вызвать в туалете пару духов, чтобы те вселились в него. Любой призрак смог бы управлять его телом и подобрать нужные слова, и тогда Хитоши не корчился бы так, будто у него во рту полный рот пыли, а стоило бы ему это лишь его душу. Ему стоило просто без всяких предисловий броситься в объятия этого человека и потонуть в слезах. Буквально единственный случай, когда такое поведение не вызвало бы ни малейших вопросов, а он вот, упускает его, потому что пытается вести себя вежливо, как полный идиот. Айдзава даже не заслуживает вежливости, даже под своей собственной крышей, поскольку мужчина отбрасывает телефон в сторону и расправляет руку на спинке кресла, приглашая занять место рядом с ним. «Это твой способ попросить обнять тебя? Под кожей у него нарастает жар, словно он стоит у разгоревшегося костра. Это следует квалифицировать как пытку. Такие люди, как Айдзава, никогда, ни за что не должны больше произносить слово «обниматься», потому что оно причиняет Хитоси настолько сильное душевное страдание, что его следует классифицировать как оскорбление. Он презрительно фыркает, тщетно пытаясь показаться невозмутимым, что совершенно бессмысленно, учитывая, что Хитоши уже пролил перед этим человеком столько слез, что хватило бы наполнить океан. Он автоматически подносит руку к затылку, чтобы потереть его и успокоиться. Быстро вспомнив, что Айдзава однажды говорил ему, что потирание шеи — явный признак того, что он нервничает, он мгновенно опускает руку, понимая, что это грандиозное проявление самосознания, за которым Айдзава наблюдает с первых рядов. Хитоши издает рычание, или пытается; икота все портит. Заставляя себя двигаться, чтобы его экзистенциальный кризис в ванной не был напрасным, Хитоши падает на диван и прижимается к боку Айзавы, как ракушка, прилипшая к киту. — З-заткнись, — хрипит Хитоши, прижавшись к груди мужчины, голос его подозрительно густой. — Или что, заплачешь у меня на плече? Даже не глядя, Хитоши знает, что мужчина улыбается. Губы безжалостно растянуты в широкой улыбке, наслаждающейся страданиями подростка. Словно пророк, предсказывающий будущее, Хитоши поступает именно так. Он уткнулся лицом в грудь, и хорошо, что тот одет в чёрное, потому что, когда Хитоши закончит, на одежде точно останется отпечаток в форме лица. В конце концов, её придётся сжечь. Он прижимается еще ближе, делая это подсознательно. Или я украду кошек, — ворчит он. Рука Айзавы сползает со спинки стула, чтобы погладить Хитоши по спине, от чего подросток вздрагивает и издает стон, который, к его счастью, оказывается приглушенным. Можешь забрать Хаг, она бесплатна. Хитоши слышит, как Ямада презрительно фыркает через стол, излучая столько веселья, что хватило бы на целый город, и слишком легко представить, как этот человек держит камеру, чтобы запечатлеть позор Хитоши. Он не поворачивает голову, чтобы подтвердить свои подозрения, но если Ямада решит шантажировать его, то Хитоши с удовольствием выпустит гнездо пауков в ботинки этого человека. Мы все знаем, что Хаг — твоя любимица, Шо. Ты будешь плакать, когда она споет свою последнюю песню, даже не пытайся это отрицать, — хихикает Ямада. Именно поэтому я пытаюсь уговорить Хитоши усыпить этот бесполезный комок шерсти. Ему действительно нужно как-нибудь встретиться с этой легендарной кошкой и пожать ей лапу. Но она явно кошка с высокими требованиями, ведь за всё время, пока он был занят тем, что безудержно рыдал, как маленький ребёнок, он ни разу её не заметил. У Хитоши не было под рукой остроумного ответа, чтобы язвительно отшутиться, потому что он был слишком занят тем, что использовал рубашку Айзавы в качестве огромной салфетки. Он надеется, что это была одна из любимых рубашек Айзавы, так как решимость Хитоши рушится, как плохо построенный замок из песка. Его руки, которые ранее были засунуты под мышки, дрожащими движениями вырываются, чтобы схватиться за рубашку Айзавы, сжимая ткань в кулаки, чтобы еще сильнее прижаться к телу взрослого. Рука Айзавы согнута у него на спине, создавая ощущение утяжеленного одеяла, и он может только предположить, что сокращает жизнь Айзавы на несколько лет. Вызывая седые волосы у обоих учителей. Размазывая сопли повсюду. Это просто последствия их поступков, поскольку они решили не поступать разумно, оттолкнув Хитоши и его способность портить все, к чему он прикасается, а вместо этого активно пригласили это. Хитоши отрывает голову от груди Айзавы и вспоминает, что нужно дышать. Его глаза затуманились, он смотрит в никуда, а слёзы продолжают свободно стекать, словно его выжимают, как мокрую тряпку. Голос Ямады плывет по воздуху, болтая о… чем-то. Как будто Хитоши находится под водой, звук приглушен и неразборчив, а у него нет сил, чтобы его разобрать. Он предполагает, что это болтовня какого-то учителя, потому что Айзава время от времени отвечает, его голос вибрирует на теле Хитоши и несет подростка в безопасное место из бурных вод. Время как будто не существует, пока Хитоши сидит, прижавшись к Айзаве. Он лежит на мужчине как груз, как настоящий труп, а тот продолжает сидеть и терпеть это. Никакой презрительной усмешки, никакого отвращения или дискомфорта, никаких попыток выскользнуть из-под Хитоши или прямо ударить подростка локтем в лицо, чтобы освободиться. Он устроился у Айдзавы, уютно — обнимаясь, черт возьми — под крышей мужчины, с Ямадой, сидящим напротив него, и обоими взрослыми, ведущими какую-то непринужденную беседу над его головой. И Хитоши думает: Так это и ощущается? Чувствовать себя в безопасности? Он полагает, что с объективной точки зрения, в присутствии двух про он действительно чувствует себя в полной безопасности. Но это ощущение не кажется ему верным — по крайней мере, не совсем. Как будто это нечто большее. Даже под слоем непрекращающихся слёз и постоянного смущения в его груди светится маленькая (очень маленькая) искорка чего-то, что можно даже назвать… почти приятным. Айзава — это опора. Нерушимая опора, на фундамент которой, как знает Хитоши, он может положиться. Ему вспоминается, как Ямада держал его (так надежно и непоколебимо, и так, так…) когда он развалился на части, еще до того, как они поняли, что это была причуда. И это. Это должно что-то значить. Все. То, что его держали, укачивали и так нежно с ним разговаривали, даже не зная причины. Боже, он же не малыш, но это было так, так… Безопасно. И прижаться к Айзаве — то же самое. — Тебе не терпится залезть мне на колени, как ты делал с Хизаши? Оставь это Айзаве — испортить момент. Хитоши мгновенно покраснел, когда его вернули к реальности. Инстинкт самосохранения заставил его снова спрятать лицо в рубашке мужчины, пока он бормотал что-то невнятное. — Спать на Ямада, словно спать на куче кирпичей. Он слышит, как Ямада притворно ахает. — Клевета. Действительно. Было бы справедливо подвергнуть Айзаву той же участи. И было бы слишком легко сбить с него этот самодовольный тон, заползнув, как осьминог, ему на колени. Ему не стыдно (ладно, может, чуть-чуть) признать, что он хочет это сделать, хотя бы для того, чтобы Айзава съел свои слова. Но сделать это сознательно значительно сложнее, чем было бы бессознательно. Не успевает Хитоши как следует настроиться на движение, как Айзава становится телепатом. — Вот, — Айзава сдвигается, и начинается апокалипсис. — Позволь мне устроить тебя поудобнее, парень. Из Хитоши вырывается настоящий крик, не слишком отличающийся от ворчания брюнета, когда Айзава, положив одну руку Хитоши на спину, а другую под колени, фактически сбрасывает подростка себе на колени. Это, блядь, несправедливо. Хитоши должен был быть тем, кто контролирует эту ситуацию полного и абсолютного унижения. Хитоши мгновенно зарывается лицом в плечо мужчины, прижимаясь к подбородку Айзавы и вцепившись в его рубашку, словно у него из кончиков пальцев выросли когти. Его тело прилипло к мужчине, а он сидит боком на его коленях, как свернувшийся в клубок мокрица. — Я тебя ненавижу, — ворчит он с убедительностью мокрого котенка. — Твои слёзы говорят об обратном. Такой самодовольный и такой… правый. Хитоши не знает, что ответить. Единственный подходящий ответ — это начать рыдать во всю мощь, не сдерживая эмоций. Айзава похлопывает его по спине, а затем нежно поглаживает по позвоночнику. — Вот так. Плачь, я с тобой. Больше ничего не остается. Сконцентрированная сила торнадо вырывается из Хитоши, не оставляя никого в живых. *** День, неделя, год, десятилетие, целая жизнь. Скорее всего, его тело уже полностью разложилось, а кости превратились в порошок в процессе окаменения. Он больше не существует в том смысле, который имеет значение, просто паря, словно призрак, привязанный к святилищу — объятиям Айзавы. Возможно, он потерял сознание. Скорее всего, так и было, учитывая, что у него ощущение, будто его голову заменила наковальня. Учитывая, что он, по-видимому, на некоторое время потерял сознание, находясь на коленях у обоих взрослых, возможно, эта ерунда станет для него лекарством от бессонницы. По мере того как сознание медленно возвращается, словно его вливают капельницей, ритмичная мелодия трепещет у его уха, все еще прижатого к груди Айзавы. Бух, бух, бух. Хитоши заворожен сердцебиением Айзавы, словно песней сирен, пока он безвольно прижимается к мужчине и собирает сознание, как разбросанные кусочки пазла. Он медленно выходит из транса, считая удары сердца Айзавы, как овец. Через мгновение, вспомнив, как снова быть человеком, Хитоши медленно поднимает голову, чтобы взглянуть на Айзаву, который откинулся спиной на спинку кресла и закрыл глаза. Ямада и Айзава, должно быть, принципиально отличаются друг от друга на молекулярном уровне, возможно, даже генетически модифицированы, раз у них хватает сил спать, когда подросток извивается у них на коленях. Это точно не может быть удобно. Просто прямой путь к проблемам со спиной. Он полагает, что Айзава, судя по всему, настоящий эксперт по нестандартным способам сна, учитывая, что тот, кажется, круглосуточно носит с собой спальный мешок. Хитоши поворачивается, чтобы толкнуть мужчину в грудь. — А-Айзава? Он превратился в бородавчатую жабу, потому что выпалил это слово слишком хриплым голосом. Айзава слегка повернул голову, чтобы ответить, не открывая глаз. — Хм? Хитоши почувствовал, как его плечи сгорбились, когда он повернулся, чтобы уткнуться лицом в ключицу мужчины. — Э, — начинает он. — Это, э-э… Можно ли… уф… Он трет лицо рукой, голос застрял в горле, как будто он проглотил колючую проволоку. Уверенность — лишь далекая фантазия, которая быстро становится хрупкой и разбивается на куски, и поэтому Хитоши быстро сжимается еще сильнее. Рука легко похлопывает его по спине. «Не торопись». Успокаивающий голос Ямады окутывает его, и Хитоши вдруг осознает, что учитель английского в какой-то момент присел рядом с Айзавой. Свернувшись боком на коленях Айзавы, Ямада сидит позади Хитоши. Бесконечный источник терпения, который, в свою очередь, разжигает бесконечный поток слёз, таящийся в Хитоши. После нескольких особенно жалобных всхлипываний, которые еще больше подстегиваются поглаживанием Ямады, Хитоши находит свой голос, словно борясь с аллигатором. Он бормочет, прижавшись к Айзаве, чувствуя, как жар пробегает по его щекам от внезапного смущения. — …Могу ли я… о-остаться на неделю… Он автоматически зажмуривает глаза. Это детский инстинкт, и совершенно ненужный, но даже несмотря на то, что воспоминания о том, как сам Айзава предложил ему остаться на неделю, еще свежи в его памяти, он все равно чувствует потребность защитить себя от одной только мысли о том, что любой из взрослых может с раздражением закатил глаза в ответ на его просьбу. Ответ следует без колебаний. — Конечно. — Айзава зевает, что шокирует Хитоши, отчего тот тупо моргает, глядя в никуда. Он слышит, как Ямада шевелится на своем месте, скорее всего, сопровождая слова жестами. — Знаешь, телевизор стоит в спальне, но переставить всё и установить его здесь — проще простого. Я знаю, как вы, молодые, любите телешоу и фильмы. Есть какие-нибудь любимые, Хитоши? Очевидно, Хитоши уже получил безоговорочное разрешение остаться на неделю. Так что, конечно же, на его скромную просьбу ответили бы утвердительно. Он уже получил разрешение, но, просто… Так легко? Неделя. Вся следующая неделя. Под крышей Айзава-Ямада. В собственной комнате, с ужинами за общим столом и в компании кошек. «Слёзы радости», какой фарс. Эта причуда явно заставляет его переживать какие-то ужасно яркие галлюцинации. Вопрос Ямады полностью испаряется из существования, не то чтобы Хитоши был способен на него ответить; телевизор в доме всегда был занят кем-то из других мальчиков, а Хитоши не интересует ни одна из тех массовых безвкусных передач, которые вываливают по телевизору. И тут в голову спонтанно приходит мысль: как они все вместе переставляют мебель в гостиной, чтобы разместить телевизор, вместе просматривают подборку сериалов и передач, а Ямада без умолку выдает свои рекомендации, пока Хитоши намеренно не выбирает какой-нибудь фильм ужасов с единственной целью — заставить Ямаду спрятаться под одеялом, поскольку Айзава уже спит ещё до начала титров. Доказательства того, что Хитоши окончательно сошел с ума, вероятно, безвозвратно, продолжают накапливаться. Черт. Они готовы переставить мебель в доме ради него. У Ямады есть рекомендации, основанные на интересах Хитоши. Черт. Ему не оставалось ничего другого, как только издавать жалкие вздохи. Он делал болезненные вдохи и полностью свалился на кровать, даже не осознав, что напрягался. Неделя. Вот так. Просто так легко. (А как насчет месяца? Полугода? Пока он не станет совершеннолетним? Будет ли это легко?) Ему кажется, будто в горле надувают воздушный шарик, перекрывающий дыхательные пути, — непрекращающееся давление, от которого горло сжимается до невыносимости. Его унылые хныканья превращаются в нечто уродливое, выедающее его изнутри. Его тело словно расплавляется, превращаясь в кусок гниющего мяса, и он каким-то образом сваливается на колени Айзавы, оставаясь сжатым в комок. Он рыдает, и этого достаточно, чтобы Айзава выпрямился на своем месте, прижал Хитоши к подбородку с тихим «эй» и погладил его по спине, как будто пытается успокоить младенца. Хитоши сквозь плач слышит, как Ямада шепчет «все в порядке», а затем произносит слишком уж искреннее: «Поговори с нами, Хитоши, что-то не так? Он отчасти задается вопросом, что именно в этой конкретной ситуации подсказывает взрослым, что плач может быть чем-то большим, чем просто причуда. Может, он просто выглядит сейчас