Корабль Тесея

Bring forth this darkness Bring me all despair Leave me here in nothingness and Walk further into Further into time and see The only thing i found Near to the sun Near to pain and grief Heaven was Blind to my grief *** Что делает нас самими собой? Вопрос вроде бы философский, да? Грег был хорош в философии. Кадди как-то обозвала его демагогом и софистом, думая, что он обидится — и зря. Он помнил, как сдулось её лицо, когда он злорадно захихикал, довольный полученным комплиментом. Но чёртов мозгоправ тоже был не промах. Умел перебрасываться аргументами не хуже, чем Грег мячами пинг-понга. Немудрено — их же, наверное, учат этому. Грег как-то во времена студенчества брал факультатив по психологии и ходил на лекции — повеселиться. В первый раз он переспорил там всех и ушёл, довольный собой, в буфет, в одиночестве пил кофе и посмеивался над воспоминаниями о том, как косились на него обиженные девочки-психологички. Но нельзя было не признать, что пару раз он даже напрягся — чуть-чуть, но всё же. Пару раз его аргументы зашатались, как башня дженги после неосторожного хода, и чуть не развалились. Он тогда едва успел выкрутиться. Этих ребят натаскивали, как собак на границе, и любую дыру в логике они чуяли лучше, чем овчарка чует наркотики. Грег помнил об этом, когда Уилсон настоял на психотерапевтических сеансах. «Тебе это нужно, и я даже не желаю слушать возражения. Буду отвозить тебя туда и оставлять на час. И делай, что хочешь». Грег было попробовал выкрутиться: мол, а как же принцип готовности и добровольности? Уилсон не клюнул. Быть может, в иных обстоятельствах Грег бы воспользовался возможностью повеселиться, выводя мозгоправа из себя. Но, к сожалению, он разучился веселиться. С той самой секунды, как ослеп. — И что же, по-вашему? — спросил Грег, чтобы выиграть себе время на размышления. — Что делает человека самим собой? Колдуэлл громко хмыкнул. Грег за всё время их знакомства так и не понял, всегда ли он так шумно выражает свои эмоции или это выработанная специально для него «доступная среда»? — Это вы должны мне ответить, мистер Хаус. Мы же здесь о вас говорим, не обо мне. — Доктор, — привычно поправил Грег. Уже скорее рефлекторно, чем из искреннего возмущения, как поначалу. — Доктор Хаус. Колдуэлл тактично промолчал. Это только больше разозлило. Вообще Грега злило всё в нём: и когда он молчал, и когда говорил. Даже умри он прямо сейчас, прямо в своём кресле — Грег и то был бы недоволен. Но эти моменты, когда он молча выражал своё отношение к тому, что на одной из первых сессий назвал «иллюзиями» … О, эти моменты выводили из себя настолько, что он готов был поддаться порыву и закатить совсем не мужественную истерику: швырнуть в него что-нибудь или уйти, демонстративно хлопнув дверью. Знать бы только, где эта дверь… Одна из многих вещей, которые ему до сих пор не удавались — запоминать расположение мебели. Даже в местах, где он бывал уже тысячу раз. Грег прислушался, пытаясь понять, что мозгоправ сейчас делает — но уловил только тишину. Никаких даже скрежетов ручки по бумаге, перелистывания страниц или нетерпеливого ёрзанья. Ничего. Сидит и внимательно слушает. Правильный и тактичный сукин сын. — Я не знаю, что делало меня мной, — неохотно признался Грег, глядя в светлое пятно перед глазами — должно быть, окно. А может, лампа — как теперь узнать? В их первую встречу Колдуэлл предложил на словах описать свой кабинет. Но это было давно, когда Грег ещё не устал рявкать на всех, кто смел его пожалеть или напомнить ему, что он слепой. «Слабовидящий», — протестующе пропищал где-то на грани воображения тоненький голосок Уилсона. Грег дёрнул ртом, мысленно посылая его к чёрту. Какой уж тут слабовидящий? Это как человека, который не стоит на ногах, называть «слабоходящим». Он слепой — на этом всё. Когда только и можешь, что разобрать, светло сейчас или темно, это не слабое зрение. Это отсутствие зрения. К чему все эти эвфемизмы? Он всегда предпочитал называть вещи своими именами, даже если эти имена звучали совсем не лестно, как, например «ты настоящий тупица» или что-то вроде этого. Лучше бы он жил в полной темноте. Это было бы хоть сколько-нибудь романтично. И не бередило бы чувство утраты каждую секунду каждого дня. Особенно тяжело было по утрам. Когда он открывал глаза после снов, где по-прежнему мог видеть — и возвращался к реальности, в которой зрение оказывалось лишь воспоминанием, и что с закрытыми глазами, что