I. Ночь, когда все изменилось.

      Всякий раз меня бросало в дрожь озноба от вида стен Вингольва , не имеющих сводов. При всем своем великолепии из чистого золота он оставался клеткой с холодными прутьями из мнимой заботы Одина . Серебряный пол, будучи ничуть не теплее, отражал каждый мой шаг и трепет шелковой ткани. Очнувшись в поту, в лихорадке, я бросила свою постель без раздумий в чем одета была. Всеотец сошел бы с ума, увидев, что одна из его асиний щеголяла вне своей спальни в полупрозрачном платье, подходящем только для сна.       Мне нужен был он, и плевать я на все хотела.       Нужен Локи.       Сейчас.       И навечно.       Я все решила.       Пышная крона Иггдрасиля , к которой стремились стены, не пропускала ни лучика света, но в залах было так ярко и праздно, что у меня всегда болели глаза. Как будто в тысячи зеркалах, мой мелькающий облик отражался сразу везде, а копна густых волос сливалась с окружающим золотом. Коли замерла бы я посредь неоглядного зала, так никто бы меня не увидел. Может, только синева глаз меня выдала бы…       Я когда-то так и слилась с Вингольвом по праву рождения. И кроме того ничего о себе я не знала. Всеотец отвечал: «А больше не надо, ты — дочь Асгарда ».       Все условия жизни я приняла и стала покорно еще одной птичкой авиария Одина с именем тихим, как шепот весны, — Сигюн, верная дочка Асгарда.       — Хеймдалль, пусти меня к Локи. — Я прижала ладони к вратам. — Мне срочно он нужен.       Хеймдалль слышал. Я знала. Очи его всеведущие зрили сквозь меня и видели, как честна я всегда с ним была. Страж знал обо всех: все пороки и боль, счастья причины и злобы колючей мотивы.       Мне нужен был Локи, как цветам нужен дождь. Я искала его, как отчаявшийся ищет надежду.       Туманное марево врат задрожало. Хеймдалль противился: не положено было асиньям Вингольва покидать без разрешения Всеотца свой чертог. Все знали и многие запрет нарушали. Большинство исхищрялись, а я уповала только на милость стража. Хеймдалль был ко мне жалостлив и добр. Я с благодарностью его доброту принимала. Мы стали хранителями общего секрета. «Это все потому, что мы с ним друзья», — всегда думала я.       — Хеймдалль, прошу тебя! В последний раз молю я об этом.       Правда последний.       Только бы сил с ним остаться хватило.       — Один велел никого не пускать, — прогремел Хеймдалль сквозь рокот бушующего моря. — Локи под стражей.       Я встрепенулась. Что же опять натворил этот плут?! В моей душе клокотала тревога, а под ребрами больно царапала злость.       — Мне бы только взглянуть на него, Хеймдалль, — упрямо просила я, мягко перекатывая на языке имя доброго друга, — а ты будь покоен, уж я ему выскажу, какой он негодяй. Только дай мне с ним повидаться! — Мой голос сорвался. — Ты ведь знаешь, мой милый друг, что один Локи умеет меня утешить.       Мгновение-другое помучив меня, Хеймдалль благодушно отворил врата в покои Локи. Взволнованное море стало мутным стеклом. За ним приглушенно замерцали знакомые очертания гобеленов и картин на красных бархатных стенах.       Локи был не один.       Я шагнула сквозь преграду. Три пары глаз вперили в меня взгляды. Нагие девушки — две сестры-близняшки — глядели с ужасом, точно сам Всеотец перед ними предстал, а Локи исследовал меня взором ленивым и азартной улыбкой сверкал.       Я появилась вовремя: все только еще начиналось. Бывало так, что я невольно становилась свидетелем развлечений друга. Я долго потом вспоминала о том и смущалась. Локи — искусный любовник, и время от времени он был сверх меры порочен, будто намеренно оправдывая о себе все грязные слухи Асгарда.       — Слыхала, ты снова наказан, — небрежно бросила я, шагая к Локи. — А это, видно, твоя новая стража.       Он указал пальцем на свою обнаженную грудь, на которой блестели следы поцелуев чужих губ.       — Все верно. Взгляни, родная, они меня нещадно пытали.       Подружки распереживались; вскочили и засуетились у изножья постели, как две пойманные мыши-воришки. Они торопливо одевались.       — Бегите, красавицы. Настоящая стража пожаловала, — Локи изнеженно пробормотал и подмигнул на прощание своим убегающим гостям. В ответ они тихонько захихикали и вскоре скрылись из покоев.       — Ты снова соблазняешь помощниц Гевьон. — Я подняла с пола мятую рубашку и бросила на грудь Локи. — Имей совесть… Они же девственницы!       Прислужницы Гевьон — девы из всех девяти миров, что преждевременно погибли, так и не успев сорвать своей невинности цветок.       — Поверь, дорогая, они не так чисты, как ты думаешь. Под крылом Гевьон они познали мужских членов больше, чем ты сможешь сосчитать на пальцах обеих рук. — Локи ко мне потянулся, но я отмахнулась. — Да брось ты, Сигюн… Гевьон потешается: вокруг себя свиту невинную собирает, а у самой четвертое дитя на подходе.       Я отошла от постели, а Локи остался лежать и ворчать, чтобы мне не было слышно.       На самом краю заваленного книгами стола стоял бронзовый кувшин, полный красного вина. Я брезгливо покрутила в руке полупустой бокал, когда нашла его средь остального беспорядка. Не решившись выпить из него, я отпила прямиком из кувшина и ожидаемо испачкала свою сорочку.       Локи шагал ко мне совсем неторопливо, но настиг быстрее, чем я успела вернуть на место тяжелый кувшин.       — Разве я приглашал тебя разделить со мной вина?       — А разве не могу я навестить тебя без приглашения?       Я горделиво приосанилась, задрала подбородок, только улыбки сдержать не смогла. Мне стало все сразу бессмысленным вокруг, едва я оказалась в объятиях сильных рук.       Локи прижался губами к моему виску долгим тёплым поцелуем, а после ответил:       — Без приглашения можешь, а без причины, к моему огорчению, — нет.       Уткнувшись носом в шею друга, я обхватила его стан, стройный и крепкий. Всегда я казалась на его фоне хрупкой. Это приятное чувство я испытывала только в объятиях Локи.       Мне стало спокойно.       Я оказалась по-настоящему дома.       — От тебя несет грязным пороком, — ответила я, переменив тему, к которой еще не была готова.       — А от тебя — печалью, солнце мое, — прошептал он мне на ухо и хрипло усмехнулся. — Мои пороки хотя бы не вгоняют в смертную тоску. Даю тебе две минуты и более этого времени запрещаю тосковать.       Мне захотелось улыбнуться, но я взяла себя в руки. Беда, маячившая на горизонте, заботила меня больше, чем желание забыться с Локи. Требовался слушатель моим тоскливым речам, нужен был моему страху враг.       — Мне снились дали темные, жуткие. Еще мне снились вы с Тором, — забормотала я, претворяя страхи из ночного кошмара в звуки и слоги. — Я видела холод безжизненный и великанов могучих, живущих во льдах. Смотрела, как рвут вас на части в бескрайних желтых песках существа сплошь из мертвой плоти. Они были так ужасны, Локи, что мне не подобрать слов, чтобы их описать!       Воинственные боги Асгарда все чаще странствовали по мирам Иггдрасиля. Бесконечно бодались с ванами из Ванахейма , а всех остальных старались держать в своем кулаке.       Я всей душой боялась за Локи и Тора. Пусть мы — боги, но ведь не бессмертны, даже если могли жить тысячи лет… Как и все, истекали мы кровью. Как и всем, нам приходилось болеть. Как и все, в одно мгновение могли умереть.       Локи отвечал на мои опасения смехом, грудным, рокочущим, как морская волна, и вино цедил из горлышка кувшина, по моему дурному примеру. Все, что лилось мимо, я стирала ладонью с его шеи.       — Сигюн, мое пугливое солнце, тебе нужно меньше книг таскать из библиотеки Одина. Начитаешься бредней чокнутых мудрецов, а потом тебе снятся у-у-жасы, — выразительно протянул Локи, — да прочие небылицы. Брось глупости эти. Все с Тором в порядке. Не нашелся еще противник ему по зубам: одна только мелочь и сор, — так сам он говорит, это не я придумал. Его тщеславию ничто не угрожает. Ты можешь спать спокойно, трусишка-Сигюн.       — Разве сказала я, что за одного только Тора мое сердце в агонии горит? Да и нет такой жути в книгах! — Я оттолкнула Локи и по его просторным покоям дальше пошла. Друг вновь к вину приложился и, пока пил, тяжко вздыхал. — Что если это моя сила, Локи? Может быть, сны мои вещие…       Локи разразился смехом. Вот дурень… Я повернулась, грозно глядя, а он замолк и улыбнулся.       — Я и ваши с ним схватки во снах видала! Такие, что все девять миров дрожали. Такие, что жизни ваши к корням Иггдрасиля утекали. — Я вернулась к столу и на Локи с укором взглянула. Он шел с другого края, пока не встретился со мной нос к носу. — Только и делаете, дураки, что доказать Всеотцу свою силу пытаетесь… Одни лишь переживания ему доставляете! Братья вы или щенки несмышленые с царской псарни?!       Локи позволил мне договорить и даже повысить голос, затем прижал большой палец к моим губам, влажным после вина. Я возьми да укуси. Он не дрогнул — улыбнулся широко и открыто. Мне стало сложнее оставаться с ним строгой.       Улыбку Локи все вокруг считали злой. У него были изящные, тонкие губы, словно написанные художником в последнюю очередь, когда совсем уж краски исчерпались. Но я любила и губы те, и улыбку. Мне Локи всегда по-особенному нежно улыбался. Это я в нем больше всего ценила…       — Нет в твоих снах ничего вещего, дорогая. Ты за Тора боишься, поэтому твое воображение рисует такие страшные картины. И не сила это твоя, Сигюн. О чем ты вообще говоришь?       Всегда он был такой, этот Локи. Одним словом способен утешить, а следующим — разозлить. Захотелось мне непременно отвернуться, а лучше — сбежать; как я к тому привыкла, закутаться в обиды и простыни и несколько дней из постели своей не выползать. Локи не дал мне отстраниться. Вместо того он толкнул глубже палец, который до этого я прикусила. Это меня немного смутило…       — Не надо злиться на меня за правду. Ты знаешь свою силу, Сигюн-которую-не-обмануть.       И что с того? Что мне с той силы? Потеха асиньям!       Я знала, что есть на самом деле слово любого — честное оно или очерненное ложью. От знания этого не было толку, и за долгую жизнь богини ещё ни разу мне не пригодилось. Людям из Мидгарда , созданным по подобию Одина; тем, что верили в нас, в высшие силы, совсем я ничем помочь не могла. Не помогала я ни с урожаем, ни с погодой; не спасала несчастных от страшных болезней. И даже ни разу не слышала голосов их молитв.       Медленно, мягко Локи провел по моему языку и вытащил наконец-то свой палец. Он вел влажной подушечкой по моей шее, пока не добрался до каемки сорочки.       — Мне надоели эти драмы, — с отблеском слабой улыбки объявил Локи. От моего взора не укрылось, как серые его глаза цеплялись за просветы шелка на груди. Стало мне вдруг душно в покоях друга. — Я дал тебе времени больше, чем обещал, а ты все дуешь губы.       С тем самым заявлением он лихо усадил меня на стол, да так, что с него посыпались книги одна за другой.       — Итак, миледи, — продолжил Локи свою речь, — о, нет, простите, что я наделал… Моя богиня — хотел сказать ваш преданный слуга. Чем будем сегодня мы развлекаться?       Я захихикала, забыв обо всех обидах, и Локи явно принял это за хороший знак. Он отвернулся на мгновение, а заместо него повернулся ко мне уже сам Хеймдалль. Такой хмурый и грозный, что от настоящего не отличить. Озорная улыбка, какой не бывало на строгом лице стража, выдавала — это не он.       — Прекрати, — ответила я, улыбаясь, — Хеймдалль нас видит. Ты хочешь его разозлить?       Притворщик-Хеймдалль улыбнулся шире.       — Тогда, быть может, мне раздеться? Поглядим, вдруг что-то интересное ему досталось от девяти-то матерей , — паясничал Локи и пританцовывал, бряцая тяжелыми доспехами. — Ах, милый Хеймдалль, как столько железяк ты таскаешь на себе?!       Улыбка моя тотчас же померкла.       — Прекрати! — Я толкнула его в грудь. Глухой удар по золотым доспехам разнесся по спальне как грохот грозы в ночной тишине.       Локи покорно вернулся к своему облику и разочарованно вздохнул. Иногда он не замечал предела, где безобидная шутка становится злым оскорблением.       — Не смыслишь совсем, как надо веселиться, — сказал он и добавил совсем тихонько: — Хочешь, я стану Одином для тебя? А может, изволишь взглянуть на Идунн? Девчонкой по твоей воле еще я не был. Это весьма интересно…       Так поразительно к нужному моменту по столу покатилось красное блестящее яблоко, какие асам давала одна лишь Идунн, богиня весны и счастливой юности . Локи ловко поймал его у самого края. Когда он сомкнул губы на яблоке, на всю спальню раздался сочный хруст от впившихся в мякоть зубов. Сок плодовый и ароматный заманчиво потек по подбородку Локи.       — Не за нее ли ты был наказан Всеотцом? — спросила я, зная эту запутанную историю о похищении Идунн только по частям.       — За Идунн? Нет, — удивился Локи и бросил надкусанное яблоко обратно на стол, — это все Тьяци, болван… Я только спас малышку-Идунн, не подумай.       Я не чувствовала лжи в словах друга. Обычно случалось мне в прямом смысле чуять вранье, как собака ищет зарытую кость, — по запаху. Ложь имела запах дурной и смрадный.       — За что тогда отец разгневан?       — Мы с Тором разнесли купель матери.       Я тяжело вздохнула.       — Всего лишь братская борьба, Сигюн! Мы даже не дрались с ним по-серьезному! — добавил Локи поспешно. — Будешь снова отчитывать меня за несчастный синяк на мизинце левой ноги своего Тора?       — Не буду. — Я отвернулась от взгляда серых пытливых глаз. — Вы двое — совсем ещё мальчишки, а все случайно видят в вас наследие асов.       Локи потеребил завязки моей сорочки, бессовестно ухмыляясь.       — Вообще-то Один хохотал, — сказал он весело и беззаботно. — Никто за то нас серьезно не осудит, так что и ты не злись почем зря, солнце мое.       Так я и сделала — не стала зацикливаться на очередной проказе двух беспросветных дураков.       Локи увлек меня за собой на постель. Мы лежали в ногах друг у друга и вслух вспоминали, как еще в детстве делали так каждый день. То на траве мы нежились в лучах полуденного солнца, то в царских чертогах, пока Всеотец нам ведал истории о бескрайних мирах Иггдрасиля.       Нас вместе всегда было трое: Тор, Локи и я. Все звали меня малышкой-Сигюн, златовласой любимицей, маленькой пташкой Одина и жены его — Фригг.       — И все же откуда взялась я? — уныло спросила я, и Локи надсадно в ответ застонал.       — Я могу показать, как это случилось… — отшутился он, заползая рукой под невесомый шелк на моих бедрах.       — Серьезно, Локи, — отмахнулась я от его рук и шуток. — Твоя матушка, Фригг, она все-все про меня знает, но ничего не говорит!       Поджав под себя ноги, я уселась рядом с другом и сверху вниз взглянула на него. Он улыбался мне и был очаровательно красив, когда вот так расслабленно со мной общался. Боги меняли маски — у каждого своя в Асгарде роль. И только в чертогах личных могли найти покой — в объятиях близких мы открывали ларцы душ и становились собой.       — Фригг знает все обо всех, родная. — Локи крутил на пальце мой локон. — И никому не говорит. Ты не одна такая.       Фригг ведала все знания яви и небытия, держала судьбы всех в своем уме, и сколько ты ей ни предложи — хоть все богатства девяти миров, хоть свою душу, — она ничего не расскажет.       — Сигюн, ты так прекрасна, что запросто могла бы посостязаться с самой Фрейей за звание единственной красавицы Асгарда, — вымолвил Локи с улыбкой. — Так может, ты нашей великой Фрейи дочь?        Я вмиг расхохоталась.       — О нет, помилуй, милый Локи… И кто же мой отец тогда? Случайно не один из цвергов , которым она…       Закончить я не смогла и со стыдливой улыбкой поджала губы.       — За ожерелье отдалась, — закончил за меня Локи, и мы засмеялись. — Если уж говорить откровенно, с кем только она не спала. Хотя на мой вкус ничего в ней особенного нет, кроме милого личика и незаслуженной славы.       Сказать бы, как негоже болтать о глупостях всяких, да только язык мой будто к небу прирос, а я все улыбалась, едва сдерживая скребущий горло смех.       — Другое дело — ты, родная. — Из уст моего нечестивого бога сочился мед, но был так сладок, каким быть может только яд. — У твоих ног готов я верным псом лежать. Из рук твоих, если позволишь, я буду есть и пить. А хочешь, лишь для тебя, моя прекрасная, я украду Брисингамен у Фрейи?       Локи приподнялся на локте и, накрутив на пальцы прядь моих волос, медленно потянул меня к себе.       — Считала ты, что Сиф тебя в стократ красивее, и потому ей Тор благоволит. И кожей-то она белее, и волосы ее длиннее. То глупостью всегда казалось мне, но если это сделает тебя счастливее, я хоть сейчас ей волосы обрежу, испепелю, похищу иль принесу тебе их как трофей. — Губы мягкие родные коснулись краешка моих, и Локи шепотом закончил: — Тогда ты станешь моей?       В груди стало тесно. Мое сердце раздалось в объеме так сильно, что никак не могла я вздохнуть.       — Не надо для меня ничего красть, Локи. Ты знаешь, как я не люблю грязь обмана.       — Да, точно, — обиженно он процедил, — я — это грязь и обман, а Тор — твой лучик света, — и рухнул на спину обратно.       Дружили мы втроем столетиями, — что есть вообще для бога сотня лет? — и большую часть своей цветущей молодости я Тора любила тайком. Часто бывал он со мною груб, хвастлив и надменен, а я все равно надеялась остаться с ним его благоверной навеки. Тайну мою Тор никогда не замечал, зато Локи понял все сразу.       Тор искренне считал меня сестрой. Я не могла навязывать ему свои эгоистичные чувства.       — Не в этом дело, — мягко противилась я, — не обижайся на то, чего я не сказала.       Тот самый друг, что был моей опорой многие лета, что защищал меня от всех невзгод и утешал от грубости своего брата; тот самый Локи, изворотливый и хитрый, но милый и внимательный ко мне, однажды стал милее Тора для меня. Когда все вдруг переменилось, понять я так и не смогла.       Сама того не ожидала… И осторожно берегла я свой секрет годами.       Сегодня все хотелось мне исправить, но я действительно его боялась.       Локи силен и алчен. Он — бог огня. Его душа горела пламенем опасным для меня. Он — подстрекатель, и руки его плели паутины придворных нечестных игр. Он — смутьян, — все подозревали. Он — воплощение мудрости, — сам Один то признавал.       Локи слишком высоко взбирался, и трусливой мне оставалось задирать голову из своей ямы и опасаться, как бы он, падая, не разбился насмерть оземь.       Тор был прост и постоянен, как день или ночь. Несмотря на внешнее бахвальство, он оставался душою светел, имел храброе сердце. Любить его было бы проще. Хотя когда-то казалось мне — больнее моей безответной любви ничего уж не будет.              Локи всегда был со мною рядом; отвлекал и веселил, когда его брат оставлял нас ради свиданий.       В один из вечеров, меня утешая, Локи зашел так далеко, что не оставил мне пути для возврата. Я стала цепляться за шанс видеть любимого Тора чаще, чувствовать его поцелуи и ласки. А сам Тор в то же время ничего не подозревал…       Все так закружилось с того момента, и детская горячая влюбленность в одного из братьев перетекла в осторожную любовь к другому.       Я знала много лет, что Локи был ко мне неравнодушен. Он оставался честен не из-за моего дара — Локи был верен и мною дорожил. И то, чем он жертвовал ради меня, однажды принесло свои плоды. Я полюбила. Того, кто был готов ради меня красть волосы богини и даже притвориться братом, если я о том просила.       — Закончим на этом. От пустых разговоров мне становится тоскливо. — Локи обиделся пуще прежнего. — Возьми что хотела и оставь меня, Сигюн.       — Локи… — Я нежно коснулась его плеча. — Ты все так же обидчив, как в детстве.       Локи мог сбросить мою руку, как обычно делал в раздражении, но вместо этого прижал ладонью к своему сердцу.       — Я не обижен, глупая малышка-Сигюн. Я уже привык. — Локи одарил меня грустной улыбкой. — Закрой глаза, родная. Я дам тебе, чего желаешь ты.       — Не буду.       — Тогда получится не так эффектно, — надулся он. — Ты не даешь мне покрасоваться!       Локи засмеялся. Он всегда был изменчив в своем настроении…       С последней улыбкой он на моих глазах обернулся Тором. Вместо тонких губ Локи я видела пухлые губы Тора. Бледный, почти прозрачный серо-голубой стал ярким синим, и глаза обрамляли теперь не черные густые ресницы, а золотистые и пушистые.       — Прекрати.       — Не притворяйся, что не за этим пришла, — ответил Локи низким голосом Тора.       Его слова, словно кулак, сжали мое сердце до боли. Неуж всерьез мой милый Локи не видел ничего во мне, кроме любви к его брату? И как же так вышло, что он не заметил, как эта любовь из меня утекла…       — Не за этим, Локи. Я лучше пойду. — Я глянула в последний раз в глаза друга и вспорхнула с постели.       Локи не дал мне ступить даже шагу. Оставаясь в обличье брата, он силой забросил меня на мягкое ложе.       — Я же сказал, все нормально, — повторил он и забрался сверху, всем весом Тора вжимая меня в постель. — Я привык, и мне за честь — дать сердцу любимой насладиться.       