По ком звонит колокол?

Резвый шаг. Последовавший хруст ломкого льда под тяжестью ботинок. Ещё шаг. Дмитрий бежал словно в бреду. Без единой ясной мысли, движимый лишь звенящей в голове целью. Ветер выл в его ушах. Промозглый и свирепый, он закручивал замерзшие капли дождя в танцующий ледяной вихрь. Пробираясь под слои одежды, пытался достучаться до замерзающих мышц. Вытянуть тепло. Ослабить шаг. Замедлить. Но генерал не позволял себе чувствовать это. Боль ощущалась для него чем-то чужим, инородным, словно сладость давно утраченного сна. Крик — надломленный, пропитанный отчаянием — раздался где-то впереди. Он разлетался эхом, захлёбываясь в завываниях ветра, но каждый раз возвращался, ближе, ощутимее, обжигая слух. Дмитрий знал этот голос. Истошный крик вспарывал его изнутри, безжалостно выламывая рёбра. Он бежал. До того, как лёгкие завопили протестом. До того, как ноги, будто расколотые ледяным молотом, едва не рассыпались. До того, как дыхание вырвалось из горла обугленным паром, оставляя за собой пустоту. Над головой раздался громкий хлопок сомкнувшихся в стремительном движении крыльев, но генерал едва поднял взгляд. Угроза, исходящая от кружившего над отрядом отродья, меркла в сравнении с тем, что он мог не успеть. Снова. Ещё несколько шагов — и вот он, зияющий разлом в покрытом инеем льду. Жалкие, ничтожные метры, разрыв между ним и голосом. Расстояние, ничего не значащее в обычной жизни, сейчас стало целой пропастью. Дмитрий смотрел вперёд. Его внимание ограничилось до узкого, как туннель, фокуса, где не было ничего, кроме смолисто-черной макушки, упрямо цепляющейся за жизнь. Сквозь снежную завесу он видел, как лаборант, до изнеможения, отчаянно, будто загнанное животное, сделав ещё один рывок, схватилась за крошащуюся кромку льда. Белый снег под её ногтями заалел кровью, медленно окрашиваясь в невинный розовый. Она цеплялась за лед, сдирая кожу, рвала его пальцами из последних сил. Но зачем?Ему казалось, что забытые во мраке так за жизнь не цепляются. Потерянная в этом бесконечном одиночестве, что держит тебя здесь? Скрежет трескающегося льда пронзил тишину, оглушив звуковой волной обрывающейся надежды. В следующую секунду её пальцы соскользнули, бессильно разжавшись. Холод захватил её руки, провёл тело в глубину. Угольные пряди волос скрылись под чёрной гладью, стерев последнее доказательство её существования. Голос, звеневший его именем, смолк. Она исчезла. Словно её никогда и не было. Мерцание лунки на льду зловеще зарябило. Мелкие волны отразили пустоту искаженного неба, как стакан с остывшим чаем в раскачивающемся, гудящем вагоне старого поезда. Внутри генерала что-то надломилось. Похоже невидимая струна, натянутая до предела, лопнула, отдав резонансом по нервам, по сердцу. Может, так ей и предначертано? Может, её место внизу, на тёмном дне, в ледяной тиши, где не достанет ни боль, ни память. Может, её душа выбрала этот путь — путь, который должен окончиться в забвении. Путь Лэйн. Лэйн… Её имя ударило по его сознанию. Тяжёлое, острое, оно заставило вздрогнуть, словно от боли. Она не могла просто исчезнуть, быть стёртой, как след на снегу. Она обязана жить. Отрезвляющее воспоминание о ней пробилось сквозь тьму, вернув его к реальности. Туда, где у этого уродливого деформированного мира ещё был шанс. И этот шанс зависел от неё. — Дмитрий, нет! — последняя вспышка звука, отголоском чужого страха, скользнула по краю его сознания перед тем, как всё поглотила ледяная тьма. Ему показалось, что это был голос сестры, дрожащий и обрывающийся, но тотчас захлебнувшийся в бездне. Анна ему этого не простит. Мёртвая вода вонзилась в его тело. Она впитывалась в пальто, в одежду, в кожу. Поглощала тепло с безжалостной алчностью. Ледяные потоки проникали в ботинки, врезались в уши, набухали в ноздрях, раздирали глотку. Холод был повсюду. Он проникал глубже, чем кожа, разбивал кости ледяными иглами, вспарывал