с открытыми — всё одно. Будь у него выбор, слепота или смерть, он предпочёл бы умереть. Теперь даже этого не может. Уилсон попрятал всё острое, даже ножниц ему не даёт; знал, что не найдёт в его квартире все заначки, поэтому просто перевёз его к себе. Привозил и увозил на сеансы к мозгоправу, на «реабилитацию» — так он это называл. Только это была никакая не реабилитация. Грег называл это «курсами выживания». Реабилитация предполагает возможность хотя бы частично восстановить утраченные функции. Но это не его случай. Его случай — научиться жить, не имея визуального представления о том, что происходит вокруг. Оказалось, многие привычные действия, которые он раньше делал вроде бы не глядя, в действительности требовали зрительного контроля. Надеть штаны, например — но это ещё относительно легко. Рубашка давалась сложнее, особенно в первое время. Шнурки — это просто хренова катастрофа. Сходить в туалет. Подтереть зад… можно было бы перечислять до бесконечности. Самая злая ирония была в трости для слепых. Медсестра в реабилитационном центре — Грег никогда не видел её лица, но голос у неё был приятный, так что он предпочитал представлять на её месте кого-нибудь вроде Кейт Бекинсейл из «Перл Харбора» — бодро сообщила: «Сегодня будем учиться пользоваться тростью. Вытяньте, пожалуйста, вперёд свою правую руку». Грег замешкался, и в кабинете на миг стало тихо — пока Уилсон и медсестра соображали, почему он замялся, — а потом будто взорвалась динамитная шашка с неловким молчанием такой громкости, что Грег почти от него оглох, и поспешно вытянул вперёд левую руку: лишь бы уже что-нибудь нарушило это мучительное молчание. Медсестра стремительно подскочила к нему и вложила трость в его ладонь. Грег сжал её, представив, как, должно быть, идиотски он выглядит с двумя тростями, — по одной в каждой руке, — и, не выдержав градуса абсурда, хихикнул. Уилсон спросил, в чём дело. Грег принялся было объяснять, но не смог вымолвить и слова — смех стоял в горле, будто он проглотил его и теперь не может выблевать обратно. Он смеялся так, что не смог устоять на ногах — пришлось осесть на пол, — и будто со стороны слышал, как звучит его смех — жутко, как-то по-Джокерски. Уилсон вдруг оказался рядом с ним — Грег узнал его по запаху: парфюм, кондиционер для белья и лёгкий флёр операционной — и зачем-то стал прижимать к себе. Грег было попытался отпихнуть его, но сил вдруг не хватило. Он будто лопнул, и всё, что прежде составляло его, расплескалось по полу ошмётками. Осталась только бессодержательная оболочка, которая сдавленно выла, уткнувшись Уилсону куда-то в грудь. Но этой оболочкой был не он. Во всяком случае, он не чувствовал себя этой оболочкой. Он вообще себя не чувствовал. Уилсон никогда впоследствии не упоминал этого эпизода, но с того дня стал с ним слишком бережным, будто Грег — это очень ценная надтреснутая ваза, которую слишком легко разбить. Больше не подкалывал, как раньше. Грег ненавидел его за это — его и себя: за то, что это чувство уязвлённой ненависти вспыхивало в нём каждый раз, когда Уилсон вновь заговаривал с ним учтиво, как со своими глиобластомными обречёнными. Он прежде всегда думал, что слепота лишает лишь свободы передвижений. Ты не можешь пойти, куда хочешь, потому что ненароком врежешься в столб или выйдешь на проезжую часть (жаль, Уилсон не давал ему такой возможности; разве такая жестокость — это вообще по-дружески?). Оказалось, хуже. Слепота забрала у него всю его жизнь, а вместе с нею и его самого. Оставила только бесцельно мыкающееся, врезающееся во все углы бесполезное тело. За дверью послышался шум. Что-то вроде «шмяк!» — с таким звуком падает на дубовый паркет массивная папка с бумагами, — потом расстроенное женское «ой!», потом какая-то возня. Наверное, это Миранда, ассистентка Колдуэлла, опять учинила какую-то локальную катастрофу. Грег вздрогнул. Сколько он уже так сидит? Сложно сказать наверняка. В кабинете не было часов. А может, и были, но не механические. Электронные. Или беззвучные? Но для Грега электронные или беззвучные часы — всё равно что отсутствие часов. Колдуэлл привык выносить его молчание. Иногда Грег из принципа молчал и молчал, и молчал, и молчал…. Успевал себе самому надоесть своим молчанием. Себе — да, а Колдуэллу нет. Так что обычно Колдуэлл не тушевался. Или терпеливо ждал ответа, или спрашивал снова, не смущаясь нежеланием Грега отвечать. — Вы использовали прошедшее время, — заметил