Моя сорочка задралась при падении, и Локи сильной рукою Тора повел по обнаженному бедру. Губами нежными, как бархат, он коснулся моей шеи. Я начала переживать.       Все это был обман и похоть, к которым мы оба приложили руку.       Я больше не хотела так.       Хотела честно.       Но что же горло мне тогда свело от правды?..       — Локи, прошу, — взволнованно я отозвалась, едва дыша под мощью тела Тора; едва справляясь, чтобы не сдаться и не струсить. Опять. — Давай поговорим, я умоляю!       Локи не слушал. Все целовал меня чужими губами, оставляя на белой сорочке мокрые пятна. Он кусал грудь и кожу на ребрах. Мягко, с любовью… В ответ я под ним растекалась в сладком обмане и никак не могла эту блажь в своем теле остановить.       Рукою брата Локи коснулся бедер, собрал мою влагу на пальцы, как цветочный нектар. С упоением и мутным взглядом меня он испил. Он смотрел глаза в глаза неотрывно, наслаждаясь моей слабостью рядом с ним.       — Богиня моя, — шептал голос Тора, о чем он сам никогда бы мне не сказал, — сложу к ногам твоим все мироздание. Могу любую дикую тварь из девяти миров сделать твоим ручным зверьком. Хочешь, дорогая, я все печали твои оберну смехом и вином? Любой твой каприз я исполню, Сигюн.       Ненастоящий Тор от меня отпрянул. Розовощекий, с неестественным блеском в черной глубине зрачков, ведь то сверкали глаза его брата. Сердце мое забилось взволнованной птицей в груди.       Открыто любить Локи я боялась.       Боялась я заживо в той любви сгореть.       Скажи, Сигюн… Не будь трусливой! Скажи сейчас же, скажи ему…       Затрещала шелковая ткань моей сорочки, разрываясь под руками Тора, а голоса моего все было не слышно…       Обманка-Тор с каждым порванным дюймом упрямо меня обнажал; настоящий, голодный Локи глазами своего брата меня пожирал.       Я все молчала о правде и, только хныча бессильно, старалась не сдаться и не застонать, когда поползли ладони Тора по животу моему и по груди; как языки пламени их касания обжигали, но плавили не снаружи, а изнутри.       Обманка-Тор сжимал мою грудь и гладил; заполнял пальцами влажное лоно и ласкал, как только Локи умел ласкать. Губами порхал над кожей, оставляя поцелуи на ключицах, груди, под ребрами, но, казалось, на сердце и моей дрожащей душе.       И вот уже я почувствовала, как твердый член Тора прижался ко мне… Тогда-то мой голос со страха прорезался. Не могла я и дальше быть лгуньей. Никак не могла…       Если сгореть мне живьем, то с Локи! С его переменчивым нравом и нежной любовью.       Быть может, судьба оказалась бы к нам благосклонна и не позволила бы моему любимому сойти на тропу нечестивости проклятой. Пусть оставался бы он балагуром, весельчаком, но только бы не злодеем, однажды поверженным за свои глупые амбиции.       — Остановись, — твердо сказала я.       Вся нежность между нами в один миг истлела пеплом, растворилась, словно и не было ее никогда.       — Да что опять, Сигюн? — взревел Локи грубым голосом Тора и не пытался скрыть, как закипала в нем злоба. — Я бегу к тебе по первому зову, натягиваю шкуру брата, лишь бы ты не страдала в своей безответной любви, а ты все недовольна! Тебе этого мало? Тебе мало того, что я даю? Тогда ступай же, моя милая, к Тору! Познаешь, каков он настоящий! Спесивый, эгоистичный, неотесанный, грубый болван! Ты этого хочешь? Такой тебе нужен Тор?!       Я дождалась, когда Локи закончит и последняя капля яда его обид с губ Тора сорвется.       Мое сердце гремело за ребрами, точно пленник слезно просил отпустить. Его пленили страх и сомнения.       Пора бы освободить.       — Локи, убери его.       Спустя мгновение передо мной, понурив плечи, уже сидел сам Локи, раздосадованный и злой, но зато настоящий.       Я скинула с плеч сорочку, разорванную ровно посередине, и присела напротив него.       — Не смотри на меня так печально, Сигюн, — проворчал он и отвел взгляд выше моей головы, когда я прижала ладони к его щекам. — Теперь мне стыдно, что я накричал на тебя.       Обычно бледная кожа Локи светилась мягким пунцовым от выпитого вина и, быть может, еще от стыда. К себе он подпускал не всех, хотя знакомых имел много. Близких Локи очень ценил. Тора особенно, даже если его гордыню бранил. Он не любил ни ругани, ни ссор, но все почему-то в обратном его подозревали. Да они же совсем Локи не знали! Говорливые и бестолковые дураки…       — Кричи, родной, если тебе станет легче, — с улыбкой приободрила я. — Мы можем вместе покричать. Будем с тобою кричать, как воет ветер во вьюгу или как гремит море в шторм.       