ткани, выжигая всё живое. Дмитрию казалось, что вода разрывает его плоть по швам. Тело цепенело. Сердце то останавливалось, то заходилось в бешеном ритме. Генерал двигался, словно ледокол, жестоко разрезая глубины своими рывками, каждый из которых отдавался вспышкой боли в сведённых судорогой мышцах. Он погружался до тех пор, пока в мутной, давящей тьме не различил едва уловимые очертания дрейфующего тела. А затем дернул его к себе. Резко. Точно. Без тени сомнения или милосердия. Как тряпичная кукла, Лэйн изогнулась в его руках. Наощупь Дмитрий добрался до её лица. Пальцы скользнули по застывшим чертам — безмолвным и умиротворённым. Слишком идеальным. Слишком неподвижным, словно выточенным из мрамора, предназначенным скорее для надгробия. Пальцы, ставшие чужими от холода, судорожно сжались, и он вновь дёрнулся, вырывая их обоих из ледяного плена. Слишком просто. Тела с грохотом тяжело ударились о лёд. Но лишь одно из них зашлось кашлем — его собственное. Задыхаясь, он упал рядом. Воздух обжигал горло, но не приносил облегчения. Давясь от нехватки кислорода, Дмитрий склонился к её ледяным губам, будто верующий к алтарю в покосившейся церкви. Его дыхание становилось подношением, отчаянной молитвой. Ну же. Дыши! Суровый северный ветер разнес вопли беснующих отродий. Запахло смертью. Каждый его выдох — шаг вглубь собственного Роткова, города-призрака, в котором церковь давно захлебнулась снегами, а её купол стал насмешкой над молитвами. И если этот проклятый город так жаждал его жизни, он отдал бы её всю, до последней капли, пока её замёрзшие губы не ответят теплом. Пусть он станет частью ритуала, пусть исчезнет со звоном колокола, если такова цена её жизни. Атеист припал к женской груди содрогаясь в бессловесной молитве. Его дыхание рвалось хриплым шёпотом, звучащим как псалом, который некому услышать. Безжизненное тело не могло откликнуться на его скорбь. Не могло разделить его жертву — оно в ней не нуждалось. Твердая, как окаменевший крест, на его плечо легла рука. — Мне показалось, трещину перекрыло льдом… Глухой отзвук чего-то чуждого, лишённый тепла и веры голос, донёсся откуда-то из-за спины. Дмитрий замер. Пальцы вцепились в мёртвую плоть, словно она могла удержать его в реальности. Прикрыв веки, он покачал головой, пытаясь отмахнуться от видения. Но голос вновь прорезал воздух. — Как же ты выбрался, генерал? Безумие — вот что это. Оно подкрадывалось, как неотвратимый обряд: сперва голоса, затем неясные очертания теней, мимолётные, но навязчивые. И наконец, подчинение. Рука невольно потянулась вперёд, как к алтарю, к распятию — к собственному бесу, который ждал, облечённый в знакомый облик. Это не было выбором — это было предопределением. И он не устоял. Покорный прихожанин. Дмитрий медленно поднял взгляд, а затем, будто смертник, готовящийся встретить приговор, повернулся. —Лэйн? Имя сорвалось с его губ. Но что тогда было здесь, в его руках? Дмитрий, будто не доверяя самому себе, опустил взгляд. Пальцы всё ещё цеплялись за мёртвое тело, но то, что находилось в его объятиях, больше не принадлежало ей. Это была не Лэйн. Чуждое, склизкое ощущение проползло под кожей. То, что он держал, было зловещим воплощением ночного кошмара — проклятым порождением разлома. Оно дышало мраком и затхлым холодом. В его руках покоилось отродье. *** — Генерал! — раздался взволнованный женский голос. Дмитрий резко подорвался с постели. Грудь срывалась от тяжёлых вдохов, а пот струился по лбу и спине, липкой плёнкой пропитывая простыни. Кошмар, сжимающий его разум, наконец отступил, оставляя за собой лишь горький привкус поражения. Он моргнул, осматриваясь в полумраке комнаты. Не своей. Лба коснулось что-то приятное. Далёкое, но не чуждое. Её стылая прохлада на его пожар. Генерал блаженно прикрыл веки. Лэйн сидела, почти невидимая на краю кровати. Она как тень. Подкрадывается сзади, следует за тобой даже