💅

      «Джеймс?..»       Предательская толпа мурашек пауком пробегает по холке, стоит только оттянуть кожу на затылке до боли. Ярко-розовые ногти неприятно царапают скальп, сжимая волосы с таким рвением, что Джеймс невольно задается вопросом: откуда в этой хрупкой девушке столько силы? Он запрокидывает голову назад, повинуясь наклону чужой руки, и совсем уж неловко поднимает взгляд. Снизу вверх.              Как ему давно хотелось.       Возможно, если бы не проклятый стакан виски, он никогда бы на это не согласился. Но они уже тут, за точкой невозврата, где ее острые ногти щекочут едва заметную щетину, стискивают ладонью подбородок и скулы, невольно вынуждая приоткрыть рот. На потрескавшиеся губы ложатся горячие сухие пальцы, и Джеймс, словно делая это не в первый раз в жизни, интуитивно цепляет языком самые кончики, обводит по лакированной глади жаром рта, приглашая их проникнуть глубже.       Откуда-то свысока раздается короткая многозначительная усмешка, и, если бы Сандерленд не знал Марию достаточно, то посчитал бы это за издевку.       — Хороший мальчик.       Джеймс вовсе не такой, пускай ему жизненно необходимо слышать обратное, в этой грязной и вульгарной манере, еще сильнее отделяющей реального Сандерленда от его идеального образа, которым он так и не стал. У него сводит желудок, но на этот раз возбуждение перебивает все остальные чувства, размазывает, неоднородно смешивает ощущения; ненависть к себе и примитивное желание совокупиться становятся единым целым в тот момент, когда чужие пальцы давят почти на корень языка.       Он наказывал себя подобным образом слишком много раз, чтобы легкие касания сейчас возымели малейший эффект.       Джеймс задыхается; Джеймс давится пальцами, когда их становится больше двух, мычит что-то нечленораздельное и краснеет на шее и ушах, чувствуя, как слезятся глаза от недостатка воздуха. Он может прекратить все это в мгновение ока: его на самом деле никто тут не держит, а заведенные за спину руки — лишь вспомогательный элемент, подтверждение его подневольности.       Они оба знают: Джеймс не станет.       Джеймс — хороший мальчик. По крайней мере он старается им быть.       Мария нехотя убирает пальцы в тот момент, когда румянец заливает Джеймсу щеки, а по распухшим губам вязко тянутся нити слюны до самого подбородка. Мария, в отличие от Сандерленда, не боится быть непристойной и бесстыдной; она берет всё и сразу, сколько сможет и даже больше, без остатка. Наслаждается открывшимся видом хватающего воздух ртом Джеймса, расфокусированным взглядом на ее фигуре и тем, что теперь так очевидно скрывается за тканью потертых синих джинсов.       Она хватает его чистой рукой за волосы снова, отклоняет настолько резко, что из приоткрытых губ вылетает хрипловатый стон, а из глаз брызжут слезы. Зрелище получается великолепным, с учетом того, с какой легкостью Джеймс плавится у Марии в руках.       Только ей мало; ей хочется большего. Ей хочется — как и всегда — всего, целиком и полностью.       Мария упирается носком сапога в его промежность, практически наступая сверху, и Джеймс скулит, безропотно наблюдая за тем, как его стояк, где-то там за одеждой, оказывается насильно прижат к низу живота. На этот раз она дергает за волосы с такой силой, что Сандерленд, еле слышно шипя, перехватывает рукой ее запястье, скорее по инерции, чем действительно желая сделать это. Она по-кошачьи ухмыляется, растягивая улыбку уголками губ, и наклоняется лицом к нему, ищейкой выискивая мельчайшие изменения в его эмоциях.       — Любишь, когда с тобой обходятся грубо, Джеймс?       Не сарказм, простая констатация факта; очередной маленький грязный секрет, который пришел за ним следом в Сайлент Хилл.       Она вскрывает его без ножа, как гнойник, который давно должен был лопнуть — дает жесткую пощечину, заставляя Джеймса шумно выдохнуть, выгнуться и подать бедрами навстречу под ритмично трущуюся об его член подошву высокого сапога. С глазами, полными слез, красным лицом и взлохмаченными в разные стороны волосами он выглядит жалким и ничтожным. Что на это сказала бы Мэри?       Мэри?       Ее имя из мыслей вышибает оргазм — оглушительно резкий и сильный, как выстрел, который бьет по вискам и телу, не знавшему разрядки непозволительно долгое время. Джеймс содрогается, пока ногти Марии продолжают удерживать его загривок, безоговорочно контролируя каждый новый вдох и выдох, и без того дающиеся Сандерленду с трудом. Она без особой нежности хлопает его по щетинистой щеке, и, будто со стороны, Джеймс слышит ее голос в своей голове:       «Ты заслужил это, знаешь…»       — Джеймс?       Сандерленд находит себя за барной стойкой «Райской ночи», точно пробудившийся от кошмара. Его взгляд судорожно хватается за два стакана — один из них, опустевший, держит пальцами Мария, находящаяся напротив, другой все еще наполовину полон.       Джеймс поспешно убирает руки со стойки и прерывисто выдыхает. Он хочет окунуть лицо в ледяную воду, чтобы сбить наваждение, но рядом есть только алкоголь, в небольшой ровной глади которого он видит свое искаженное смятением лицо.       — Все в порядке?       Одним взглядом Сандерленд провожает ее пальцы, прячущие бутылку с виски за прилавок, и, тщательно скрывая быстро расползающийся румянец, одними губами отвечает невпопад:       — Пойдем, наверное.       Мария привычно соблазнительно улыбается, только на этот раз Джеймс замечает что-то еще, что он, увы, не может распознать.              — Веди.