особенно жалко? Он вздыхает, его зрение затуманено слезами, и он просто смотрит в никуда, а лицо наполовину скрыто в груди Айзавы. — П-почему? Это жалкое хныканье, которое он издает, тихо и отчаянно. — Почему что, маленький слушатель? — осторожно спрашивает Ямада, поглаживая одно из плеч Хитоши. — Я… я… я… не понимаю, — бормочет Хитоши, уткнувшись лицом в грудь Айзавы. — П-почему, почему вы это делаете? Наступила пауза. Её тяжесть ощущалась буквально физически. Очевидно, что оба взрослых понимают: Хитоши имеет в виду не причуду. Ямада с трудом выдыхает, и Хитоши чувствует, как тот шевелится на стуле, скорее всего, потирая при этом глаза. — О, малыш, — начинает Ямада, и Хитоши краем глаза замечает, как движется голова Айзавы, понимая, что оба взрослых обмениваются каким-то многозначительным взглядом над его головой. — Шота и я более чем счастливы, что ты у нас дома. Мы… мы просто хотим для тебя самого лучшего, дорогой. Сущий Мик, знаменитый радиоведущий и экстраверт экстра-класса, не должен так звучать. Слова запнулись и обременены… чем-то. Чем-то, что искажает его речь, делая её густой. Чем-то, что заставляет Ямаду искренне называть Хитоши «малыш» и «дорогой», и при этом это почему-то не звучит как полное снисхождение. Эти слова, выходящие из уст Ямады, не должны были разжигать в нем какие-то неустойчивые и очень, очень неловкие чувства. Он ненавидит это. Эту растерянность. Это похоже на то, как будто его растерзала стая бешеных собак, а его изуродованные останки разбросаны по горам. Над бровями нарастает давление, постоянное стучание, которое постепенно усиливается, пока мигрень не начинает разгораться. Айзава шевелится; подросток не понимает, собирается ли тот сдвинуть Хитоши с колен или просто изменить позу, но в конечном итоге это не имеет значения, потому что Хитоши фактически останавливает движение, прижимаясь к мужчине с новой силой. Он полагает, что одно только это действие является симптомом более серьезных недостатков Хитоши; паразитизма. Яда. Айзава тяжело вздыхает. Хитоши чувствует, как широкая грудь мужчины дрожит у него на спине, пока подросток продолжает прижиматься. Когда мужчина снова заговорил, Хитоши сначала сосредоточился на ощущении вибраций, передающихся его телу, прежде чем осознал сами слова. — Сугияма-сан предложил, чтобы ты остался на неделю, передал нам все твои вещи и дал разрешение; у нас нет никаких возражений — абсолютно никаких — против того, чтобы ты остался с нами. Причуда, которая по-прежнему влияет на тебя и портит мою рубашку, совершенно ясно дала нам понять, что ты привязан к нам. — Он крепко хлопнул его по спине — это было похоже на удар ножом в ребра, разрывающий ему сердце. — И ни Хизаши, ни я не обижаемся на это. Как этот человек вообще физически способен говорить такие вещи? Это — мастерство в жестокости, выжимающее из горла Хитоши такие мрачные стоны. Ямада говорит следующим, как будто подтверждая слова Айзавы. — О да, Тоши-чан. Это настоящая честь. Думаю, мы составляем довольно хорошую тройку, не так ли? Услышать свое имя, произнесенное без тени затруднения, как будто это уже стало обычным явлением, было как удар в живот. Услышать прозвище, сформированное скорее из нежности, чем из презрения, заставляет его буквально раскаляться и распадаться, как метеорит, разбивающийся при входе в атмосферу. Бум, бум, бум. Хитоши сосредоточивается на ровном сердцебиении Айзавы, потому что иначе он потеряется. — Это… это нормально? Правда? — пробормотал Хитоши, с трудом сдерживая слёзы. Как ни странно, у него возникло желание погрызть ногти — какая-то жалкая попытка избавиться от чувства стыда. Ямада медленно погладил Хитоши по спине, и подросток бездумно задумался, не проходил ли мужчина специальную подготовку, ведь от такого прикосновения Хитоши мог бы уснуть навечно. — Шота и я… — начинает Ямада, словно тщательно обдумывая каждое слово. — Хитоши, мы с Шотой… очень тебя любим. Ты хороший парень, замечательный парень, которому жизнь раздала несправедливые карты, и мы больше всего на свете хотим, чтобы ты добился успеха и раскрыл свой полный потенциал. Мы оба знаем, что ты станешь выдающимся героем, и мы будем с тобой на каждом шагу. «Привязаны» — это очень сильное слово. Достаточно сильное, чтобы заставить всю планету испариться, словно поглощенную черной дырой. Дрожь пронзила тело Хитоши, словно он упал с обрыва и в результате достиг насильственного конца, разбившись о землю. Задыхание, хрип, рыдание. Голос Ямады прорывается сквозь тишину. — Может, нам стоит устроить большую душевную беседу после того, как ты успокоишься, а? Нет, нет, нет — это предполагает, что Хитоши должен продолжать существовать, когда он покинет убежище на коленях Айзавы. Что ему придется действительно признать, что он плакал на коленях у них обоих. Сама мысль о том, чтобы обсуждать всю эту катастрофу, когда его глаза высохнут, и принять реальность того, что это вообще произошло, вызывает желание промыть мозги обоим взрослым, а затем придумать способ заставить их насильно забыть последние двадцать четыре часа. Айзава тяжело вздыхает. Решительно, с той решимостью, которая дает понять Хитоши, что он не может изменить свою неминуемую судьбу, Айзава пересаживает их обоих. Хитоши соскальзывает с колен мужчины и оказывается зажатым между обоими взрослыми на диване. Хитоши слепо берет салфетки, которые ему протягивает Ямада, и сморкается так сильно, что у него кружится голова. Он предполагает, объективно, что это облегчение — как следует выпрямить спину после столь долгого сгорбленного положения (хор щелкающих позвонков, безусловно, подтверждает это), но утрата ощущается все равно. Он списывает это на причуду. Он безжизненно опускает руки на колени, закрывает глаза и надеется, что внешний мир перестанет существовать. Пока он давится собственным дыханием, Айзава говорит. Хитоши склоняется, уткнувшись лицом в изгиб шеи и плеча Айзавы, а вокруг раздаются душные стоны. Ему хотелось бы извергнуть на этого человека всю свою отвратительную ярость; он — просто отвратительное существо, притворяющееся человеком и заражающее всё вокруг, как вирус. Айзава обнимает Хитоши за плечи, поощряя подростка продолжать все портить. Ямада не лучше: он наклоняется ближе, чтобы погладить руку Хитоши, которая все еще безжизненно висит, а его руки беспомощно сжаты на коленях. Зажатый между двумя взрослыми, Хитоши ничего не остается, как сдаться и стать пленником. Он сетует, чувствуя, что его тело стало совершенно пустым. Вот так легко. Вот так просто. И он знает, что где-то там есть «но», готовое нанести удар, как кружащая вокруг акула. Как правило, Хитоши ненавидит, когда его принижают. Когда его разбивают на мелкие кусочки и топчут под каблуком презрения. Когда его обнажают, выставляя все его уязвимости на всеобщее обозрение для жестокого разбора. И находясь между Ямадой и Айзавой, обнимаемый прикосновениями, которые никогда не оставляют синяков, Хитоши становится маленьким. Таким, таким маленьким, но никогда не рассматриваемым как насекомое или пятно, которое нужно удалить, никогда ими, просто — маленьким. И обнимаемым. Защищенным. И — Возможно, Хитоши об этом задумывался. У него мелькали бессмысленные, блуждающие мысли, и, может быть, он даже потакал этой идее, когда не мог уснуть и просто смотрел в потолок, когда часами смотрел в (зарешеченные) окна дома, просто размышляя, думая, фантазируя. Но это часть человеческой природы, поэтому никто не может его винить, ведь с непроизвольными, навязчивыми мыслями приходится сталкиваться каждому. Так что это не его вина, когда мысли, фантазии, что угодно, приходят к нему внезапно сейчас. Он едва ли в здравом уме, чтобы бороться с чем-либо из этого. С мыслями об этом. О том, что когда школьный день закончится, он сможет вернуться в дом, который без труда сможет назвать своим, настоящий дом — достойный этого названия — и знать, что его ждут. Что не было бы никаких сомнений в том, что ему есть место под этой крышей, что его присутствие могло бы легко вписаться, как последний кусочек пазла. Что он мог бы съесть теплую, сытную еду, свободно обмениваясь шутками. Что у него могла бы быть своя комната, где он мог бы наслаждаться уединением. Что, что, что — что он мог бы жить с одним или двумя взрослыми, которые не просто носили бы звание «опекуна», но были бы чем-то большим. (Конечно, у Хитоши есть родители. Мать и отец, которые до сих пор живы и здоровы, но сочли нужным больше не навещать его. Он хорошо помнит, как его усадили и сказали, что из-за работы, семейных дел и расстояния их визиты станут более редкими. И так и было: словно его отучали от груди, еженедельные визиты превратились в ежемесячные, потом в раз в два месяца, затем — в два раза в год, а потом… Ну что ж. Он знал, что не стоит устраивать истерику, когда ему сообщили эту новость. По крайней мере, не в присутствии родителей, потому что он — глупо, очевидно. Глупо, как и сейчас — надеялся, мечтал, что сможет показать, что он достаточно дисциплинированный и сдержанный ребенок, чтобы когда-нибудь его вернули под их опеку. Но он заслужил звание «проблемного»: проблемное поведение, проблемная причуда, само воплощение проблемы. Он предполагает, что вполне возможно, что приют отправлял отчеты о его поведении родителям, когда он затевал драки, его ловили на курении и он использовал свою причуду против сотрудника после ссоры, в результате чего его перевели в приют, где он живет сейчас. Практически посылая родителям огромные, яркие неоновые предупреждающие знаки, чтобы они активно держались подальше от проблемы, которую сами создали. Отец, обладающий причудой вызывать у других эмоции с помощью словесных команд, и мать, способная читать мысли — возможно, им стоило подумать об этом заранее. Существуют специалисты, которые могут помочь предотвратить именно такие ситуации, подобно тому, как при генетическом тестировании: они определяют вероятность проявления у ребёнка той или иной причуды, анализируя совместимость родителей, а затем обсуждают, как правильно подготовиться к этому, а то и вовсе отговаривают от зачатия. Он задается вопросом: они все еще вместе? Развелись? Слишком боятся, что рождение еще одного ребенка может породить еще одного злодея? Его родители действительно оставили голосовое сообщение, когда его приняли в UA. Оно было отправлено на основной номер дома, так как он подозревает, что у них больше нет его номера мобильного, и он сделал видеозапись своим телефоном рядом с трубкой домашнего телефона, прежде чем сообщение было удалено, сохранив его на будущее. Он прослушал ее один раз, первый и последний, и с тех пор не открывал файл. Не после того, как услышал, что обязательные поздравления и заявления о гордости не зародили в нем ничего. Слишком знакомое чувство, ставшее неотъемлемой частью мыслей о его родителях. Как гудение телевизионных помех. Хитоши эгоистичен, и он это знает; он — настоящая черная дыра, поглощающая слишком много, но он хочет, он хочет, чтобы его родители выделили день в своем расписании и действительно физически оказались рядом с ним. Они увидели бы, что он учится в UA, но, что еще важнее, они поняли бы, что он стремится к героизму, что у него есть наставник, и что, несмотря ни на что, Хитоши — это нечто. Человек, способный на добро. Когда их спрашивают, есть ли у них дети, они вообще упоминают о нем? Если они смотрели Спортивный фестиваль, то не стало ли им тошно при виде того, как он «промывает мозги» своим одноклассникам, и не охватили ли их отвратительные воспоминания о том, как он делал то же самое с ними? Иногда. Ему кажется, что было бы проще, если бы он был настоящим сиротой. Если бы его родители погибли в трагической, банальной автокатастрофе. По крайней мере, тогда это не было бы его виной. Он не желает им зла, не говоря уже о смерти, но тогда их отсутствие могло бы стать раной, которая имела бы шанс зажить. (Хотя однажды он случайно подверг своего отца воздействию «Промывания мозгов», когда тот был за рулем. История Хитоши Шинсо едва не закончилась в пятилетнем возрасте, если бы не мать, которая с пассажирского сиденья вывела отца из этого состояния.) Иногда ему кажется, что было бы проще, если бы у него не было причуды. Тогда «Промывание мозгов» никогда бы так основательно не испортило ему жизнь. Испортило жизнь родителям. Но. И всегда есть «но». Тогда у него вряд ли был бы шанс встретить тех людей, которые пригласили его в свой дом, даже после того, как он обмазал их соплями и слезами, как какой-то болван, и которые дали ему теплую, сытную еду и собственную комнату. И. Обняли его — нежно, осторожно, как будто он может быть чем-то драгоценным. Значит, он уже задумывался об этом раньше. О таких, как Айзава, а потом Ямада, заполняющих подозрительно похожую на родительскую пустоту в его жизни. И он знает, что это неправильно и совершенно неуместно, но они кормят его, они дали ему комнату. У них есть кошки. Назойливые, неконтролируемые мысли, распространяющиеся как болезнь, потому что его мозг активно работает против него в каждый момент бодрствования, были практически гарантированы. Он этого хочет. Не прошло и суток, как Хитоши уже похож на злобного маленького кровопийцу, готового наесться до отвала. И он хочет. Потому что он эгоистичен и жаден, и так, так отвратителен, но осталось всего несколько скудных лет, прежде чем он станет совершеннолетним, что раньше было маяком спасения, а теперь нависает над ним как вездесущая тень, стремящаяся задушить его. Его выпустят из приюта с одним единственным мешком для мусора, а он не знает, как составить резюме, не знает, как подать заявку на проживание, кроме как бесцельно зайти в приют и молиться, чтобы они позволили злодею спать на койке, не знает, как ему удастся поступить в какой-либо университет, потому что школа и учеба были единственным твердым фундаментом в его жизни. Он может вести себя тихо и незаметно и даже согласится просто прятаться в шкафу, если это означает, что он сможет вернуться сюда, даже когда неделя пройдет. Он даже хочет их дисциплины, какой бы она ни была, неважно, насколько это может быть оскорблением его инстинкта самосохранения; дополнительные обязанности, написание строк, сочинения, лишение привилегий на еду, домашний арест, наказание на коленях или порка — это не имеет значения, потому что наказание — это еще одна форма заботы, не так ли? Должно быть так, потому что именно так взрослый может направлять ребенка, и Айзава сказал, что они заботятся. И, что страшно, ужасно, Хитоши знает, что может довериться им обоим в том, что они знают его