тогда, когда ты ее не видишь. Непредсказуемая. Тихая. Такая же как и все, но совершенно другая. Ему хотелось разгадать её. Разгадать Лэйн, отчаянно бегущую босиком за тенью, а потом страшащуюся спать в одиночестве. Она бежала к своим демонам, как к спасению, но в его присутствии замирала, словно птица, пойманная в сеть. То ли играла, то ли боялась. Она могла бы пойти против него — её сдержанность и угрюмое упрямство были тому доказательством. Но могла ли она на самом деле? Она была молчалива и точна. Не такая, как в ночном кошмаре. В реальности она та, что следует, а не зовёт. Лэйн оставалась необъяснимой. Парадоксом. Сотканная из противоречий. Она — не правило. Нет. Сплошное исключение. Её пальцы, тонкие, точно вырезанные из бумаги, несмело скользнули по его солнечному сплетению. И даже в этом жесте не было ни жалости, ни сочувствия. Было нечто иное — беспокойство, сродни тому, что бывает у затерявшегося в тайге путника. И её глаза. Слишком холодные, чтобы быть живыми. Глаза без цвета, без жизни. Пустые. А может… Бездонные? Бескрайние. Бесконечные. Стоя в опустевшем коридоре, чего ждала ты, Лэйн? Защиты? Генерала? А может… просто Дмитрия? Ты сам зачем вернулся? Сжалился над испуганным лаборантом? Так дело в благородстве? В долге? В чем? Женская ладонь скользнула ниже, мазнув по животу. — Что ты делаешь? — его рука судорожно перехватила её запястье. Голос вырвался низким и хриплым, будто слова - обратились чёрной смолой, застывшей на его языке. Её пальцы дрогнули под его хваткой, но Лэйн не отступила. Её лицо оставалось спокойным. Ни капли страха, только сосредоточенность, почти ледяная. Она выглядела так, словно всё вокруг не имело к ней никакого отношения. Ей все просто. Обыденно. Или, по крайней мере, она умело делала вид. Если это была игра, то она играла на грани святотатства. Лэйн не просто сидела за столом — она сама диктовала правила. Её каждая фраза, каждый взгляд были сродни хитроумно выстроенной стратегии. Она безмолвно двигала фигуры на доске, которая для других оставалась невидимой, и смеялась за спиной тех, кто думал, что ход принадлежал им. Ей ничего не стоило утопить его. Оставить погребенным под базой "Сибирь". Если Лэйн лгала, то её ложь была искусством, холодным и методичным, как инквизиторский обряд. Она разбивала противников без единого лишнего движения, заставляя их поверить в собственную непогрешимость, пока те не осознавали, что проиграли ещё до начала. Проиграли просто решив сыграть. — У тебя жар, генерал, — подцепив ногтем край его футболки, Лэйн сжала мокрую ткань в кулак. Дмитрий замер. Он не отпускал её руку, не отвечал, лишь молчал, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Где кончался кошмар? Где начиналась реальность? Реальность, в которой вторую ночь подряд он согревал её холодные ноги, чувствуя, как она вжимается в него, пытается отобрать часть его собственного жара. Вдыхал густой запах смолистых волос, а утром, проснувшись первым, ловил себя на мысли, что кончиками пальцев пробирается по её прядям, наматывая их на палец. Словно хотел оставить хоть что-то себе, прежде чем она откроет глаза. Медленно он разжал пальцы и отцепил её руку от ткани. Но его ладонь задержалась чуть дольше, чем следовало. Он уловил её взгляд, спокойный, но пристальный, словно она тоже пыталась разгадать его. Лэйн читала его. Разбирала каждую черту, каждую едва заметную линию на его лице, словно хрустко перелистывая давно забытые страницы книги, которую никто не осмеливался открыть. Он почувствовал, как дыхание постепенно становится ровнее. Тревога отступала — или, возможно, она лишь затаилась где-то глубже, уносимая её ледяным спокойствием. — Что тебе снилось? — её голос прозвучал осторожно, даже мягко. Но Лэйн не удалось от него скрыть ни интереса, ни затаённого волнения. Дмитрий отвёл взгляд. Простые слова резанули сильнее, чем ожидалось. Они вытащили наружу то, что он пытался