Суровая тонкая полосочка губ Локи расслабилась. Он порадовал меня улыбкой, поцеловал мою ладонь и посмотрел в глаза.       — Ты не всегда знаешь, что меня беспокоит, но обязательно видишь тяжесть моей души. А если я по девчонке тоскую? А может, по той, что сегодня ты прогнала?       Я тихо засмеялась.       — Их было двое, вообще-то. И все же я буду кричать с тобою о каждой, кто тебе мил.       — Ты знаешь, кто мил мне, — серьезно сказал Локи.       Его голос был в разы мелодичнее голоса Тора. Гибкий, глубокий. Я неизменно чувствовала, как мягкие звуки, слетающие с губ Локи, окутывали мои слух и разум подобно шепоту ночи, что может утешить, заворожить.       Моим ответом и признанием стало осторожное прикосновение к его губам. Тонкие, плотные, не такие, как у его брата. Тор, того не зная, целовался со мной сотни раз, и его губы я хорошо запомнила.       Я впервые узнала, какой настоящий вкус поцелуя Локи.       Опешив, он приоткрыл рот, но не торопился отвечать взаимностью.       — Ты лишилась разума, родная? — только и пролепетал Локи. — Отравилась вином и теперь не понимаешь, кто я?       — Я понимаю, и ты пойми, прошу… Давно должна была тебе признаться.       Хотелось мне и плакать, и улыбаться. Тяжелое бремя тайны свалилось с моей души. На ее месте свернулась тревога, но все же дышать мне стало заметно свободнее.       Рядом с клубком переживаний расцветала надежда.       — Сигюн, если ты шутишь, сейчас же прекрати, — строго сказал Локи, и я улыбнулась.       — Я не умею шутить. Ты сам это часто мне говоришь.       Еще издавна Локи нарекли, помимо бога огня, богом хитрости и обмана. Негласно. Однако все это знали. Как иронично, что мой коварный и веселый друг боялся быть обманутым или, того хуже, высмеянным.       — Сигюн… — Он заглянул в мои глаза недоверчиво, осторожно. Я медленно кивнула, подтверждая признание. — О, дорогая моя Сигюн…       Моя улыбка померкла в поцелуе, и вздох сорвался со стоном от силы, с какой Локи меня сжал в объятиях. В тех ласках не было трепетной нежности, присущей ему; только необузданное свирепое пламя. В каждом касании и в шумном дыхании. Я задыхалась в объятиях Локи, погибала в опасном огне его страсти и возрождалась из пепла нашей с ним древней дружбы.       — Сигюн, родная... — Локи шептал безустанно, целуя, лаская и торопясь, словно вот-вот я растаю, как ночи обман, что зовут все живые снами. — Милая Сигюн, теперь ты только моя. Ты станешь женой мне до скончания наших дней, и больше никуда тебе от меня не деться.       Спорить с ним я не стала, да и не было в том никакого смысла. Мои душа и тело давно Локи одному принадлежали. Ветви древа миров сплели наши судьбы, даже если когда-то о другом я мечтала.       Свалившись на спину, точно под шквалистым ветром, я не удержалась и рассмеялась. Локи застыл надо мной, впечатленный, будто впервые увидел меня. Взгляд его мягкий, как нежного шелка касание, исследовал и тело мое, и лицо, и рассыпанные вокруг меня по простыням волны золотых кудрей.       — Ты — мое солнце, Сигюн. Если придется сгореть мне, тебя касаясь, я предпочту истлеть в пепел в ладонях твоих, чем прожить вечность в объятиях холодной луны.       Вот как выходит… Значит, на наших с Локи сердцах взаимного страха было клеймо.       Я чувствовала, как стремительно жар разрастался по телу, обжигая меня изнутри. В груди стало тесно от огромной любви, что до этого прятала я, словно проказу, от глаз Локи и всей моей названной божественной родни.       — Локи, послушай…       — Замолчи. Это мой монолог.       — Но ты же молчал!       — Не все, что мы вслух произносим, несет значительный толк. Есть то, чего словами не скажешь. — Локи сиял, точно отнял у неба ночного всю его россыпь серебряных звезд. — Я ждал тебя веками, чтобы рассказать. Пообещай меня не перебивать.       Я торопливо закивала, хотя, признаться откровенно, нисколечко его не понимала… И стоило мне согласиться на странные условия, Локи продолжил говорить.       