собственные пределы, что они никогда не оставят никаких постоянных следов. (Намордник — регулятор причуды — намордник все еще спрятан в опустошенном мешке для мусора, который был завязан двойным узлом и засунут в угол шкафа в виде незаметной кучи. Может, они знают о нем, а может, и нет, но если об этом не говорят, то Хитоши не станет упоминать. Если мешок по ошибке примут за мусор и выбросят, ну и ладно. Случаются несчастные случаи.) Как ни парадоксально, он хочет именно этого — того, что происходит прямо сейчас. Чтобы он мог стать настолько маленьким, чтобы его можно было прижать к груди одного или двух взрослых, которых он знает и которым доверяет, — ведь это для него синоним безопасности. Чтобы ему шептали ласковые слова на ухо, а успокаивающие прикосновения утешали ту глубокую, ужасную боль, которая распространяется по каждому сантиметру его тела, словно всепоглощающий синяк. Просто — желательно без того, чтобы чувство вины поднималось, как наводнение, готовое утопить его при одной только мысли об этом, а вместо этого было чем-то, о чем он мог бы мечтать как о даре, если не о чем-то, на что он даже имеет право. Блядь. Психолог бы на нем разгулялся. Он прижался к Айзаве, положив голову на его грудь, его тело казалось в десять раз тяжелее, чем на самом деле, и, казалось, вот-вот провалится сквозь землю. В какой-то момент он поднял ноги на диван, чтобы снова свернуться у мужчины, как особенно упрямый паразит. В ушах у него звенит от последнего срыва, лицо расслаблено, веки неровно опущены, он дышит через слегка приоткрытые губы, нос по-прежнему заложен, а лицо выглядит жалко. Возникшая тишина — такая, что вполне подошла бы для пустого кладбища. Он икает, а затем с трудом выдыхает. Когда он снова глотает, он чувствует, как мокрота скользит по горлу, и инстинктивно кашляет. Мужчина, к которому он прижался, сочувственно похлопывает Хитоши по плечу. — Ты с нами, парень? — спрашивает он; в его голосе, который, по идее, должен был бы звучать раздражённо, слышится вздох, и чувствуется лишь лёгкая усталость. На этот вопрос невозможно ответить. Хитоши нужен еще один душ, или даже несколько, чтобы снова почувствовать себя человеком. Он отвечает жалким хрюканьем — едва ли это можно назвать реакцией, но тем не менее оно полностью отражает его страдания. Он размышляет о шансах, что Айзава позволит Хитоши снова сесть к себе на колени, чтобы подросток мог как следует вырубиться на следующее столетие, когда Ямада дает о себе знать, стоя рядом, слегка похлопав его по плечу и пробудив угасающее внимание Хитоши. — Готов ложиться спать, Тоши-чан? — легко спрашивает Ямада мягким и успокаивающим голосом. Он не уверен, сколько сейчас времени, но это едва ли имеет значение; Хитоши находится на грани того, чтобы рухнуть в себя, словно умирающая звезда, переживающая космический коллапс. Его тело уже кажется плотным, как белый карлик, слишком тяжелым, чтобы двигаться, и он задается вопросом, удостоит ли себя кто-нибудь из взрослых тем, чтобы на самом деле потащить этот жалкий мешок подростка Ему невольно и навязчиво приходит в голову, что если бы его осторожно подняли на руки Айзава или Ямада, это могло бы оказаться даже… приятным. Очень надёжный способ передвижения. Айзава — точно из тех, кто в случае пожара перекинул бы ребёнка через плечо, но Хитоши почему-то уверен, что в данном случае Айзава предпочёл бы нести его на руках, как принцессу. Хитоши задаётся вопросом, не означает ли это, что он тщеславен. Он слышит, как Ямада говорит, пытаясь уговорить Хитоши подняться и пойти в постель, прибавляя к этому обещание горячего шоколада. Айзава начинает отклоняться от Хитоши, чтобы подтолкнуть подростка к движению; но это только заставляет Хитоши прижаться еще крепче, еще сильнее уткнуться лицом в грудь мужчины с тихим, жалобным скулежом. Он плохой человек. Слова выходят из него слишком легко, учитывая, как они сдавливают его горло, будто его задушили. Голос тихий и прерывистый, словно он глотает осколки стекла. — Мои родители меня не любят. Это едва ли можно назвать шепотом. Слова дрожащие, а тон поднимается с каждой слогом, а кадык опасно подпрыгивает в предвкушении надвигающегося краха. Словно скользкий и маслянистый угорь извивался в напряженных стенах его пищевода, прежде чем вырваться изо рта и превратить весь воздух в квартире в лед, словно физический груз, обрушившийся на плечи каждого из обитателей. Слова приглушаются грудью Айзавы. Но они колючие, и эти шипы позволяют им подниматься вверх, как колючему пауку, чтобы все равно долететь до ушей двух взрослых. Он плохой. Он такой, такой плохой. Злой. Ужасный. Злодейский, потому что зачем еще он сказал бы такое? У него нет оправдания, разве что он мазохист и ему нужно слышать, как Айзава и Ямада уверяют его, что родители его любят, что, конечно же, любят. Что, поскольку они его родители, самая причина его существования, их любовь безусловна. И подвергать сомнению такую неоспоримую вещь — значит плевать на тех самых людей, которые дали ему жизнь и воспитывали его, пока не дошли до предела. Они никогда не били его, никогда не вели себя неподобающе, а крики были редкими и раздавались только тогда, когда он вел себя непослушно, и даже в таких случаях они всегда извинялись после. Они любили его настолько, что осознали: их забота оказалась недостаточной, когда его поместили в приют. Они любят его настолько, что когда Хитоши станет героем, они смогут и будут улыбаться без труда, с гордостью заявляя всем, что он их, — они просто обязаны будут это сделать. Потому что любовь между родителем и ребенком не имеет себе равных, и это факт, столь же очевидный, как-то, что людям нужен воздух, чтобы дышать. Хитоши — всего лишь сосуд для позора. Наступает внезапная тишина, парадоксально громкая, поскольку голос Ямады замирает, а Айзава замирает. Он действительно всегда всё портит. — Хитоши… — Он слышит, как голос Ямады срывается, и чувство вины пронизывает его тело, словно трещины. Хитоши готовится к выговору. Насмешка, неодобрительное цоканье языком, приказ не выставлять себя на посмешище и перестать вести себя как идиот. Слова подкрепляются легким шлепком по макушке, и выговор действует как положено, напоминая Хитоши, что он должен проявлять уважение, а его слова — это прямое оскорбление чужих чувств. Направить его на правильный путь, сказать, чтобы он перестал выделываться ради внимания, что всегда нужно почитать своих родителей. Рука сжимает его плечо, и тело Хитоши расслабляется в знак поражения. Голос Ямады напряжен, в нем слышится… что-то. — О, малыш, мы всегда будем рядом с тобой. Всегда. Всегда. Это не по сценарию. В голосе Ямады также нет ни капли упрека, и совершенно очевидно, что он не собирается переходить к сердечной лекции. Может, это сон? Дезориентация вполне соответствует ситуации. Хитоши охватывает внезапное головокружение, когда происходит резкое движение, и он несколько раз моргает, когда внезапно оказывается лицом к лицу с суровым Айзавой, сжимающим его за плечи. Из уст Хитоши вырывается что-то, опасно похожее на хныканье, и он чувствует, как глаза наполняются слезами. Айзава тверд в своем решении. — Я не могу и не буду говорить от имени твоих родителей. Если они решает восстановить отношения с тобой, то им нужно будет приложить усилия, чтобы заслужить твое прощение. Моргание. Моргание, моргание, моргание. Слово «прощение» подразумевает, что против него было совершено какое-то правонарушение, которое могло бы оправдать такое прощение. В дикой природе животные иногда избавляются от своих проблемных детенышей, зачастую пожирая их. Совершенно естественно, что инстинкт выживания родителя превосходит родительские чувства; существует множество случаев, когда родители-люди лишают своих детей жизни, и, по правде говоря, Хитоши повезло. К тому же, какова вообще может быть ценность его «прощения» (здесь следует использовать кавычки, сделанные пальцами)? Если бы у Хитоши была такая возможность, он бы так и сказал. Выразил бы это насмешливым недоверием, но в данный момент его гортань заменил бесполезный камень. Он тупо смотрит, пока его зрение не становится размытым. — Но я могу говорить за себя — и за Хизаши, так как могу заверить тебя, что он чувствует то же самое — так что я хочу, чтобы ты внимательно слушал, понял? Он разинул рот. Прежде чем осознал, что должен ответить. Он дрожаще кивает. — Если бы нам с Хизаши дали возможность оставить тебя — на неопределенный срок — ты бы переехал к нам. Так что… Определенно сон. И притом невероятно жестокий. Эти слова не имеют смысла. Они как будто затуманены, словно их видит сквозь мрак глубоких, тёмных, мутных вод, где вдали различимы лишь самые смутные очертания. Поэтому, вероятно, из-за этой неясности слова были неверно распознаны, неверно услышаны и затерялись, проходя по извилинам его ушного канала, а к моменту, когда дошли до его бесполезного мозга, уже полностью перепутались. Это момент, когда он не может пошевелиться и просто смотрит, прежде чем Хитоши поворачивает голову. Поворачиваясь, как будто его череп сидит на ржавом гвозде, он беспомощно смотрит на Ямаду. Он быстро дышит ртом, а горло сжимается в узел, и лицо неприятно влажное. Ямада, сквозь размытое зрение Хитоши, улыбается ему. Мужчина поднимает руку, чтобы провести костяшками пальцев по щеке Хитоши, смахнув то, что, должно быть, негигиеничное количество слез, заставляя подростка затаить дыхание. — Ты отлично впишешься, Тоши-чан, — начинает Ямада тихим голосом, в котором слышится весь груз мира. — Мы уже всё подготовили: у нас есть все твои вещи, на свободной спальне уже висит табличка с твоим именем, и, как недавно упомянул Шо, мы действительно живём гораздо ближе к школе. Это выгодно всем! Краткий смешок, который вырывается из груди Ямады, явно вызван инстинктом, попыткой внести в ситуацию немного легкости. Он проводит рукой по волосам Хитоши, заставляя мальчика задрожать, а затем нежно обхватывает его щеку ладонью, от чего мальчик хочет растаять, как снег летом. — Т-тебе бы это понравилось, Хитоши? Остаться с нами? Нескрываемая надежда, проступающая в словах мужчины, делает Ямаду совершенно неэлегантным. Ночь, выходные, неделя, бесконечность. Должно быть, произошла какая-то неудача с чьей-то способностью изменять время, потому что невозможно, чтобы столько потрясений произошло всего за один день. Как так получилось, что кажущийся домино-эффект от плача, как у младенца, привел к… к этому. В мире неадекватных фантазий и заблуждений беспомощные мысли о том, что (учитель английского и наставник может стать для него чем-то большим), вторгающиеся в его сознание, вполне могли бы иметь смысл; ведь они зародились из отчаяния в моменты слабости. Хитоши прекрасно понимает, что логическим следствием отсутствия родителей является… привязанность к ближайшему надежному взрослому. Потому что когда отступают отчаяние и гнев, заставляющие его подумывать о том, чтобы завязать петлю, остается эта боль, эта потребность. Образы его родителей размыты и утратили значение в его воображении, потому что проще и легче заменить их образами двух взрослых, которым он доверяет больше всего, тех, кто сейчас сидит по обе стороны от него, пока он переживает очередной изнурительный срыв, словно это чертов олимпийский вид спорта. Это даже не та причуда, которая провоцирует его. Он на протяжении дня настолько утопает в стыде, что может свободно признать это. Он наклоняется в талии, не вставая с места, и хватает себя за волосы так крепко, что по всей голове раздаётся острая боль, и он взрывается. Это годы накопившейся ерунды, давящей на его тело, словно перегруженный пластиковый пакет, который разрывается и выплескивает всё своё содержимое наружу. Достаточно сказать, что это очень неприглядно. Среди этого вихря Ямада умудрился прижать к себе Хитоши, как в UA. Грудь Хитоши сотрясается при каждом тяжелом вздохе, как будто каждый из них будет последним. Его хриплые рыдания сотрясают стены квартиры, и этот натиск бесконечен, словно потоп, прорвавший дамбу. Слова бурлят в его горле, прежде чем вырваться наружу, его кожа слишком мала для его тела, а циклон эмоций слишком велик, и бессвязный лепет просто вырывается из его губ. «Я-я не хочу быть п-плохим», потому что если бы он поступил в UA и стал Героем, у его родителей были бы все причины любить его. «Я х-хочу быть х-хорошим, я-я хочу о-остаться», потому что он хочет быть ребенком, которого стоит принять, сыном, которого стоит оставить, и… Это неправильно, он это знает, но источник, питавший его способность заботиться, полностью иссяк. Он хочет быть чьим-то сыном, но не тех, кто делит с ним кровь. Он — раб этого: Он не может ничего поделать с тем, чего жаждет его сердце. Они хотят, чтобы он остался, они хотят, чтобы он остался, они хотят, чтобы он… Его желудок — это корчащаяся куча червей в кипящем котле с грязью. Его рыдания переходят в гортанные хрипы, а во рту скапливается слюна. Оба взрослых говорят, или, по крайней мере, пытаются говорить; до Хитоши не доходит ни слова, он начинает булькать. Он судорожно сгибается, с силой зажмуривая глаза. — Мне пл-лохо, — хрипит он, чувствуя, как горячая горечь желчи поднимается к горлу. Как будто он произнес заклинание, вдруг на его коленях оказывается корзина для мусора. Ямада успокаивающе похлопывает его по спине (несмотря на то, что отвернулся и зажмурил глаза при одном лишь упоминании о «рвоте»), а Айзава держит Хитоши за плечо, чтобы удержать его. Вечерний кацудон сворачивается в его желудке в ощутимые комочки, кружась внутри него, словно буря. Он рыгает; давится при каждом вздохе и боится, что его ужин вырвется наружу, как из водопроводного крана. Он рыгает; острая кислота проникает в глубины горла, и он получает краткий предвкус того, на что похож вкус слова «злоба», когда жидкости из желудка поднимаются по пищеводу. Он рыгает; струйка слюны, стекающая по подбородку, — единственное, что попадает в корзину для мусора. Маленькие утешения. Его не рвет. Его полупереваренный ужин поднимается вверх и мельком видит внешний мир через «окно» рта, прежде чем спуститься обратно туда, где ему и место, оставляя за собой жгучую боль, пронзающую лабиринт кишечника. Хитоши издает глубокие вздохи, кашляет, хрипит, а затем утихает. Его дыхание прерывистое, через рот, перемежается жалким хлюпаньем, пока Ямада плетет утешительные слова в воздухе между ними («о, слава богу», — прошептал Ямада, глядя на пустую корзину для мусора, а его собственные руки дрожали). Тихо не назовешь, но по сравнению с какофонией предыдущего срыва здесь царит