он. — М? — переспросил Грег, за своими мыслями уже забыв, о чём они тут говорят. — Вы сказали: «не знаю, что делало меня мной». Делало. Значит, по-вашему, теперь вы собой не являетесь? Грег хмыкнул. Уцепился-таки. Нашёл заусенец. — По-моему, — с нажимом передразнил он, — да. — Интересно. Он двинулся на диване — Грег услышал звук трения ткани о ткань. Мягко шоркнул чем-то по столу. Страницы перелистнулись. Раз, другой, третий. Грег попытался понять логику. Он здесь не в третий раз, а, приблизительно, в десятитысячный, и он явно не третья буква в алфавите. Почему третья страница? Ручка заскрипела по бумаге. Недолго. И без перерыва. Одно слово. Букв семь? Что там, за этими семью буквами? Надо было больше слушать на тех лекциях, а не спать в перерывах между спорами — может, лучше бы разбирался в терминологии. Теперь будет ворочаться всю ночь, перебирая слова по семь букв, чтобы угадать. Хотя… С чего он вообще решил, что там именно семь букв? А вдруг не семь, а шесть? Или вдруг этот Колдуэлл пишет медленно? Может, он написал «Dick» — так просто, шутки ради, — а Грегу теперь мучаться? — Позвольте тогда спросить, — вкрадчиво поинтересовался Колдуэлл, и Грег по предвкушению в его голосе понял, что только что вывалил перед его ищейским носом буквально целую тонну наркоты, — если вы не являетесь собой — кем же тогда вы являетесь? — Кем-то другим, — угрюмо буркнул Грег, не желая сдаваться. — Если вы — не вы, тогда кто? Ада? — Он хихикнул. — Или, может быть, Мабель? Грег промолчал, злясь на себя за опрометчивость. Чего он вообще разговаривает с этим Колдуэллом? Надо было просто не открывать рта. Пусть бы сидел и как дурак оставлял бы вопросы, висящие в воздухе без ответа. — Кгхм… хорошо, — не смутился Колдуэлл. — Если вы — это кто-то другой, значит, кто-то другой может стать вами? — Не дай боже. — Грег картинно сложил ладони и взглянул куда-то, где должно было находиться небо — но света там, конечно же, не было, — а световое пятно, происхождения которого он так и не знал, сместилось куда-то вниз. Можно было бы ответить, что никто не может стать им, что это вообще абсурд — но что тогда он бы сказал на логичный вопрос «если вы можете стать кем-то другим, то отчего же кто-то другой не может стать вами?». Грег уже изучил его приёмчики выкручивания абсурда на максимум. — Вы не хотели бы, чтобы кто-то стал вами? — уточнил Колдуэлл, снова что-то записывая. На этот раз с паузой. Два слова? Или, может, одно, но какое-нибудь с заковыркой, такое, что требуется вспомнить, какая именно буква в середине? — Не подумайте неправильно, я не против, чтобы вы больше зарабатывали. Но мне жаль всех остальных людей. — О, чудесно! — радостно воскликнул Колдуэлл. — Всё даже лучше, чем мне представлялось! Может, не будучи собой, вы будете кем-то, кто будет нравиться вам больше? Грег уныло дёрнул плечом. Мозгоправ опять его задурил. — Вы злитесь? — неожиданно спросил Колдуэлл, вдруг отказавшись от своего оптимистичного тона. — Нет. — Но выглядите вы расстроенным. — Ничего подобного! — Может быть, вам не нравится, что я вас переспорил? Это никому не понравилось бы, но Грег не считал, что его переспорили. Никакого «пере-». И вообще это не спор, а какая-то карусель абсурда. — Если бы на вашем месте был какой-нибудь другой пациент, — продолжил Колдуэлл, — я предположил бы, что он злится, потому что я выставил его глупцом. Но в случае с вами я, конечно, в это не поверю. — Я не злюсь! — рыкнул Грег. — Да-да, я так и понял… Рискну опять сделать предположение. Быть может, вы злитесь, потому что понимаете, что я задаю разумные вопросы, а ответов на них у вас или нет, или они вам не нравятся — а значит, ваши воззрения под угрозой. Это вас пугает. Потому что вам отчего-то нравится держаться за мысль, что без своей работы вы не являетесь собой. — Только мозгоправ мог сморозить такую чушь! — Грег не хотел признаваться, что, кажется, Колдуэлл попал в точку, и потому счёл лучшим решением напасть, а не промолчать. — Отчего же чушь? — Оттого, что вы пытаетесь доказать мне, будто мне нравится считать себя ничтожеством. — Сказал тот, чья тяга к саморазрушению доходит до ста по десятибалльной шкале? Голос Колдуэлла явно звучал через растянутые в невесёлую улыбку губы. Грег не стал спорить: они оба знали, что эта подколка не нуждается в обсуждении. — Я мог бы сейчас долго рассказывать вам про вторичную выгоду… Но не стану. — Пощадите? — О, напротив... Вы любите философию? Неожиданная смена темы. Ещё