подавить, заставляя внутренности скрутиться в болезненный узел. Он мотнул головой, как будто мог смахнуть воспоминания, как оставленные Ноа крошки с обеденного стола. — Не бери в голову, — хрипло бросил он, отстраняясь, — это всего лишь сон, Лэйн. Спи. Он знал, что ей не поверить, но всё равно отчаянно хотел, чтобы эта ложь подействовала на неё, как морфий. Как амитал. Чтобы она смягчила края, сгладила то, что рвалось наружу. Он хотел бы и сам поверить, что это просто сон — нелепый отголосок усталости. Но истина о том, кем была Лэйн, стояла за ним, как собственная тень: признать её значило впустить в свою жизнь тьму, которая навсегда оставит на нём след. Метку, невыводимую ни сном, ни временем. Кто же ты на самом деле, Лэйн? Он тяжело опустился на подушку и закрыл глаза, ощущая, как между ними возникла невидимая стена, жёсткая, как камень, баррикада. Ему показалось, что Лэйн почувствовала её — как высоковольтный разряд, пронзающий холодным током, давая понять: дальше — нельзя. Молчание стало разумным выбором, единственным, на который она могла себе позволить пойти. Вот и умница. *** Лэйн всматривалась в его лицо. Глубокие тени под глазами, налёт усталости на его чертах — всё это открывало её взгляду не обычного генерала, холодного и отстранённого, а человека. Уязвимого, в тишине, в момент, когда стены вокруг него ослабели, хотя бы на миг. Как немногим он позволил увидеть себя таким? Вероятно, почти никому. И она была одной из этих редких единиц. Её удивило, что это касалось её. Странное чувство тепла, тихого удовлетворения — слишком опасного, чтобы в него верить, слишком ускользающего, чтобы осознать. Осязать. Но почему-то приятного. Влекомая этим ощущением, Лэйн протянула руку, позволив своим пальцам запутаться в его черствых волосах. Осторожное, почти благоговейное касание, как ритуал — чтобы смягчить линии напряжения, закравшиеся между его бровей. Она двигалась медленно, водя ладонью по его волосам, словно намереваясь забрать с собой остатки его снов и страхов. Внезапно перед её глазами всплыли образы прошлой ночи. Смутные, как тени. Лишь отсветы воспоминаний. Призрачные и пугающе живые. Капли воды, что стекали по его мокрым волосам, касаясь прохладной, натянутой простыни. Тяжёлый вдох, срывающийся на грани желания и усталости, их пальцы, крепко сцепившиеся, как будто оба пытались удержаться на краю пропасти. Почему ты волнуешь меня, генерал? Ресницы Дмитрия дрогнули, и Лэйн ощутила, как внезапная догадка превращается в доказательство. Он отвечал на её близость, тянулся к ней, даже не осознавая этого. На краткий миг она ощутила слабину в его броне, тонкую, едва различимую трещину. Лэйн почувствовала непреодолимое искушение, желание разгадать его по-настоящему, докопаться до правды. Слова сами сорвались с её губ, прежде чем она успела остановиться. — Я хочу знать… — её голос дрогнул, как тонкий лёд под тяжестью шага, крошась на грани, — почему ты зовёшь меня ночами? Вопрос повис в воздухе, вызывая в ней внутренний страх, пугая своей дерзостью. Но отступать было поздно. Лэйн подняла плечи, стараясь унять дрожь, заставить себя выглядеть увереннее, чем чувствовала. Но перед генералом каждое слово звучало неправильно. Каждый вздох казался лишним. Она чувствовала себя нелепо. Неуместно. Словно вторглась туда, куда никогда не должна была ступать. Дмитрий задержал на ней взгляд, и его тёплое, медленное «Лэйн…» отозвалось где-то в глубине её сознания. В синих глазах плескалась едва скрытая усталость. Напряжённая, тяжёлая, но всё же отвечающая. Лэйн видела: он понимал, что перед ней не отвертеться. Её вопрос свербил, требуя честного ответа — не той приглушённой, уклончивой правды, за которой он обычно прятался, а чего-то большего. — Прошу… — это слово сорвалось с её губ, вырвавшись так же внезапно, как дрожь, не поддающаяся контролю. Мгновенно она пожалела о своей просьбе, о том, что позволила так выдать