настоящий покой. Он глотает слюну, уныло уставившись на корзину для мусора, слабо сжимаемую на коленях. В ней лежит куча использованных салфеток — конечно же, лежит. — Простите, — бормочет Хитоши, всхлипывая, когда ему постепенно становится ясно, насколько липким и влажным кажется его лицо. Ямада поглаживает его по спине. — Мы не злимся на тебя. Не раздражены, не обеспокоены, ничуть не обижены на тебя, Хитоши. Мы заботимся о тебе. — Вот же черт. Хитоши автоматически закрывает глаза и пытается сосчитать вдохи, прежде чем снова начнётся нервный срыв. — Мы заботимся о тебе, Хитоши. Правда. — Он прав, знаешь, — протяжно говорит Айзава. — И он будет повторять это, пока это не дойдет до твоей тупой башки. Хитоши предпочел бы, чтобы ему проломили череп, чтобы он мог уснуть. Медленно и с большим усилием Хитоши откидывается назад, отстраняясь от корзины для мусора. Он поворачивает голову в сторону, чтобы посмотреть в общем направлении Айзавы. Зрительный контакт — слишком большая нагрузка в данный момент, а день был долгим, очень долгим. В ушах звенит тупой звон, и глубокое изнеможение опускается на тело Хитоши так же нежно, как внезапный оползень, сносящий целый город со всеми его жителями. Оба взрослых пристально наблюдают за ним, как будто Хитоши может разлететься по ветру. Или как будто его все еще может стошнить. Он открывает рот, не может произнести ни слова и закрывает. Он пробует еще раз: — Мне пора ложиться спать, — хрипло произносит Хитоши, словно его голосовые связки полностью сгорели дотла. Взрослые, возможно, обмениваются взглядами, возможно, даже пытаются что-то ему сказать — на самом деле, они определенно пытаются с ним поговорить, потому что Хитоши чувствует, как в фоновом режиме начинает распутываться причуда. Но Хитоши стал невосприимчивым к любым внешним раздражителям, так как его мозг очень быстро переходит в режим аварийного отключения. Его зрение плывет, как в калейдоскопе, пока кто-то другой управляет его телом. Моргание. Айзава убрал корзину для мусора с его колен. Моргание. Прохладная, внезапная свежесть, ласкающая его лицо, почти заставляет его подумать, что на коже скопился иней, но это Ямада, который мокрой салфеткой очищает ему лицо. Моргание. Его ведут, по одному взрослому с каждой стороны, пока он спотыкается на безжизненных ногах. Моргание. Кровать кажется очень, очень приятной. Он отключается за считанные секунды. *** Глухая тишина, наступившая после внезапного прекращения плача, давит своей тяжестью, словно густая снежная мгла, в которой Шота и Хизаши шагают по гостиной. Сашими, по-видимому, весьма довольная тем, что шум наконец утих, нарушает тишину тихим «мррр», устраиваясь на кошачьей лестнице. Шота останавливается, дойдя до кухни, и смотрит, как Хизаши угрюмо следует за ним. Его муж принимает это за приглашение и без церемоний уткнулся лицом в изгиб шеи Шоты. Хизаши наслаждается заслуженным ласканием, прежде чем заговорить. — Это было так, так утомительно, — бормочет Хизаши, прижимаясь к нему и опираясь на Шоту. Шота сочувственно похлопывает его по плечу. — Утомительно — это мягко сказано. — Ты же обожаешь нянчиться с детьми. — И у меня совсем разрядилась батарейка, Шота, я уже на последнем дыхании и готов просто рухнуть на пол, — жалуется Хизаши, отступая назад, вытаскивая стул из-за стола и опускаясь на него. — Если я устал, значит, Хитоши совсем выдохся. Может, даже умер. Я молюсь, чтобы это означало, что парень будет спать всю ночь без перебоев. Хизаши театрально вздыхает, и Шота поворачивается к стойке, чтобы приготовить им обоим заслуженную чашку кофе. Черного. Определенно, по несколько чашек. У Хизаши еще вечернее шоу на станции, а Шота все еще намеревается выйти на вечерний патруль. Обычно у Хизаши на эту ночь запланирован патруль вместе с ним на другом конце города, но это было до того, как Хитоши чуть не утопил всех троих в слезах. — Я загляну к нему перед уходом на патруль. — Шота отворачивается от кофеварки, в которую он насыпает кофейные зерна, и поднимает бровь, глядя на мужа, который пристально вглядывается в стол. — Ты в порядке? Хизаши замолкает, что редко бывает хорошим знаком. — Не думаю, что от этого можно оправиться, — медленно произносит он, что тоже редко бывает хорошим знаком, но вполне понятно в данном контексте; Шота вскользь задается вопросом, не стоит ли ему поискать, может ли чрезмерный плач действительно привести к летальному исходу. Он напевает под нос, включая кофеварку и доставая кружки с логотипом «Present Mic»; самую большую он оставляет себе. — Было ли вообще какое-то значение в том, чтобы притвориться, будто этого никогда не было? Не было бы большой разницы, даже если бы причуда прошла быстрее или если бы Хитоши не выложил все начистоту о своих родителях (Шота использует этот термин пренебрежительно); независимо от того, избавился ли парень от причуды к концу школьного дня, значение всего этого испытания все равно осталось бы. То, что Хитоши, бесспорно, привязан к ним обоим, вызывает у Хизаши «теплое и приятное чувство!!!» (цитата из одного из текстовых сообщений Хизаши), а у Шоты… неопределенные чувства, которые, возможно, относятся к той же категории, что и нежность. Согласитесь — причуда едва ли была нужна, чтобы в этом убедиться. Парень, возможно, очень искусен в том, чтобы сохранять бесстрастное лицо и столь же бесстрастный голос, но Хизаши и он не зря являются профессионалами; было легко заметить и зафиксировать, как глаза парня загораются, осанка расслабляется, а уголки рта слегка поднимаются в их присутствии. Причуда просто сделала этот факт неоспоримым, а также очень, очень заметным. Хизаши вздыхает и откидывается на спинку стула. Он говорит: «Я чуть не умер от страха, когда он начал рыдать прямо на уроке. Хотел выгнать всех остальных детей и спеть нашему маленькому Тоши колыбельную. Высокие ноты у него получаются, это точно. В любой другой ситуации я бы им гордился». Шота презрительно фыркает, наблюдая, как черная как смоль кофейная жидкость начинает капать. — Твоя пристрастность дает о себе знать. — О, потому что ты такой невинный, когда дело доходит до предвзятости, мистер «этот парень буквально мой протеже». Громкие слова для человека, который, когда Шота был еще полностью обмотан бинтами, притворялся, что с фальшивой невинностью громко размышляет о том, что Хитоши — идеальный кандидат для перевода на геройский курс, подробно описывая потенциал и упорство мальчика, а также «глубокое сострадание, скрытое под этими мешками под глазами», при этом пристально глядя на Шоту и помогая менять повязки мужу. — Родственные души, как ты так красноречиво выразился, — протяжно говорит Шота, наливая кофе, прежде чем подойти к столу и сесть напротив Хизаши. — Разве не в том заключается роль учителя. Раскрыть лучшее в ученике? Было бы нелогично позволить потенциалу этого парня пропасть зря. Это было бы плохой услугой тем будущим жизням, которые он спасет. — Ой, ты стал мягче, — воркует Хизаши, а потом выплевывает кофе, когда Шота пинает его под столом. Блондин бросает на него не слишком убедительный взгляд, прежде чем продолжить. — Теперь, когда мы оба пришли к выводу, что Хитоши, возможно, чуть-чуть больше, чем просто ученик для нас обоих, давай перейдем к делу: по сути, его нам подарили. Перед ним теперь стоит а именно его серьезная, внушающая уважение версия, которая смотрит на Шота поверх очков с едва заметной улыбкой на лице. Шота наслаждается горьким вкусом кофе и с удовлетворением вздыхает, когда он попадает ему в желудок. — Технически, только на неделю, — отшучивается он. Хизаши наклоняется вперед. — И как бы ты оценил, насколько Сугияма-сан был готов сбросить на нас одного из своих подопечных? Сугияма — директор приюта Хитоши и контактное лицо мальчика в чрезвычайных ситуациях — это худощавый, нервный мужчина с голубой кожей и особенностью, которая заставляет его парить, когда он задерживает дыхание. Шота хорошо познакомился с этой особенностью, когда тот взлетел к потолку своего кабинета в тот раз, когда Шота пришел в приют, чтобы обсудить обучение Хитоши, подумав, что Шота позвонил, чтобы сообщить, что Хитоши исключили из школы. Это привело мужчину в такую панику, что он перестал дышать. Шота применил «Стирание», даже не успев представиться. С самого начала Шота понимал, что этот человек доставит ему массу хлопот; Сугияма мог бесконечно и без остановки рассказывать о каждом ребенке, находящемся под его опекой, — об их увлечениях и характерах, — за исключением Хитоши, при одном только упоминании имени которого Сугияма начинал дергаться, словно испуганное животное. Мужчина заговорщицки шепнул Шоуте, что если бы Хитоши не поступил в UA, ребенок, скорее всего, оказался бы в исправительном центре для проблемной молодежи, так как он склонен злоупотреблять своей способностью для злонамеренных поступков, как растущий преступник, которым он и является. Когда Шота спросил, оказалось, что последний случай использования Хитоши своей способности для чего-либо, что можно было бы истолковать как злонамеренное, был в последнем приюте, куда его поместили, когда ему было двенадцать. Но Сугияма ясно дал понять, что он принял решение по этому вопросу: Хитоши неизбежно станет опасным. И что он, как основной опекун Хитоши, делает то, что необходимо для безопасности подростка и всех окружающих, чтобы держать парня на коротком поводке и всегда знать, где он находится, чтобы он не сбежал и не примкнул к банде. На школьном пиджаке парня установлено устройство слежения, а его историю поисковых запросов в Интернете регулярно проверяют, с гордостью заявил Сугияма-сан. А Шота причесался и надел костюм для встречи. Зря потраченные усилия. Именно тот факт, что у Шоты есть «Стирание» — именно это — убедил Сугияму не только дать ему разрешение тренировать Хитоши после уроков, но и принять Хитоши на неделю. Шота чувствует, как на его лице появляется недружелюбная и лишенная юмора ухмылка. *** Все начинается с того, что Хизаши щелкает пальцами и объявляет: «Ладно. Потенциальные риски, начинаем». Речь идет о следующем: когда (ведь теперь это действительно вопрос «когда», а не теоретическая гипотеза) Шота и Хизаши возьмут Хитоши под свою опеку, с какими препятствиями им придется столкнуться. Разговор складывается, как лоскутное одеяло, начиная с самого очевидного: родители мальчика и тот факт, что если они решат вернуть опеку, сотрудники социальной службы встанут на их сторону, независимо от того, в интересах ли это мальчика или нет. Висящий над головой нож, который может упасть в любой момент, и к этому добавляется тот факт, что его родители также имеют право забрать Хитоши из UA, если они того пожелают, поскольку семья шинсо — насколько известно Шоте и Хизаши — не проживает в этой префектуре. Это вполне обоснованный страх, но он смягчается тем фактом, что родители мальчика, по-видимому, довольны тем, что делают вид, будто их собственного сына не существует. Можно с уверенностью предположить, что ни мать, ни отец не обменивались с Хитоши ни единым словом в течение раздражающе долгого периода времени. Это открывает отдельную банку с червями, которую предстоит перебирать, а именно — вопрос о порядке посещений, что вызывает еще большую кучу извивающихся червей, а именно — вопрос о воссоединении семьи. Объективно, да, то, что родители мальчика восстанавливают контакт и прилагают усилия, — это хорошо. Желательным результатом было бы возвращение Хитоши к родителям, как полагает любое социальное ведомство на планете, но ключевая фраза здесь — «прилагать усилия», и оба учителя будут продолжать настаивать на этом. Если семья Синсо обратится — через надлежащие каналы и не пытаясь принудить Хитоши за их спиной — Шота и Хизаши что-нибудь устроят. Если Хитоши попросит об этом или каким-либо иным образом продемонстрирует, что посещения полезны, Шота и Хизаши что-нибудь устроят. Если в этом нет необходимости — значит, нет необходимости. (Если посещения будут организованы, но произойдет много отмен, Хизаши вызвался лично оказать на них «мягкое убеждение».) Обсуждение переходит к внутренним вопросам, и Хитоши сам по себе представляет собой проблему: какие чувства вины всплывут на поверхность, когда он сменит дом. Мысли о том, что его присутствие — это вторжение, что он не заслуживает этого, что он — обуза, что все другие дети, находящиеся на попечении, должны получить шанс, прежде чем его даже рассмотрят. Что станет с теми бездомными котами, которых он кормит и фотографии которых он иногда присылает Шоуте. Ни один из взрослых не питает иллюзий, что переход пройдет гладко. Хитоши, особенно в первые дни, недели, месяцы, год или годы, будет нуждаться в постоянном потоке утешений, чтобы исправить ошибки юности и дать ему понять без всяких сомнений, что он здесь свой. Что оба взрослых заботятся о нем. Безусловно. Это будет тяжелая борьба, но, по крайней мере, тогда Хитоши сможет контролировать свои эмоции и нормально общаться, не рыдая. Надеюсь. Между прочим, «Разговор» (с большой буквы «Р», как подчеркнул Хизаши) состоится как можно скорее, когда все будет позади, и мальчик сядет, чтобы ему объяснили, как жизнь всех троих изменится навсегда, вместе. Принятый план, учитывая все обстоятельства, относительно прост: апеллировать к страхам Сугиямы и объяснить в мельчайших, мучительных подробностях, что под пристальным присмотром двух про Хитоши никогда не сможет скатиться к низости и злодейству. Вопрос о расширении их лицензий на опекунство не будет решен до окончания отведенной недели, поэтому мальчик на это время станет подопечным UA, а Шота и Хизаши будут назначены временными опекунами, пока не будут оформлены все необходимые документы, разрешающие официальную передачу опеки им, и тогда, наконец, официально… …Хитоши вернется домой. *** (Тема детей — не та, о которой они часто говорят, но она всегда присутствует: в пустой гостевой спальне, в тишине выходных, когда они сидят за кухонным столом и лелеют боль от ощущения чего-то утраченного, в том факте, что они давно решили, что хотят сначала пойти на «усыновление», а уже потом — на суррогатное материнство. И работа героя, и обязанности учителя сделали их жизнь практически неподходящей для воспитания детей. Ни один из них особо не верит в идею судьбы, но Хитоши мог заставить любого из них остановиться и задаться вопросом, написано ли судьба на звездах. Об этом никогда не говорилось вслух, но всякий раз, когда кто-то из них решал затронуть дилемму о детях — дилемму, которая стала возникать все чаще после того, как Шота стал наставником мальчика, — подтекст