одна тактическая хитрость? Грег кивнул, а Колдуэлл продолжил: — Слышали про парадокс корабля Тесея? Да?.. Чудно. Все клетки вашего тела полностью обновляются за… ммм, сколько? — Семь лет, — подсказал Грег. Неужели их не учат этому? У них же точно должна быть биология. Специально спросил, чтобы дать ему возможность почувствовать себя умнее?.. — Да, спасибо. Вы вряд ли станете спорить, что полное обновление клеток не сделает из вас другого человека. Но я хотел бы узнать детали. Почему, по-вашему, это не повлияет на то, кто вы есть? — Потому что суть моя останется прежней? — А что такое эта ваша суть? Грег поджал губы. Он и сам не знал. А хуже того, даже знай он, мозгоправ бы обязательно подловил его на чём-нибудь, чего он сам не мог заметить в своих рассуждениях. Он бы сказал: «Моя суть — быть врачом и лечить сложные случаи, с которыми не справляется никто другой. И делать это методами, на которые у других не хватит духу». А Колдуэлл ответил бы что-то вроде: «Да? То есть, если бы вы не ослепли, а мирно состарились бы и вышли на пенсию, ваша суть тоже не осталась бы прежней? И вы бы тоже перестали быть самим собой?». И Грег не знал бы, как выкрутиться. Потому что рассудком он понимал бы, что в этих вопросах есть смысл. Но душой бы чувствовал, что всё не так. Он бы просто знал, что Колдуэлл неправ. Знал бы — и всё тут. — Что ж... Наше время подходит к концу, поэтому до следующей встречи я попрошу вас поразмышлять над моими словами. Подумать над этой задачкой в духе корабля Тесея: скольких досок должен лишиться корабль, чтобы перестать быть тем самым кораблём? Когда он перестанет им быть, если не менять доски, а просто разбирать корабль — и перестанет ли? Будет ли он всё ещё кораблём Тесея, когда от ветхости на нём уже нельзя будет ходить в море? Нет? А может, да? Может, тем самым кораблём его делает вовсе не его функция — а его история? Что именно надо сделать с этим кораблём, — пока он ещё существует физически, разумеется, — чтобы он стал другим кораблём? Можно ли вообще добиться этого? До конца сеанса Грег молчал. Колдуэлл больше ни о чём его не спрашивал, предоставив возможность думать. Наверное, надеялся, что Грег изо всех сил размышляет над его вопросом. В действительности же он не думал ни о чём конкретном. Как часто бывало в последнее время, он перестал быть здесь и сейчас, а вместо него осталась только пустота. Уилсон совсем скоро зашёл в кабинет, взял его под руку и отвёл к машине. Они ехали молча, и Грег буквально кожей чувствовал его беспокойство. Или, может, не кожей — просто научился слушать. Ему слышался вопрос во всём: в резком переключении передач, в коротком щелчке поворотника, в прерывистом скрипе педали сцепления. Уилсон будто всё ждал, что однажды после сеанса Грег выйдет вдруг, улыбнётся — и станет ещё лучше, чем был. И от мысли, что Уилсон опять разочарован, Грег испытывал почти мазохистское удовольствие: потому что от разочарования Уилсона ему самому становилось так же худо, как если бы он умирал от холеры. Дома Уилсон подчёркнуто-свойским тоном спросил: — Ну, как там наш приятель Джонатан? Не слишком занудствовал сегодня? — Всё ещё до неприличия тактичен. И даже не приставал. Это было притворство, в котором Грег зачем-то потакал Уилсону: будто они оба с презрением относятся к этим сеансам. Будто у них союз против Колдуэлла. Будто им только дай волю поперемывать его мозгоправские косточки. Будто Грег не знает, что Уилсон тоже ходит к нему на сеансы. По средам после работы, когда «задерживается на собрании управляющих больницей» — которое всю жизнь было утром в пятницу. Будто у них нет скидки на «семейную терапию». Иногда Миранда и её катастрофы, навроде той, когда она позвонила Уилсону прямо домой и наговорила всё это на автоответчик, не задумываясь, что Грег может услышать, — иногда Миранда и её катастрофы бывали полезными. Грег, прослушав сообщение, добрался до телефона и выдернул его из розетки, а Уилсону соврал, что сделал это сразу после его ухода, чтобы не слушать надоедливые соболезнования всех тех, кто захочет ему позвонить. Уилсон поверил. Включил телефон, проверил голосовую почту и спросил: — Одно сообщение. Будешь слушать? Грег отрицательно покачал головой, не поворачиваясь в ту сторону, откуда звучал его голос — и они продолжили играть каждый в свою игру. Уилсон — в «делаю вид, что я свой», а Грег — в «делаю вид, что верю, что ты свой». И хоть Грег любил игры, эта была ему совсем не по душе.