Не издавая ни единого звука, кроме довольных и тихих стонов, он обернул каждое свое слово в поцелуй и теплых ладоней касание. Язык его, горячий, скользкий, нежный ласкал признаниями, какие вслух, и правда, не повторить.       Как обещала, я речь его не прерывала, но не хватило силы мне, чтобы молчать. Я громко стонала. А Локи со мною все говорил и говорил. Владел он в совершенстве языком любви. Когда ради меня он примерял обличье брата, ни разу не был так красноречив. В меру был страстен, всегда учтив и деликатен — он позволял сполна мне насладиться тем, чего от Тора я ожидала.       Настоящий Локи взял то, что давно я ему задолжала. Все крики, все стоны, его имени каждый звук, слетевший с моих искусанных губ.       Сжимая бедрами дрожащими его красивое лицо, я молила Локи остановиться. Мне явью мысли казались — перестану дышать от бессилия и от своего удовольствия сейчас захлебнусь. Но он продолжал мне все-все рассказывать, оставляя губами на коже роспись свою, как сделал бы то же пером на бумаге.       Говорил, как сердце его горело в тоске, и бедрами крепкими вжимал меня все сильнее в измятые мокрые простыни.       Стены спальни, кроваво-красные с золотым, в эту ночь пропитались запахами веками томившейся страсти и сладкой, словно медовое яблоко, взаимной любви.       За одну ночь я успела исполнить все свои потаенные порочные мечты.       Только меня ты не погуби.       Глазами голодными и стонами ломаными я сохранила в омуте своей памяти всю ту ночь до последней секунды перед самым рассветом. Я кожей впитала прикосновения Локи. И вздохи его, и захмелевший от удовольствия голос я высекла на сердце, оставив глубокие борозды. Мне хотелось видеть и помнить, сколько б ночей с Локи еще ни ждало впереди. Я надеялась не забыть, как мои волосы, насквозь промокшие от жары, Локи сжимал в своем кулаке; как горела я изнутри, то лицом утопая в подушках, что приглушали порочные крики мои, то обессиленно растекаясь по широкой, горячей груди.       В объятиях друг друга, без масок притворных и лжи, мы расцвели, как распускаются первых цветов лепестки после долгой холодной зимы.       — Я сам все скажу отцу.       Локи выскользнул из постели, грациозный и плавный. По его спине, между лопаток скатилась струйка пота. Он с гортанным стоном припал к кувшину с вином. Меня тоже мучила жажда, но я не нашла в себе сил об этом сказать. Я все еще дрожала, не чувствуя в груди души. Не то порхала она высоко и вдали от уставшего тела, не то следовала всюду за Локи теперь.       — Сейчас не время жениться. Нам придется с тобою немного совсем потерпеть. Ваны снова взъелись, — сказал он громко, а после пробубнил себе под нос: — неугомонные болваны…       Я открыла глаза и взглядом сразу зацепилась за переливы сверкающих камней бронзовых кубков в руках Локи. После всего, что он со мною сделал, я запоздало почувствовала смущение и прикрыла свою наготу простыней. Локи хрипло усмехнулся, но учтиво оставил мое смятение без комментариев.       — И етуны отца беспокоят, — продолжил он говорить о делах, — моей внезапной женитьбы никто сейчас не поймет.       Я не умела столько всего держать в голове, как Локи. Да и свадьба эта не так уж была мне нужна... Я чувствовала спазмы во всем теле, а стоило Локи вернуться к постели, в груди разлилось приятное тепло. Смотреть на него, взъерошенного, расслабленного и наслаждаться — все, что я могла и хотела.       — А можно мне тоже? — тихонько отозвалась я.       — Вина? — улыбнулся ласково Локи и бронзовый кубок поднес к моим губам.       — С тобою вместе выбираться отсюда хотя бы иногда. — Я робко отпила вина, приподнявшись на локте. — Хочу взглянуть на все наши миры. Узнать, что кроется за вратами Асгарда.       Одним касанием своих губ к моим Локи собрал те капли вина, что упали мимо.       — Нет в них ничего такого, чего ты во мне не смогла бы найти. Я буду мужем и миром твоим. Останусь верным другом и вечным слушателем твоих снов. Я стану опорой тебе и защитой и никогда не подвергну опасности. В ответ прошу одно: не заставляй никогда больше так мучительно долго тебя ждать. — Он запечатлел свою клятву еще одним нежным поцелуем. — Я твой, Сигюн, а ты моя. Отныне и вовек.