был достаточно громким. Имя Хитоши никогда не произносилось вслух, но у аморфной, расплывчатой идеи о (их) ребенке было лицо и конкретный оттенок лавандовых волос. Принять ребенка под свою крышу — это было чем-то, что должно было существовать только в гипотетических сценариях, которые ощущались как граничащие с трауром. Возможно, со временем они поступили бы правильно, в нужный момент, вместо того, чтобы все подавленные родительские инстинкты вырвались наружу сразу, в одночасье. Ни один из них до конца не осознал, что это происходит. Происходит по-настоящему и неоспоримо, и обоим нужно, чтобы другой дал им пощечину, чтобы убедиться, что они не спят.) *** В конце концов, они оба допили по второй чашке кофе. Они уже не сидели за кухонным столом, а стояли, обняв друг друга, — в прямом и переносном смысле — как единый фронт. Моти терся об ногу Шоты, пока оба героя держались друг за друга, пока их сердцебиения не синхронизировались. Хизаши отстраняется от места, где он уткнулся лицом в шею Шоты, обхватив талию стирающего героя руками. Он дарит Шоте выражение лица, которое тот мгновенно запечатлевает в памяти, сохраняя его наряду со всеми другими отвратительно сентиментальными выражениями, которые Хизаши дарит только своему мужу, прежде чем вытащить руки наружу, чтобы вместо этого обхватить лицо Шоты. «Солнышко», размышляет Шота про себя. «Мое маленькое солнышко», как поется в песне, и у Хизаши, наверное, есть гипнотическая причуда, ведь он убаюкивает Шоту в глубокое состояние спокойствия всего лишь небольшой, нежной улыбкой. Шота чувствует, как это выражение отражается на его собственном лице. Так что, конечно, Шота ждет поцелуя. Логично. Вместо этого улыбка Хизаши становится широкой и зубастой. — Ты знал, что Тодороки думает, что Хитоши — наш биологический сын и что мы были родителями-подростками? Думаю, он убедил в этом весь 1-А. Это действительно талант — способность его мужа заставлять Шоту либо хотеть поцеловать его до потери дыхания, либо задушить. Шота бросает на него недовольный взгляд. Улыбка Хизаши только становится шире, и он продолжает: «И что это ты его родил…?» Быстрый удар по затылку с блаженным удовольствием прерывает бессмысленную болтовню Хизаши, но лишь на мгновение. Мужчина быстро приходит в себя и хихикает, пока Шота отходит, чтобы собрать их пустые кружки и отнести их в раковину. — Конечно, мы все видим семейное сходство… — Еще одно слово — и я продам твой дурацкий саксофон. *** Звук щелкающей открывающейся двери вырывает Хитоши из оцепенения и заставляет его внезапно осознать, где он находится, лежа в спутанных простынях. Он автоматически напрягается, адреналин разливается по всему телу, а разум быстро перечисляет всё, что не так, и его паника нарастает по мере того, как список становится всё длиннее и длиннее. Это не его кровать, не его комната, никого из ребят, с которыми он живет, здесь нет, это не дом, где, кто… Он лежал на животе и даже не осознает, когда приподнимается, наполовину вылезая из постели, с готовым на языке оскорблением в адрес… вторгшегося, похитителя, кого бы это ни было, чьей-то мать, чтобы вызвать реакцию и использовать свою способность. (Черт. Один из его соседей по комнате даже пошутил, что Хитоши — «идеальный кандидат для похищения», после того как посмотрел Спортивный фестиваль. Запиши это в бинго-карточку «ерунда, которая случается только с Хитоши». Типично.) В дверном проеме мелькнула фигура, и из-за тёмной одежды было трудно разобрать, где её очертания начинаются и заканчиваются в окружающих тенях. Глаза Хитоши быстро привыкли к темноте, и он узнал длинные, растрепанные тёмные волосы, огромный белый шарф, комбинезон, моргнул, подождал, моргнул, это звучит ужасно знакомо, на самом деле — — Спокойно. Это всего лишь я. Голос Айзавы проникает сквозь слепую панику Хитоши, сменившуюся растерянностью, а затем узнаванием, как нож сквозь масло. — Не хотел тебя напугать. Мужчина даже поднял руку в умиротворяющем жесте, словно Хитоши — испуганная лошадь. Хитоши тупо уставился на него, и в конце концов его руки подкосились, лицо уперлось в подушки, и он вновь ощутил милость простыней, когда все неуместное напряжение вытекло наружу, как воздух из сдувающегося шарика. Он презрительно фыркнул в сторону мужчины. Моргнув, он сдержал внезапный, но, к сожалению, знакомый приступ слез, навернувшихся на глаза. «Т-ты меня не напугал». Хитоши бормочет очень убедительно, пока стук его все еще слишком быстро бьющегося сердца вибрирует в его венах. Его мозг, приходя в себя после резкого поворота событий, вяло начинает складывать воедино воспоминания. В частности, о том, почему он здесь: глупая неудача с квирком, плач, Айзава и Ямада, еще плач, слишком много плача, то, как его затащили в их квартиру, плач, плач, плач. Одно только воспоминание об этих срывах — словно валун, лежащий на его спине и давящий его. Он морщит нос от отвращения, и, к счастью, Айзава продолжает, прежде чем мозг Хитоши успевает замучить его подробностями последних двадцати четырех часов и связанными с ними страданиями. «Просто заглянул проверить», — мягко говорит учитель. «Я отправляюсь на дежурство, а потом пойду в школу. Хизаши дома и останется с тобой, потому что ни ты, ни он сегодня в школу не пойдете. Ложись спать». Легко ему говорить, — с презрительным фырканьем думает Хитоши: этот человек засыпает по команде, а подростку, наверняка, придется лежать без сна, бессмысленно ворочаясь. Как будто прочитав его мысли, Айзава продолжает: «А если не можешь заснуть, просто лежи в постели и дай отдых глазам». Мужчина поворачивается, чтобы уйти, дав этот совершенно бесполезный совет, но на полпути останавливается и снова обращается к Хитоши, на этот раз подчеркнув свои слова, указав пальцем в сторону подростка. «Это значит, что нельзя играть с телефоном, даже если тебе скучно. Это вредно для глаз». Как будто это возможно. Интернет-форумы, которые он иногда просматривает — темы, посвященные исключительно кошкам, случайные страницы с мемами и, кашель, может быть, фан-страница «Eraserhead», кашель — в любом случае, скорее всего, будут слишком тихими в это время ночи/утра. И не то чтобы у него был кто-то, кому можно было бы написать: его контакты пусты, за исключением самых необходимых, таких как номер дома и групповой чат по общеобразовательным предметам, который используется для координации школьных заданий и в который его заставили вступить лишь слегка. Айзава — буквально единственный, кому он регулярно пишет. Это… наверное, в некотором смысле жалко, но нет смысла зацикливаться на этом. Хитоши закатывает глаза, отворачивается лицом к стене и ещё плотнее укутывается в простыни. «Как скажешь, старик». Он слышит, как Айзава выдыхает воздух и тихонько хихикает. «Малыш». Хитоши ждет, что защелка двери закроется, но ворчание Айзавы означает, что что-то изменилось, а новый вес, опустившийся на край кровати, указывает на то, что новый гость быстро проскользнул между ног взрослого, чтобы устроиться поудобнее. Подняв голову, Хитоши смотрит на комок шерсти, свернувшегося у его ног, весь спутанный, как скомканное полотенце. «Хм», — говорит Айзава. «Обычно она спит только с Хизаши или со мной и не дружит с гостями». Пожимает плечами. «Поздравляю, у тебя есть благословение Ведьмы. Не относись к этой привилегии легкомысленно». Мужчина уходит, приоткрыв дверь для новой соседки Хитоши по постели. Мальчик наблюдает за совершенно древней на вид кошкой, которая больше похожа на куклу из «Маппет-шоу», чем на кошку, пока она умывается, и ему вполне по душе оставаться наблюдателем до самого восхода солнца. *** Любое подобие отдыха разбивается на череду микро-дремот, которые, безусловно, никогда не переходят в фазу быстрого сна, и Хитоши сдаётся привычной рутине — бездумно уставившись в потолок, на стены или, что стало новым дополнением, на мирно спящую кошку, которой он, безусловно, не завидует. Отсутствие какого-либо надёжного бессознательного состояния означает, что слишком легко зацикливаться, а затем погружаться в спираль размышлений обо всём на свете. Доказательства были очень явными, что-то, что было ему очень наглядно продемонстрировано на протяжении последних двадцати четырех часов, так что можно сказать, что на данный момент это не вызывает никаких сомнений. Что Айдзава и Ямада хотят его. Делиться своим домом, делиться едой, делиться временем, делиться кошками — и все это делается добровольно, потому что это то, чего оба взрослых действительно, однозначно хотят. Несмотря на то, что это — Хитоши, с которым они хотят делить свою жизнь. Проблемный подросток, всегда балансирующий на грани с отклонением от нормы. Это не может быть реальностью. Это вполне реально. Это не может быть реальностью, но Айзава сказал, что они хотят, чтобы он остался, Ямада сказала, что они оба заботятся о нем, они оба обнимали его и заставляли, заставляют Хитоши чувствовать себя в полной безопасности. Как после этого всё может вернуться к нормальной жизни? Это непрерывная мантра, которая повторяется в его голове, бесконечно эхом отскакивая от стенок черепа и от которой совершенно невозможно уйти; они хотят его. Они хотят его? Они хотят его. Это не сон. Как это может быть не сон? Это реальность. Неяркие розовые оттенки окрашивают небо, когда солнце пробивается из-за горизонта, и это достаточно весомый повод для Хитоши, чтобы поднять свою ленивую задницу. Мысли Хитоши проясняются, когда он встает и аккуратно застилает кровать, стараясь не потревожить Хага (который изящно скрутился так, как это умеют только кошки, и выглядит скорее как труп, чем как спящая кошка), а затем направляется к шкафу и на автомате достает школьную форму. Осознав свою ошибку только после того, как застегнул рубашку, Хитоши быстро сбрасывает форму и надевает джинсы и полосатую рубашку с длинными рукавами. Носки с кошачьим принтом смотрят на него, когда он опускает взгляд на свои обутые ноги, сидя на кровати, сгорбившись и сжимая штанины на бедрах. У него неприятно покалывает кожу; солнце продолжает неторопливо подниматься в небо, а он просто сидит здесь, как какой-то бесполезный мешок с мясом, воняющий на всю квартиру. Зуд охватывает его тело, подталкивая его пойти на кухню и приготовить завтрак, как положено, но буквальная преграда останавливает его, прежде чем он успевает даже начать: дверь. Дверь не совсем закрыта. Но и не открыта тоже — за ночь она практически задвинулась сама собой, хотя Айзава оставил её приоткрытой. Защелка не защелкнута, но щели нет, и поэтому, чтобы открыть дверь, её нужно сдвинуть, и в этом-то и заключается вся проблема. Ведь входить в комнаты с закрытыми дверями — невежливо, а выходить из комнаты, в которой его заперли, — непослушно. Обычно такая вещь не вызывала бы у него нервного щекотания под кожей, да и он не всегда следовал этому правилу, но поскольку он сейчас живет под крышей Айзавы и Ямады и ему постоянно повторяют, что они о нем заботятся… Ну, что ж. Самое забавное, что он действительно хочет вести себя хорошо. Просто было бы бесконечно проще это делать, если бы он знал правила. Он предполагает, что, если Айзава и Ямада сдержат слово и не скажут «просто шутили!», то объяснение того, каковы правила под их крышей, состоится сегодня. Что облегчает ситуацию, потому что пытаться прожить… неделю (слово «бесконечно» вдруг стало очень тяжелым) без знания конкретных требований к нему — это кошмарный сценарий. Несмотря на «проблемы с авторитетом», которые, как Хитоши с относительной уверенностью предполагает, занесены в его личное дело, подростку на самом деле нравится знать правила и связанные с ними дисциплинарные меры, которые будут приняты, если он наломает дров, какими бы надоедливыми они ни были. Так что ему не нужно гадать и действовать исключительно на основе предположений относительно того, каков нынешний стандарт поведения. Ему просто нужно знать. А потом он может спокойно обойти эти правила, когда ему это нужно. Они учителя, так что: в классе ученику нужно разрешение, чтобы выйти, и он будет исходить из того же в данный момент, если не будет сказано иначе. Ямада, вероятно, еще спит. Он измотан, потому что вчерашний день был мучительным для всех участников, и поэтому он не хочет, чтобы подросток бродил по его квартире, бродил по кухне и придумывал какие-то жалкие оправдания для завтрака. Особенно учитывая, что все, что может приготовить Хитоши, Ямада определенно превзойдет в десять раз. Итак. Хитоши может подождать. Все в порядке. У него есть кошка, которая составит ему компанию. Они. Хотят его. А Хитоши может вести себя хорошо, и окно — расположенное на третьем этаже — не манит его к прыжку, даже несмотря на риск сломать ноги. Отчаянная попытка избежать неизбежного, которое нависает над ним, словно лев, готовый напасть. Окно — это путь к спасению, который постепенно становится всё более и более привлекательным. (Это неоспоримо, и это то, перед чем Хитоши поддается трусости: хотя Айзава и Ямада, возможно, и хотят его — у этого есть срок годности. Если настоящие родители Хитоши не смогли его вынести, то какие шансы у Айзавы и Ямады?) Он сидит. И ждет. Он улавливает звук шагов, и его сердце начинает биться чаще, даже когда они проходят мимо комнаты. Слабые звуки из кухни, где кто-то что-то перебирает, обретают очертания. Погруженный в свои вихрящиеся, душные мысли, Хитоши едва не упускает из виду, что из его глаз на самом деле не текут слезы. Затем мысль приходит спонтанно: Айзава и Ямада были бы хорошими родителями. Углы его глаз теперь увлажнены. Он выдохнул, дрожа. Как по сигналу, раздался легкий стук в дверь, от которого по телу Хитоши пробежал шок. — Хитоши? Ты не спишь, дорогой? Дорогой, он никогда к этому не привыкнет. — Голос Ямады звучит сдержанно и мягко, и, что самое странное, он говорит через дверь, хотя сам не открыл её. Хитоши прочищает горло. «Да, я проснулся». Его глаза затуманиваются, но голос, к счастью, звучит твердо, почти нормально. Но стоит ли ему теперь обращаться к нему «сэр»? «Ямада», — добавляет он в качестве приветствия, потому что это самый безопасный вариант. — Могу я войти? Хитоши чувствует, как его брови сходятся в морщинку, и он уставился на дверь, которая остается неподвижной. Через мгновение он говорит: «Это твой дом». Квартира. Неважно. «Я знаю, мой маленький слушатель». Ямада тихонько хихикает. «Но я предпочел бы не вторгаться в твое пространство, если только это не обязательно. Если ты хочешь побыть один еще немного, ничего страшного, у тебя ведь выходной. Завтрак почти готов, мы отправляемся на север и посетим