себя. А затем отвернулась, уткнувшись в окно. Мглистая и понурая ночь безмолвно встретила её взгляд с улицы. Дмитрий медленно протянул руку и коснулся её подбородка, мягко, но настойчиво возвращая её лицо к себе. Ощущение наготы, словно он видел её насквозь, стало невыносимым. Лэйн медленно отстранилась. Встав с кровати, она одёрнула ночнушку, защищая себя от его взгляда. Хотя спиной всё ещё чувствовала жжение в позвоночнике. Неспокойно, когда так смотришь, генерал… Подойдя к окну, она положила руки на холодное стекло. Рама оказалась отсыревшей и шероховатой. Застарелый запах плесени наполнил её дыхание. Откуда-то снаружи комнату прошил порыв ветра, мёртвый и ледяной, он лизнул её оголённые плечи. Без Дмитрия холодно. Она обняла себя, сжимась крепче, и всмотрелась в бескрайний мрак снаружи. Во дворе высился остов «Адама». Чирк. Чирк. Ветки исхудалых деревьев, извилистые и уродливые, словно скрюченные старческие пальцы, потянулись к окну, царапая стекло сухими когтями. Пламя свечи дрогнуло, затрепетало на подоконнике. За окном промелькнула тень — изломанная, слишком неправильная, чтобы принадлежать живому. Лэйн напряжённо всмотрелась в густую тьму. Глухой удар. Стекло затрещало, трещины побежали сетью, прежде чем осколки рассыпались ей под ноги. Сердце взметнулось к горлу, наполненное ужасом. Отпрянув назад, она хотела было броситься прочь, но спиной наткнулась на преграду. Мощный толчок выбил из неё воздух, заставил темноту заволочь глаза. На короткий миг всё исчезло — страх, комната, она сама. — Порядок… — голос рядом был низким, спокойным, но его глубокий тембр лишь усилил дрожь, разбуженную в ней этим столкновением, — ты больше не одна… Тепло его ладоней, сомкнутых на её плечах, стало безмолвным обещанием. Она замерла, почти не дыша. Генерал был рядом. Дмитрий обнял её с неожиданной нежностью, притягивая ближе. Ей было не по себе — не от его близости, а от того, как легко он это принял, как естественно позволил быть слабой рядом с ним. Его дыхание стало для неё опорой — медленным, тяжёлым, успокаивающим. Тепло ладони генерала тяжело лежало на её грудной клетке. На вдохе его рука расслаблялась, на выдохе — чуть сильнее прижимала к себе. Снова и снова, постепенно уравнивая их рваные, порванные страхом дыхания. Он дышал за них обоих. Лэйн, казалось, медленно начинала ему вторить. Вся её прежняя решимость — та мятежная храбрость, с которой она бросилась за оккультистом — теперь казалась нелепым, опрометчивым порывом. Фарсом. Теперь же, прижатая к нему, она чувствовала себя обнажённой перед ним, как перед собственным страхом. Снова беззащитной. Снова той, кто не может заставить свои ноги слушаться перед входом в собственную комнату. Её пальцы, всё ещё дрожащие, легли поверх его рук. Цепляясь за последний оплот реальности, она стремилась убедиться, что он больше не исчезнет. Не растворится в сыром тумане Оксфорда. Её хватка была отчаянной, почти болезненной, словно она верила: стоит отпустить — и генерал уйдёт, как уходили все в её жизни. Оставляя Лэйн одинокой в бесконечной промозглой тишине. — Я рядом, — сдавленно прошептал он. Его голос звучал мягко, но твёрдо, — рядом. Это были всего лишь ветки… просто ветки, Лэйн. *** Эти слова, словно тягучий воск, заполнили трещины в её ребрах. Обволокли внутренности болезненным теплом. Они растекались по венам, оставляя за собой тонкую обжигающую дорожку, которую невозможно было ни стерпеть, ни отвергнуть. Она застыла в этом ощущении, пробуя его на вкус. Каково это — быть той, кем дорожит Дмитрий? Каково это — стать для него всем, его единственным страхом, его единственным желанием? Болью и спасением. Каково это — быть его. Но за вопросами пришло осознание. Бутон, не успев расцвести, сгнил, обнажив голую истину. Он сделал бы это для любого из отряда. Для любого из тех, кто был частью его бесконечной борьбы за человечество. Лэйн не была исключением. Она была