место рождения того, чему я учу, с полноценным английским завтраком с беконом, сосисками, яйцами, грибами, запеченными бобами и тостами! Дадим твоим вкусовым рецепторам небольшой отпуск в экзотическом месте, как тебе такая идея?» Чёрт, ладно. С самого утра столько слов. Он моргнул, глядя на дверь, которая по какой-то причине всё ещё была закрыта. Похоже, это будет сытный завтрак, гораздо сытнее, чем онигири, которые он обычно ест по утрам, так что вполне логично, что Ямада держит дверь закрытой, чтобы Хитоши не отвлекал его. «Звучит неплохо», — честно говорит Хитоши. Но это слишком скудно, поэтому он пробует еще раз. «Э-э, очень вкусно. Спасибо за еду, Ямада. Я помою посуду». Фырканье. «Ну, если ты действительно хочешь, то я не буду отказываться от твоей доброты, но это действительно не нужно». За дверью что-то шевельнулось, и Ямада отступил. «Я оставлю тебя в покое. Будь внизу через десять минут». Дело в том, что… Хитоши не знает, как попросить. Слова, конечно, простые: «Могу я выйти?» или, что более уместно, потому что людям не нравится, когда он задает вопросы: «Я хочу выйти из комнаты, пожалуйста». Но они застряли у него в горле, поэтому он вместо этого решает: «Я могу помочь с завтраком». Потому что они хотят, чтобы он был рядом, и он может пригодиться. — Тогда спускайся, мой маленький помощник!» — весело говорит Ямада. — О, и Хитоши? — Да? — Тебе не нужно спрашивать разрешения, чтобы выйти из своей комнаты. Ты можешь свободно ходить по квартире, когда захочешь». Ну, так-то проще. Вчера Айдзава действительно странно на него посмотрел, когда сказал: «Ты же знаешь, где туалет. Не нужно спрашивать каждый раз, когда хочешь туда сходить». Хитоши думает, что ему стоило бы понять это из контекста, но плакать — это утомительно, так что… Хитоши просто моргает, глядя на дверь, пока шаги Ямады удаляются. *** Это неправда, это правда, это невозможно, это совершенно точно так. Это сюрреалистично, вот что это такое. Вся эта история про то, что «это буквальное определение фразы «слишком хорошо, чтобы быть правдой», а значит, это должно быть сложный и яркий сон, поэтому он, наверное, в коме», по-прежнему остается весомой теорией. Но — конечно, это жадно и бессмысленно — Хитоши с удивлением осознает, что не хочет, чтобы это заканчивалось. Если он живет ложной жизнью в коме, то ни в коем случае не будите его. Путь к кухне был почти зловещим из-за того, сколько напряжения было в его теле, как будто он подсознательно ожидал нападения в конце коридора вместо того, чтобы почувствовать аппетитный аромат бекона, разносившийся по воздуху и заставлявший его слюнные железы работать. Он шел неловко, словно его тело было слишком большим и в любой момент могло что-нибудь опрокинуть, и, увидев Ямаду, он автоматически начал быстро моргать, сдерживая нахлынувшие слезы. Ямада тепло улыбнулся ему. — Квирк все еще досаждает тебе, да? Хитоши вытер глаза. — Не так сильно, как раньше. Это правда. Слёзы не потекли, и голос не дрогнул. Запас салфеток Айзавы и Ямады доживёт до следующего дня. Это был, как описал Ямада, очень сытный завтрак. Как обычно, Хитоши старался не выделяться. И ему это в основном удавалось, поскольку Ямада взял на себя роль ведущего и болтал о том, как он побывал в Англии, а точнее в Лондоне, на конференции «Hero», посвященной особенностям голосового восприятия, куда его пригласили. Ямада естественно и непринужденно вел беседу, рассказывая о достопримечательностях Лондона и о том, что его дважды принимали за американца (Хитоши выразил ему свои искренние соболезнования), прежде чем перейти к (по правде говоря, одностороннему) разговору о знаменитой британской поп-культуре, в частности о Шерлоке Холмсе эпохи до появления особенностей. Затем разговор перешел к тому, что любимый жанр Ямады — детективы; этот человек ведет записи, как в настоящем дневнике, когда следит за сюжетом любого детективного романа, который читает, или фильма, который смотрит. Это имеет смысл, подумал Хитоши. У Present Mic буквально была мини-серия манги, в которой он раскрывал (подходящие для детей) загадки всех видов. На самом деле это было похоже на белый шум. Не в том смысле, что Хитоши намеренно игнорировал этого человека — скорее наоборот, даже если он и не мог понять, о чем тот говорил, в половине случаев, — а скорее в том, что голос этого человека успокаивал неуместное беспокойство, которое испытывал Хитоши. Легкое спокойствие, словно ветер, мягко проносящийся сквозь деревья, и завтрак прошел приятно, несмотря на слезы на глазах. (Ямада, конечно же, прирожденный мастер слова, когда он не находится на грани слёз и не задыхается от небольших, полных надежды слов, спрашивая, не хочет ли Хитоши остаться. Хитоши, безусловно, уже не думает об этом.) Хитоши даже помыл посуду. Настоял на этом, потому что Ямада приготовил завтрак, а Хитоши не был неблагодарным, и учитель английского согласился, словно подписывая договор о капитуляции. У Ямады, должно быть, есть какая-то второстепенная особенность, благодаря которой он излучает чувство спокойствия, потому что день, который последовал за этим, был почти отвратительно безмятежным. Не считая того, что Хитоши — неуклюжий идиот, практически не имеющий представления, чем себе заняться — дом Айзавы и Ямады одновременно и минное поле, и убежище — обязательный выходной прошел так, будто он был на спокойной пешей прогулке по ровным и широким тропам; Хитоши все еще спотыкается о собственные ноги, но в остальном это вполне выполнимый поход и отличный живописный маршрут. (Вчерашний день прикован к нему за лодыжку и тяготит как гора, а кандалы с каждым его движением скручивают плоть, обнажая кости. Ямада пока не поднимает эту тему, но Хитоши знает, что ему следует следить за часами и отсчитывать секунды.) Запереться в своей комнате — своей комнате, потому что так сказали и Айзава, и Ямада, хотя сама эта мысль по-прежнему казалась ему чуждой — и чахнуть там или вылезти в окно было, конечно, всегда очень заманчивым решением. Но в итоге он кружил вокруг Ямады в гостиной (из-за своей особенности) и, что еще важнее, вокруг кошек. Моти и Сашими, во всяком случае, Хаг просто таинственно исчезла в неизвестном направлении. План дня был наполнен общением с кошками, бессмысленным пролистыванием телефона — групповой чат общеобразовательных предметов коллективно пожелал ему выздоровления от его загадочной болезни, заверив, что есть назначенный ученик, который будет делать для него записи — и бессмысленным отбрасыванием телефона в сторону при ощущении, что глаза наполняются слезами. Пропустить школьный день — это никогда не идеально, но особенно в сочетании с тем, что он сбежал после того, как разрыдался в классе, а теперь Ямада тоже берет выходной, и он знает, что одноклассники сопоставят эти события. Он может только представить себе, как закрутятся слухи. У него уже заранее мурашки по коже, как будто он погружен в кучу мучных червей, при мысли о тех пристальных взглядах, которые на него будут устремлены в понедельник. Он уже совершил социальное самоубийство, продемонстрировав перед публикой, как громко он умеет плакать, но, возможно, быть воспринятым как какой-то огромный, несчастный ребенок — это чуть лучше, чем титул «будущего злодея». Поразмыслив, Хитоши приходит к выводу, что немалая часть его одноклассников даже не поверит ему, когда он скажет, что всё это произошло из-за способности. Особенности, которая просто выбила его эмоции из ритма, потому что им не нужно знать подробностей. Фу, Мидория наверняка много бы об этом сказал, будучи тем странным аналитиком особенностей, каким он является, потому что он точно загнет Хитоши в угол, как только в следующий раз уловит его запах, словно гончая. Тогда решено: в следующий раз, когда Мидория к нему подойдет, Хитоши сядет с карликом и его маленькой компанией, потому что принятие предложения настолько сбивает с толку Брокколи-Голову, что он забудет, как Хитоши вообще плакал. Безошибочный план. Он не собирается заводить друзей, просто — обходить любое любопытство. А иметь одного-двух союзников (не друзей, это стратегия) на случай перевода в класс Героев — просто логично. Всхлип. Моргание, сдерживание слез. Мост, который сожжет, когда до него дойдет. *** — Хитоши, посмотри на меня на секунду, ладно? Он сонно моргнул, глядя на блондина, и поднял голову от Сашими, которую он тщательно гладил, делая движения руками, максимально приятные для кошки, которая уютно устроилась у него на коленях. Ямада пристально смотрит на него, сидя напротив подростка. Мужчина прищурился, как будто что-то обдумывает. У Хитоши создается явное впечатление, что его рассматривают под микроскопом. Хитоши поднимает бровь, реагируя на это спонтанное соревнование по взглядам. — У меня что-то на лице? — спрашивает он. Губы Ямады растягиваются в широкую, зубастую улыбку, и мужчина откидывается на спинку кресла. — Скорее чего-то на твоем лице больше нет. Мгновение. Его зрение подозрительно четкое. Образ Ямады не искажен и не двойной, а в горле Хитоши нет неприятного сдавливания, и нос не заложен. Голова кажется полностью на месте. Он действительно может нормально дышать. Хитоши откидывает голову на спинку кресла и поднимает руки, чтобы провести ими по лицу (сухому! Без слез!). Вздох облегчения пронзил его тело, словно землетрясение. — Если я когда-нибудь снова заплачу, — говорит Хитоши идеальным, чудесным монотонным голосом, без малейшего срыва, — я хочу, чтобы ты избавил меня от страданий. Ямада усмехается, и Хитоши обнаруживает, что подражает ему. *** После ряда тщательных проверок — Ямада похлопал Хитоши по плечу, Хитоши поиграл с кошками — было с уверенностью установлено, что эта причуда наконец исчезла. Её больше нет. Глазные яблоки Хитоши уже никогда не будут прежними, но его лицо сухое, такое чудесно сухое. Заслуженной наградой стали рисовые крекеры сенбей и чай, которыми они наслаждались вместе в гостиной, а Моти отважно пытался утащить несколько крошек. И, конечно же, именно во время этой передышки Ямада счел нужным, по сути, ласково подвергнуть его пытке водой. «Хитоши, просто чтобы ты был в курсе и это не стало для тебя неожиданностью», — медленно начинает мужчина, поставив чашку с чаем и предвещая Хитоши его гибель. Ямада сжимает ладони и опирается локтями на колени, продолжая: «Когда Шота вернется домой, мы все сядем и проведем тот серьезный разговор, о котором я упоминал вчера». Пауза. « Если ты это помнишь. Ты много плакал, когда я это сказал. Мы просто обсудим, ну, всё». Ямада поворачивает запястье, чтобы обозначить «всё». «Ты не в беде, не о чем беспокоиться. Нам просто нужно поговорить о том, что ты останешься с нами, ладно? Ты понимаешь?» «Не о чем беспокоиться» — не очень убедительная ложь. Хитоши, не теряя ни секунды, делает долгий, неторопливый глоток чая, не отрывая взгляда от сидящего напротив него мужчины. Ямада не сбивается с толку. — Не знаю, о чем ты говоришь, Ямада, — говорит Хитоши, поставив чашку на колени, обхватив её ладонями и наслаждаясь исходящим от неё теплом. — Я не плакал. Я вчера вообще не плакал. — Конечно. Ты просто очень усердно увлажнял глаза, — фыркает Ямада. Его черты лица смягчаются, если такое вообще возможно. При таком темпе этот человек скоро превратится в подушку. — Я знаю, что перемены могут быть очень страшными. Но это хорошая перемена, для всех нас, но особенно для тебя. Все будет хорошо, Тоши-чан. «Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить». Хитоши пожимает плечами. Он — воплощение безразличия: его лицо искусно лишено каких-либо эмоций, а глаза имеют свой обычный безжизненный вид. О его апатии свидетельствует лишь учащенное сердцебиение, отзывающееся эхом в ушах. — Как скажешь. *** Это словно путь сквозь густой туман, при этом приходится держаться на скользкой, обледенелой дороге, пролегающей у самого края обрыва, спускающегося в бездну, наполненную невообразимыми ужасами, которые с удовольствием разорвали бы его на мелкие кусочки, ожидая неизбежного возвращения Айзавы. Он немного нервничает. Единственный раз, когда он нервничал при мысли об Айзаве, был тогда, когда он ждал в спортзале своей первой тренировки с этим человеком. Но даже тогда это не вызвало в его теле такого волнения, чтобы заставить его беспокойно подергивать ногой, как он делает сейчас, растянувшись на диване и пристально наблюдая, как Сашими купается на кошачьем дереве. Ямада сидит напротив него и занимается бумажной работой, потому что, как он уже понял, жизнь учителя подчиняется бумажной работе. Обратный отсчет наконец заканчивается, и входная дверь открывается. Айзава входит в простом сером свитере с круглым вырезом и — что удивительно — в ярко-розовых спортивных штанах. Хитоши задается вопросом, выбирает ли Айдзава такие кричащие цвета специально, чтобы у Ямады появились седые волосы, или он просто настолько не заботится о своем внешнем виде. Вероятно, это сочетание того и другого, — думает Хитоши, наблюдая, как мужчина надевает свои пушистые зеленые тапочки после того, как убрал спортивную сумку со своим снаряжением Героя. Хитоши автоматически выпрямился на стуле, едва услышав, как зашевелилась дверная ручка, и сел, скрестив ноги и сложив руки на коленях. Он наблюдает, как Ямада встает со стула, чтобы поприветствовать мужа целомудренным поцелуем, а затем берет из рук Айзавы шуршащий полиэтиленовый пакет — удон с говядиной на вынос — и блондин направляется в кухню. Айдзава шагает вперед, его шаги медленные, он тянет тяжелой рукой по лицу, вероятно, чтобы стереть с него раздражение от школьного дня, и тогда их взгляды встречаются. Они смотрят друг на друга. Больше ничего не происходит. — Ну, посмотри-ка на это. — На губах Айзавы расцветает улыбка. — Рождество наступило раньше. Хитоши закатывает глаза, пытаясь сдержать желание подпрыгивать ногой, теребить пальцы, потирать затылок или вырывать себе волосы, пока он бежит в свою комнату, чтобы спрятаться под кроватью. В конце концов, он решает сидеть неподвижно, как статуя, с напряженными конечностями. Айзава наклоняет голову в сторону кухни, где Ямада перебирает еду на вынос. — Хочешь сначала поесть, а потом поговорить, или поговорить сейчас, а потом поесть? У него сейчас желудок перевернулся наизнанку и буквально рассыпается на пепел. — Думаю, если я сейчас что-нибудь съем, меня стошнит. Ямада тут же прекращает расставлять еду на столе и, отложив тарелки в сторону, быстро меняет курс. Он наливает кофе в огромную кружку с изображением Present Mic — явно в качестве ритуала «добро пожаловать домой» для Айдзавы — и направляется в гостиную. — Сейчас мы поговорим, — объявляет он, протягивая кофе Айзаве. — Уверен, Хизаши уже говорил тебе, и не раз, что тебе не о чем беспокоиться, парень. Это хороший разговор. — Айзава вздыхает после снисходительного глотка. Оба взрослых устраиваются на диване напротив, а Хитоши сжимает и разжимает руки, пытаясь успокоиться. Он все еще мог убежать. Внезапный уход на мгновение ошеломил бы обоих взрослых настолько, что Хитоши, вероятно, смог бы обеспечить себе беспрепятственный побег. Убежать и принять свою судьбу, живя на улицах, как ему предначертано статистикой. — Да, ну, скажи это моему желудку, — бормочет он, пошевелившись на стуле. — В любом случае, я не голоден. Давайте покончим с этим. Айзава проводит рукой по своим растрепанным волосам. — Ты говоришь так, будто мы собираемся бросить тебя на растерзание. Успокойся, с тобой ничего плохого не случится. Может, не прямо сейчас. Но со временем. Со временем это произойдет, и это будет вина Хитоши, когда Айзава и Ямада дойдут до предела. Хитоши лишь пожимает плечами. Он опускает взгляд на стол, теребя свободную кожицу вокруг ногтя большого пальца. Вдох, выдох. Айзава ставит кофе на стол и наклоняется вперед, от чего сердце Хитоши замирает. — Мы хотим взять тебя под свою опеку, Хитоши. — Резко и по делу, и Хитоши ценит отсутствие лишних слов, но, черт возьми, его грудная клетка сжимается, когда мужчина продолжает. «В смысле, взять тебя на воспитание. Официально, юридически и со всеми вытекающими отсюда последствиями». Их неоднократные устные заверения о том, что они заботятся о нем и хотят, чтобы он остался, — все это сказанное с ощутимой искренностью — должно было подразумевать именно это. Но услышать эти слова из уст Айзавы без тени насмешки вводит Хитоши в оцепенение. Это не сон. Верно. Следующим говорит Ямада. — У нас обоих есть полномочия по чрезвычайной опеке как у Профессионалов и учителей UA. Твоя ситуация не является чрезвычайной — хотя я бы все равно утверждал обратное — но, поскольку мы уже прошли через все эти испытания и повозились с бумажной волокитой, подтверждающей, что мы ответственные взрослые, способные заботиться о детях в кризисных ситуациях, процесс получения необходимых полномочий для твоего опекунства по старинке должен пройти более гладко. Хитоши уставился на них. Он уставился и забыл моргать, двигаться и дышать. Ямада умиротворительно улыбнулся, подбирая слова. — Мы понимаем, что это, мягко говоря, очень большая перемена за очень короткий промежуток времени. Застрявший в легких воздух вырвался внезапным презрительным смешком. — Конечно, — с трудом произносит Хитоши, чувствуя сухость во рту. — Лично я бы использовал термин полное безумие. Айзава чешет свою щетину, как будто вся эта ситуация ничуть его не беспокоит, как будто он не говорит буквально о том, чтобы привести в свой дом, где живут его муж и кошки, совершенно чужого человека. Айзава говорит: «Поскольку ты, по сути, уже переехал, попробуй — и здесь главное слово «попробуй» — расслабиться, пока взрослые решают все остальные вопросы. С твоей стороны не должно быть ничего, что нужно сделать, разве что тебе ещё что-то нужно из дома или ты хочешь попрощаться. Если у тебя есть какие-то серьёзные опасения, сейчас самое время о них сказать». — И если ты сейчас ничего не можешь придумать, потому что, опять же, это многое, не бойся обращаться к Шо или ко мне, если захочешь поговорить о чем-нибудь в любое время, — вставляет Ямада. — А если захочешь поговорить с кем-то еще, просто скажи, и это будет организовано как можно скорее, Тоши-чан. Пауза. Соревнование по взглядам. Хитоши приходится вручную напоминать себе, что нужно моргать. — Вы серьезны. Ну, конечно. Конечно, серьезно. Они же повторяли это уже много раз. Он действительно собирается создать у них обоих впечатление, что он тугодум, но даже несмотря на это — как невозможное может оказаться возможным? «Конечно, мы серьезно», — говорит Ямада. «Ты нам небезразличен. Мы будем повторять это снова и снова. Черт, я даже спою тебе это, если хочешь, даже йодлем, если это поможет тебе лучше понять, Тоши-чан». Он подносит руку к подбородку. «Есть исследования, которые показывают, что люди лучше запоминают вещи, когда они представлены в песенной форме, знаешь ли». Айзава продолжает: «Между нами уже сложились доверительные отношения. Мы знаем, что ты нам доверяешь. Мы рады, что ты у нас в доме. И мы намерены сделать так, чтобы всё получилось». Он пожимает плечами. Непринуждённо. Раскованно. «Это логично». Хитоши смотрит то на одного, то на другого. Ямада улыбается своей фирменной небольшой, но мягкой улыбкой, а Айзава выглядит почти… скучающим. Его лицо безразличное, глаза полузакрыты, он словно вот-вот уснет. Внезапно гнев разжигает пламя, которое вспыхивает в его венах, и он вдыхает дым. Это не может быть так просто. Как будто он какой-то паршивый бродяга, подобранный с улицы, чтобы его помыли и накормили, но неизбежно отдали, выбросили, когда благотворительное дело будет сделано, а самолюбие достаточно поглажено. Держа дыхание ровным, Хитоши медленно продолжает: — Вы принимаете очень опрометчивое, изменяющее жизнь решение только потому, что я заплакал. Это полная противоположность «логике», потому что вы… вы просто реагируете эмоционально, а не рационально. Он хочет от них… так много всего. Слишком много — такой уж он жадный и эгоистичный, но он не хочет, чтобы его жалели. «Ой, Тоши-чан, доверься нам хоть немного». Ямада звучит весело, и Хитоши вскользь думает, что ему следовало бы обидеться. «Понятно, что ты боишься, Хитоши, и мы готовы обсудить любые твои возражения. Но могу тебя заверить, что мы не приняли это решение в одночасье». Хитоши сжимает ткань брюк до белизны костяшек. Он чувствует, как дергается один из его глаз. Вспыхнувшая ярость так же быстро угасает и превращается в тлеющие угли при этих словах, потому что что он мог иметь в виду, говоря «не решили за одну ночь»? Он плакал только с вчерашнего дня и остался всего на одну ночь. Ямада указывает на него. — И какие бы мысли ни крутились у тебя в голове — что ты не достаточно хорош, чтобы остаться с нами, или что это не реально, — прекрати. Ты достаточно хорош, ты заслуживаешь хороший дом, и это реально, понятно? Ну да. Это тоже. Неуверенность гниет под кожей и готова лопнуть, как перезревший прыщ. (Рожденное отвращение, яд, бич, который только забирает — и не только у таких, как Айзава и Ямада; Хитоши дожил почти до взрослого возраста и, скорее всего, проживет еще десять лет — другим детям в системе не так повезло. Другим детям в системе нужен хотя бы один-два учителя, которые бы их заметили, а он лишает их этой возможности. И хуже всего: Хитоши хочет остаться.) Айзава говорит: «Это не решение, которое мы принимаем легкомысленно, Хитоши. И это не решение, принятое по прихоти. Это то, что мы с Хизаши долго обсуждали». — Ты важен для нас, и мы хотим позаботиться о тебе, Хитоши, — завершает Ямада. Это не реально… Но. Это реально. Это не сон. Вместо мозга у него в голове — статический шум, и это не сон — каким-то образом, почему-то — несмотря на то, что это сон, который ему уже снился раньше. Когда он наконец находит свой голос, он звучит тихо. — Вы действительно обсуждали… это? Раньше? — выпаливает он. — Почему? Ямада выглядит так, будто хочет протянуть руку через стол и взять Хитоши за руку. Хитоши очень хотелось бы, чтобы он это сделал. «Потому что ты хороший парень. Потому что для нас ты больше, чем просто ученик. Потому что мы хотим дать тебе дом, Хитоши, и знаем, что у нас есть все необходимое, чтобы о тебе позаботиться». Глаза Хитоши, пожалуй, слишком сухи для этого. Айдзава наслаждается кофе, пьет медленно и дает тишине затянуться. Он ставит кружку на подставку и бросает на Хитоши взгляд, который кажется пустым, но каким-то образом все же обнажает его до самой души. «Мои родители тоже меня не любили», — просто говорит Айзава. У Хитоши перехватывает дыхание. «Мой отец ушел, когда мне было шесть. Мать выгнала меня из дома, когда мне было семнадцать. У меня был только школьный рюкзак, и я какое-то время спал на диване у Хизаши. С тех пор я ни с одним из них не разговаривал и не планирую это менять в ближайшее время». Его слова звучат просто, его поза расслаблена, и ничто не указывает на то, что мужчина затронут словами, которые он вытаскивает из себя. Но, должно быть, есть что-то, чего Хитоши не видит, или, возможно, это привилегия быть мужем этого человека, потому что Ямада протягивает руку, чтобы сплести их руки. Блондин проводит большим пальцем по суставам Айдзавы. «Ох», — это всё, что Хитоши смог вымолвить. Давние шутки одноклассников о том, что Айдзава — бездомный уличный мальчишка, вдруг показались ему безвкусными. И, представьте себе, меня усыновили!» — говорит Ямада слишком весело, учитывая содержание своих слов. «Когда я родился, я проткнул барабанные перепонки своим биологическим родителям — да и свои собственные, и у доктора тоже, потому что я очень крикливый — прежде чем меня подхватили мои мамы». Это странное чувство. То, что он может поделиться чем-то подобным со взрослыми, стоящими перед ним. Это кажется неестественным, как будто его кожа трескается и слезает с тела. Его горло почти сжимается судорогой, отчаянная масса тощих насекомых пытается прорваться сквозь нарастающее сжатие пищевода, потому что ему нужно знать. Они оба всегда поощряли его говорить, задавать вопросы, и внезапный допрос, борющийся за свободу, создает давление на его грудную клетку: Как вы живете с этим стыдом, как вы миритесь с тем, что вас выбросили… Он проглатывает это, как камень, оседающий в желудке. Вместо этого он просто смотрит, чувствуя, будто он на грани того, чтобы расколоться на что-то колючее. Взгляд Ямады смягчается. «Мы понимаем тебя, Хитоши. Правда, понимаем». «У меня есть дела по дому», — хрипло отвечает он, слишком кротко, чтобы это прозвучало как настоящий вызов. «Я готовлю завтрак для всех, мою посуду, пылесошу и выношу мусор, я… иногда помогаю младшим ребятам с домашней работой. У меня есть обязанности, я старший, я не могу просто… уйти. » Вина — это тяжёлый покров, с которым он в последнее время слишком хорошо знаком. Как пластиковый пакет, натянутый на голову и душащий его слишком медленно. «Конечно, можешь», — пожимает плечами Айдзава. «Ты не один из опекунов, Хитоши. Дети из приюта не входят в твою ответственность. Ты сам — ребенок, и опекунство над тобой передается нам. Если тебе нужно попрощаться, посмотрим, можно ли это устроить». Ему это нужно? Кажется, это правильно. Так и должно быть. Но в то же время это жестоко — издеваться над детьми, которым едва ли больше пяти лет, тем, что он, Хитоши, попал под опеку надежных взрослых раньше всех них. Он и так был похож на остальных, это было сознательное решение, потому что он никогда не хотел бы причинить боль ребенку, даже сопливым сорванцам. В основном. То, что он освобождает кровать, означает, что у его соседей по комнате будет больше уединения, по крайней мере. Есть и положительная сторона. Ямада улыбается. «Позволь мне сказать: твое чувство долга достойно восхищения, Хитоши. Оно тебе очень пригодится. Но, пожалуйста, позволь нам позаботиться о тебе. Позволь нам позаботиться о тебе». «Рядом с домом живут кошки, которых я иногда кормлю», — пытается он ответить. Его возражение звучит неубедительно. Даже он сам слышит, как его голос дрожит. С Блэком и Арлекином он мог бы попрощаться. Потому что знает, что может быть спокоен, понимая, что они, по сути, являются питомцами всего сообщества и принадлежат всем. Осознание того, что он не единственный, кто их кормит, позволяет развязать хотя бы один тугой узел внутри него. «И мы можем навещать их, если хочешь», — все равно говорит Айзава, и Хитоши знает, что этот человек искренен. Он бросает взгляд на двух мужчин, сидящих перед ним, оба уделяют ему все свое внимание, и слова которых на протяжении всего разговора было слишком легко принять за чистую правду. «А когда мне исполнится восемнадцать?» — тихо бормочет Хитоши, и в его голосе слышится легкая нотка, граничащая с чем-то жалко-надежным. От беспокойства он содрал кусочек кожи с большого пальца. Айдзава не колеблется. «Ты по-прежнему будешь иметь нашу поддержку и крышу над головой. Это не закончится, когда тебе исполнится восемнадцать, когда тебе исполнится двадцать, даже если ты уедешь из страны — наша дверь будет открыта для тебя всегда». «Мы действительно имеем в виду, что заботимся о тебе, знаешь ли», — добавляет Ямада. Это такое опасное обещание, они должны осознавать, насколько рискованно говорить такие вещи. Дело не только в том, что это буквально вызывает у Хитоши учащенное сердцебиение, но и в том, что это активно подталкивает Хитоши к безнадежным фантазиям, которые могут привести только к ужасному краху. То, что они даже могут подумать о том, чтобы намекнуть на саму идею, что он все еще может оставаться частью семьи, даже став совершеннолетним — даже когда их юридические обязанности по отношению к нему закончились — это безжалостно. Потому что это практически заставляет Хитоши погрузиться в опасные грезы; что когда Хитоши станет взрослым во всех смыслах, освободившись от тени своих родителей, у Айзавы и Ямады может появиться возможность претендовать на этот титул. Официально, юридически и со всем, что это подразумевает. Подписано всеми их подписями. Вы не хотите меня», — почти умоляет Хитоши. «Я…» будущий злодей, которому лучше умереть, «…плохой». Они заслуживают лучшего. Если это задумывалось как пробный период в качестве опекунов (он даже не может сказать «родителей», ведь они ими не являются, не в том смысле, хотя утверждать это — все равно что втыкать нож в открытую рану), то им следовало бы хотя бы найти ребенка, с которым они могли бы действительно создать воспоминания, такого, который не стоит на пороге взрослой жизни, и уж точно такого, у которого не было бы целого списка правонарушений. «Ты не злодей, Хитоши. Ты не злодей, ты не плохой человек». Голос Ямады прорезает воздух, как гильотина. «Ты кормишь бездомных кошек и заботишься о тех, кто тебя окружает, и даже когда жизнь обошлась с тобой так, так несправедливо — а это так, не отрицай — ты все равно хочешь помогать другим, что, на мой взгляд, уже делает тебя Героем. Ты преодолел так много, и Шота и я так тобой гордимся». Он не может этого сказать. Хитоши чувствует, будто его ударили в живот, он не может этого сказать. «У тебя доброе сердце, и ты хороший человек, и я вытатуирую это тебе на лбу, если ты попытаешься со мной спорить, не испытывай