лишь деталью в его безупречно отлаженном механизме, ключевой шестерёнкой, без которой машина рухнет. Но шестерёнки заменяют, когда они ломаются. Она не была для него чем-то особенным. Никем. Ничем. Просто очередным винтиком. Расходный материал, который отыграв свою роль, будет списан с конвейера за ненадобностью. В противоречие ее мыслям, Дмитрий поднял её на руки. Движение ощущалось столь решительным и сильным, что по телу Лэйн пробежала неспокойная дрожь. Она прижалась к его груди. Звук сердца — ровного, уверенного — казался укором её собственному, рваному биению. Она чувствовала, как оно стремится подстроиться под его ритм, но лишь срывается в болезненном хрипе. Внутри неё сталкивались страх и странное, почти безумное желание раствориться в его тепле, забыться в его прикосновениях. Кожа генерала обжигала её щёку. Жжение было слишком реальным, слишком живым, чтобы быть сном. Но если это был сон, она не хотела просыпаться. Лэйн подняла взгляд, и её глаза встретились с его — полными сомнений. Он осторожно опустил её на простыни, и прохлада ткани обволокла её, словно пыталась стереть все следы происходящего. Лэйн крепче ухватилась за его руку. Её пальцы дрожали, но хватка вышла отчаянной. Она не позволяла ему уйти. Приказывала остаться. Дмитрий замер. Его глаза стали мутными, как забытые временем витражи, сквозь которые пробивается едва заметный свет. Почти невыносимыми в своей тяжести. Свинцом. Он наклонился ближе, навис над ней. Тени на его лице стали глубже, глаза сверкнули холодным, но пристальным свечением. — Уверена? — голос прозвучал инородно, низко, будто в нём скопилась вся тяжесть раздирающего его внутреннего конфликта. Лэйн молчала, но в её взгляде не было ни тени сомнения. Решимость, твёрдая и обжигающая, сражала его сильнее любого ответа. Тлеющий уголек, готовый сорваться пламенем. Генерал сжал кулаки, как будто пытался удержаться за последний бастион контроля. Ещё мгновение назад ему казалось, что у него осталось хоть что-то, за что можно зацепиться. Но границы рушились. Медленно. Мучительно. Неотвратимо. Её молчаливое согласие сорвалось, как колокол, оповещающий о конце службы. Оглушающий. Окончательный. Дмитрий хмыкнул, но в этом звуке не было ни капли веселья — только мрачное понимание, скользящее в темноте зрачков. Слабые огоньки былой силы, которые гасли под натиском её взгляда. Его тело обрушилось на неё, своей тяжестью. Уверенно и бескомпромиссно. Лэйн не успела сделать даже один отчаянный вдох, когда ее губы накрыло горячее, почти безумное дыхание. Её же было прохладным, влажным, срывающимся на выдох. Их губы касались друг друга лишь на грани. Но это минимальное расстояние, будоражило больше любого поцелуя, разгораясь в нём необъяснимым, болезненным желанием, ломавшим его с ещё большей силой. Дмитрий следовал за ощущениями, откинув мысли разума. Они манили. Дикие, жадные, чуждые. Пьянили больше чистого виски. Путали, сильнее допроса. Подчиняли, безжалостнее амитала. Это она с ним сотворила. Лэйн. Странная, будто затерянная между мирами. Холодная. Отчуждённая. Её взгляд — невинный, на грани обмана — застыл на нём, как застывают на иконах глаза святых: безнадёжные, смиренные. Но сейчас, впервые, в них вспыхнуло нечто большее. Он видел, как её бесполезная, бледная пустота заполняется чем-то. Может, силой. Может, безумием. Она открылась ему. И вот он, снова, игрок, оказавшийся за одним столом с шулером. Непредсказуемая, хитрая, она ждёт, выжидающе, почти насмешливо. Твой ход Лэйн. Чего же ты хочешь? Лэйн медленно, почти игриво, изогнулась. Подалась бедрами вперёд. Не просьба, а молчаливая мольба, вытеснила его сомнения. И Дмитрий сдался. Он прижал её к постели, просунул руку между их телами. Клацнув, сорвал ремень. Внезапный холод металла царапнул её нежную кожу, оставляя тонкую, едва заметную полосу. Нахмурив брови Лэйн болезненно вобрала в себя воздух. Её взгляд — покорность, но