меня». Он хочет быть хорошим. Но даже его стремления к героизму запятнаны и прогнили; он никогда не смог бы признаться в этом вслух, но это позор, вонзившийся в его сердце, — то, что он стремится стать героем в основном из злости. Чтобы опровергнуть предрешенный вывод о том, что он скатится в злодейство, чтобы доказать, что все ошибаются, чтобы доказать, что его родители ошибаются. Стали бы Айзава и Ямада все равно вести этот разговор, если бы знали об этом? «А мы действительно хотим, чтобы ты остался, парень», — просто говорит Айдзава, будто это так легко. «Что мы должны сделать, чтобы доказать тебе это?» Скажи это, — умоляет его внутренний голос, коварный и отвратительный. Скажи, что ты любишь… «Мне нужно немного времени». Его голос звучит монотонно, а движения напоминают движения робота: он встает со стула, едва осознавая, что делает. «Я пойду в свою комнату». — Ах», — Ямада моргает, глядя ему вслед, явно желая сказать что-то еще, но Айзава сжимает его запястье. — Хорошо, Тоши Он уходит быстро и без тени изящества, словно ходит на ходулях, а не на ногах, и Хитоши заново учится дышать, когда за ним закрывается дверь. *** Он держит в руках потрепанный картон, склеенный вместе, словно хаотичное произведение искусства. Сделанная руками неопытного, но увлечённого одиннадцатилетнего Хитоши, потрепанная копия очков из фильма «Голова-ластик» имеет выцветшую и облупившуюся жёлтую краску, а одна сторона резинки (сделанной из переработанных плавательных очков) полностью оторвана от левой стороны оправы. На самом деле, это плохая имитация. Третья попытка, если честно, первые две закончились в мусоре, когда Хитоши пытался понять форму и структуру очков исключительно по коллажу из размытых, любительских фотографий человека в действии или на расстоянии. Но он всё равно это помнит: гордость, пронзавшая его жилы и заставлявшая выпрямиться, когда очки были готовы и он надел их на голову. Он едва мог что-то разглядеть через щелевидные линзы — отверстия, вырезанные неровными мазками тупыми ножницами, с потрепанными краями, которые скорее служили шорками, чем чем-то ещё. Но все это не имело значения, когда он держал в руках вещь, принадлежавшую Эразерхеду, его тогдашнему новому любимому Герою, который явно был лучшим во всем на свете, и которого он надеялся в конечном итоге скопировать — комбинезон и шарф, чтобы нарядиться так на Хэллоуин. Хотя эти амбиции так и не увенчались успехом. К лучшему или к худшему. Скорее к лучшему. Это потрепанный кусок картона, который буквально разваливается на части — нечто настолько детское и до глубины души постыдное, что его не только стыдно иметь, но и хранить как сокровище. Он бережно хранится в чем-то вроде бедняцкого святилища — коробке из-под обуви, спрятанной под кроватью. Фу. Хитоши действительно просто чудак. (Очки разваливаются и давно уже отслужили свое, но он знает, что не сможет от них избавиться, разве что его заставят. И даже тогда — он боролся за этот жалкий кусок картона. Ну… «боролся» — это слишком громко сказано. Скорее, ему угрожали. В начальной школе была одна троица — два мальчика и девочка, чьи имена не стоит запоминать, — которые входили в сменную группу одноклассников, по очереди соревнующихся в том, кто больше испортит Хитоши день. Будь то прикрепление к его стулу канцелярских кнопок, обливание его из шланга, вклеивание жевательной резинки в его волосы, порча его домашней работы или любые другие творческие мелкие мучения, которые они могли придумать, словно это было соревнование. Появление очков означало появление новой мишени. Их ошибкой было думать, что это будет легкая мишень. Он старался не использовать свою причуду в школе, даже против тех, кто начинал драки, — какая-то тщетная попытка проявить «высокодуховность». Говорят, что дела говорят громче слов, но те, кто это проповедует, всегда удобно упускают из виду, что отказ защищаться от жестоких выходок детей приводит лишь к синякам. Но у всего есть предел и границы, которые никогда не следует переступать, и эта троица обнаружила это, когда они дразнили юного Хитоши обещаниями раздавить очки в пыль, разорвать их на куски или спустить в унитаз. Достаточно было лишь низкого, ледяного рычания «Отдай», чтобы зачинщик с презрительной усмешкой ответил, в результате чего Хитоши полностью взял ситуацию под контроль, даже не закончив фразу. Пособники мальчика быстро продемонстрировали, что не испытывают к нему никакой лояльности: вся их бравада мгновенно испарилась, и они сбежали, оставив своего лидера на милость Хитоши. Вариантов было много. Заставить его раздеться и пробежаться голым на публике. Уничтожить его электронику, разбив её об землю. Побрить ему голову. Хитоши решил сделать заявление, не оставляющее места для неправильного толкования: Он заставил мальчика встать на крыше школы, опасно близко к краю, а затем выпустил Брейнвоша. Хитоши наблюдал из дверного проема, как мальчик так резко вдохнул, что у него начался кашель, он споткнулся и отскочил назад, подальше от края, а затем рухнул на землю, превратившись в дрожащую, испуганную кучку — совсем маленького, ничтожного мальчика. Хитоши никогда бы не пошел на такое, да и сейчас не стал бы делать ничего подобного, но страх — хорошее средство сдерживания от плохого поведения; этому он научился в своей семье. Ни слова не было сказано. Хитоши просто бесстрастно смотрел, как мальчик окаменел, давился собственной слюной, а в глазах набирались слезы и он безмолвно умолял, прежде чем Хитоши тихо удалился. После этого его оставляли в покое практически целый год, и едва ли кто-то из учеников осмеливался даже дышать в его сторону. Вероятно, это не то, что сделал бы Эразерхед. Или одобрил бы. Но с тех пор прошло много лет, и то, чего Айзава не знает, ему не повредит.) Избитый и сломленный, но все еще цепляющийся за жизнь, он хранит пару очков, которые не приносят ему никакой пользы, кроме одной. Хитоши не может не придавать этой вещи чрезмерную сентиментальную ценность, что бы там ни было. Он вздыхает, сидя на кровати. В руках у него копия очков Айзавы, и он находится в доме этого человека. Тот женат на Ямаде, и оба хотят… приютить его. Это нереально. Это никогда не будет иметь смысла. Может, ему стоит найти Куфуку-сан и послать ей корзину с фруктами в благодарность за то, что она всё это затеяла. Хитоши не знает, сколько времени он просто сидит там, держа в руках картонную коробку, с остекленевшим взглядом и мыслями, унесёнными куда-то далеко. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем лёгкий стук в дверь вырывает его из задумчивости. — Хитоши? — осторожно озвался Ямада через закрытую дверь. — Можно войти, милый? Милый. Дорогой. Малыш. Так раздражающе слащаво и неловко, но так успокаивающе и обнадеживающе. «Мы» не ускользнуло от внимания Хитоши. Достать коробку из-под кровати, спрятать картонные очки и затем убрать свою маленькую кучку позора было бы простым делом. Делом, которое можно было бы сделать быстро, и делом, в отношении которого он знал, что его точно никто не прервет, потому что Ямада — и, по всей видимости, Айзава от его имени — не войдут в его комнату без его разрешения. По крайней мере, пока. Именно поэтому Хитоши действительно должен воспользоваться этим, пока это не исчезло, потому что человек, чьи очки он держит в руках в виде некачественной копии, буквально стоит прямо за дверью. «Да», — отвечает он после короткой паузы, держа картон на коленях. Дверь открывается, и Ямада первым входит в комнату с мягкой улыбкой на лице. Айдзава следует за ним, а Хитоши может лишь наблюдать, как взгляд Ямады скользит вниз на желтый узелок и он заметно замирает в изумлении. Это длится едва ли секунду, и Ямада приходит в себя, как будто ничего и не произошло, за исключением того, что на его лице расцветает широкая, радостная улыбка, когда он подходит и садится рядом с Хитоши на кровать. — О. Они выглядят ужасно знакомо. — Ямада хихикает, а Хитоши краснеет. — Ты не согласен, Шота? Жар уже распространился по лицу Хитоши, но он сползает вниз к плечам, потому что Айзава остановился. Он замер перед кроватью, уставившись прямо на очки, с выражением лица — очевидно, пустым, что наводит Хитоши на мысль бросить картон в ближайший огонь. Ямада пинает Айзаву по голени. Это выводит Айзаву из его кажущегося транса, потому что он быстро опускается на кровать, и оба взрослых садятся по обе стороны от Хитоши. — Где ты их достал? — спрашивает Айзава, когда садится. Голос Хитоши, несмотря на его покраснение, звучит мастерски бесстрастно. — Сделал их, когда мне было одиннадцать. Не обдумывая, Хитоши протягивает очки Айзаве. Честно говоря, это очень самонадеянно с его стороны, но он только что косвенно признался, что Эразерхед не только его любимый Герой, но и был им задолго до того, как он действительно встретил этого человека. Это неловкое признание, как бы обтекаемо оно ни было сформулировано, словно выпустить беззащитного птенца в мир, который с удовольствием съест его целиком. Айзава берет очки, держа их очень осторожно, явно осознавая, насколько хрупка эта копия. Видя, с какой заботой он обращается с картонным изделием, Хитоши чувствует в груди что-то опасное, настолько сильное, что даже контраст желтых очков и розовых спортивных штанов Айдзавы не заставляет его глаза кровоточить. Подросток сжимает ладони на коленях, чтобы не потереть затылок. В наступившей тишине Айзава внимательно осматривает очки. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на Хитоши. «Уроков по изготовлению таких вещей не бывает, да?» — спрашивает он. Выражение лица и голос Айзавы, внезапно ставшие такими утомленными жизнью и бесконечно усталыми, заставляют Хитоши автоматически резко вздохнуть; он поспешно сдерживает легкий смешок. Очевидно, что для человека, работающего в Подземке, сама мысль о том, что ребенок не только знает о существовании Эразерхеда, но и достаточно хорошо, чтобы смастерить плохой реквизит для косплея, означает, что его образ Героя не так малоизвестен, как ему хотелось бы. Хитоши не знает, что лучше: сказать мужчине, что у него есть фан-страницы и, по крайней мере, один блог-пост, в котором подробно рассказывается, как повторить образ Эразерхеда, или признаться, что он создал очки, опираясь на множество некачественных фотографий, прежде чем нашел упомянутый блог-пост. Хитоши ограничивается улыбкой. «У Эразерхеда есть свои поклонники». Хитоши чувствует невыносимую улыбку Ямады, даже не поворачиваясь к нему лицом, а сосредоточиваясь на выражении долготерпеливого Айзавы. — Видишь, я тебе это говорю уже годами, Шота. Ластик — очень коммерчески успешный персонаж! Хитоши решает выпустить этот застрявший смешок, который перерастает в серию хихиканья, от которого его нос морщится от удовольствия. Что-то спадает с его плеч. Груз, о котором он даже не подозревал, что несет, груз, который так долго лежал на нем, что врос в самую его сущность. Он уходит внезапно и, как следствие, оставляет его беззащитным, как черепаху без панциря, но, несмотря на это: Хитоши знает, что не хочет его обратно. Без слов Хитоши понимает. Он знает, что Айзава считает это честью. Небольшая улыбка, которая достигает глаз мужчины, громко сообщает об этом Хитоши, не оставляя ему никаких сомнений. Здесь он в безопасности. Подумать только, что всё это началось с слёз. Сначала был один папа, потом его не стало, а теперь — два папы. Ему стоит написать книгу. (Чёрт, постой, он только что назвал их «папами», какого чёрта…) Хитоши опускает взгляд на колени и быстро подносит руку к лицу, чтобы оттереть его и прогнать эти мысли, которые пока слишком тяжелы, чтобы даже обдумывать их. Он выдыхает. Горло сдавило. «Мне однажды приснился сон об этом». Он бормочет это, глядя на свои колени. Его руки нервно перебирают друг друга, и он сосредотачивает все своё внимание на мультяшных котах, изображённых на его носках, — веселые кошачьи мордочки смотрят на него в ответ. Признание. Обнаженное и раскрытое на всеобщее обозрение, чтобы мир мог его осмотреть и осудить с болезненным любопытством или с презрительно скривившимися губами. Искаженная, извращенная вещь, которая полностью отражает Хитоши: что-то сломанное. Что-то, что нельзя починить, и что-то, что пытается слабо склеить разбросанные обрывки самого себя, погрязая в печальных, жалких глубинах своего подсознания. Ямада задумчиво хмыкнул. О? Надеюсь, хорошего рода». Он слегка толкнул Хитоши плечом. «Хочешь поделиться с классом, маленький слушатель?» Он сглотнул. Моргнул. Зрение начало затуманиваться. Голос Ямады действовал как мост, человек свободно и охотно соединял себя с глубокими неуверенностями сердца Хитоши. — Ну… — Хитоши делает неясный жест, его голос звучит хрипло и напряженно, словно пробиваясь сквозь медленно сдавливающее горло удушье. — Вы же знаете. — Очень образно, — отвечает Айзава. — Хотя готов поспорить, что мы понимаем, о чем ты. Люди, как правило, видят во сне то, чего больше всего хотят- Ну… — Хитоши делает неясный жест, его голос звучит хрипло и напряженно, словно пробиваясь сквозь медленно сдавливающее горло удушье. — Вы же знаете. Хитоши чувствует, как его горло подергивается. Он выдыхает дрожащий вздох, зажмуривает глаза и кусает нижнюю губу. В голосе Айзавы нет осуждения, только простое понимание, констатация факта. Акт милосердия, дающий Хитоши прочную основу, на которой он может дальше стоять. — …Д-да, — его голос срывается. Его дыхание начинает дрожать. Он чувствует легкое движение на кровати, когда Айзава аккуратно кладет очки в сторону и наклоняется вперед. Он проводит рукой по спине Хитоши, обнимает его за плечи и медленно притягивает к себе. Медленно, осторожно, давая мальчику возможность уйти в любой момент. Хитоши позволяет себе расслабиться, потому что знает, что его прижмут к себе. Подросток прижимается лицом к подбородку мужчины, чувствуя, как плечи начинают дрожать, а дыхание учащается. За глазами нарастает давление, когда слезы наполняют глаза и скапливаются на ресницах. Айзава держит его без усилий, словно безупречное убежище, никогда не колеблясь и всегда оставаясь надежным. Хитоши чувствует движение, а затем приближение другого тела: Ямада заполняет недостающую часть, наклоняясь ближе и завершая объятие, убедившись, что Хитоши находится между ними обоими. Он успокаивающе гладит руку Хитоши по всей длине, давая легкое обещание, что мальчику не причинят вреда. Уютно. Тепло. Так, так безопасно. Хитоши чувствует, как по щекам стекают слезы, но в нем не возникает чувства стыда. В горле невольно собираются слова и он произносит: — Я хочу остаться.