не смирение. Он коснулся ее губ в невесомом поцелуе, словно извиняясь. Затем поцелуи скользнули ниже, обжигая кожу, её живота. Царапина заныла. Лэйн выгнулась, простыни в её кулаках натянулись. Она закрыла глаза, погружаясь в беспамятство, отдавая себя этой желанной близости. Не генералу… Дмитрию. Если это сумасшествие, то пусть оно поглотит все ее сознание. Если это наказание, то прощение ей чуждо. Рука Лэйн скользнула вниз. Ослеплённая, забывшая обо всём, она дёрнула его футболку, притягивая своего мужчину к себе, как будто цепляясь за ту малую толику спасения, которую он мог ей дать. Своего ли? Нетерпение, вспыхнувшее в ее взгляде, заставило уголок его губ слегка приподняться. — Ожидание не для тебя, правда, Лэйн? Она ощутила толчок, заглушающий мысли. Следующий выбил из нее воздух, заставил сорваться стоном. На распутье меж раем и адом, уготованная ей чаша весов, перевесит в одну сторону. Если где-то есть Эдем, то пусть ее сочтут грешницей. Пусть врата рая захлопнутся перед ней навсегда. Однажды она искала святости. Но для чего, если боги, о которых ей говорили, просто наблюдали, как рушится всё, во что она когда-то верила? Те, кто позволил миру рухнуть, не заслужили её доверия. Но если сегодняшний мир соткан из бессмысленного беспорядка, как объяснить Дмитрия? Верить в него, в эту анархическую силу, казалось ей единственным, что теперь имело смысл. Он словно вечный огонь среди руин, навеки погребенных под пеплом. Она — осколок льдины, замеревший перед жаром его пламени… Сделав еще несколько отточенных толчков, Дмитрий остановился. Стянув футболку через голову, он помог Лэйн избавиться от её ночной одежды, обнажив нежную, почти совершенную линию тела. Небольшая, но аккуратно оформленная грудь, казалось идеально могла лечь в его руку. Лишь глазами, не прикосновением, осмелился её коснуться. Просто любовался. Вторя его беспокойным зрачкам, Лэйн вылавливала каждое движение. Каждый взгляд, что с интересом изучал её с благоговением. Словно она — что-то сакральное и неприкосновенное. Не бесцветная. Больше нет. Просто сливающаяся. Все это время она была не тенью, а светом, отсвечивающим его самого. Сливающимся, как брошенная на снег белая роза. Она растворилась в нем. Стала его отражением. Брови генерала сходились на переносице, а лоб покрылся испариной. Её руки в его ладонях оказались разведены в стороны, будто в образе креста. Лэйн была распята между светом и тьмой. Её запястья сдавлены так сильно, что он словно останавливал кровоток в её стигматах. В этот момент он казался не просто мужчиной. Он был всем. Подчинил её душу и тело, стирая границы между собою и нею. Их вера не была уже обращена к чему-то большему, далекому, — она жила лишь в этом моменте. Отдана целиком, без остатка, друг другу. Спасению и погибели, что были неразделимы. *** Осколки неприятно врезались в ступни генерала. Саднили. Из её окна было видно старую церковь — мрачный силуэт на фоне блеклого “Адама”. В подтверждение видения оттуда раздался внезапный звон колокола, пробирающий до костей. Отчуждённый. Позади скрипнула дверь, впуская чужую энергию, нарушившую его безмолвное уединение. — Дмитрий, — голос Анны звучал резко, нестерпимо, — Я весь день тебя ищу. Донован ждёт в кабинете. Он не обернулся, взгляд оставался прикован к оконному стеклу. Он будто впитывал холодные отблески солнечного зарева на горизонте. Едва слышно, надломленным голосом он ответил: — Соберу осколки… и зайду. Диалог показался ему неправильным, без всякой сути и смысла. — Какие осколки? Он не видел ее лица. Стоя все так же у окна, даже не сразу осознал ее вопроса. Стекло, через которое он смотрел на внутренний дворик базы было целым. Церковный колокол вновь насмешливо разразился звоном. Дмитрий удивленно бросил взгляд на механические часы на запястье. Еще не время для начала воскресной службы. В голову закрался все тот же вопрос: Так по ком звонит колокол?