Часть 1

Мороз кусал щеки, норовил мелкими щипками пройтись по кончику вздернутого носа. Холод пробирался за шиворот нехитрой одежки. В прохудившихся ботинках хлюпала ледяная талая вода. Снег, лед — они были везде, даже под кожей. Ни укрыться, ни сбежать от жестокой белой мглы. И все же, во время праздника столь редкое драгоценное тепло крылось в чудесах и в улыбках прохожих. Гарди видел эти улыбки каждый год. Широкие, со спрятанным в уголках губ уютным счастьем. У всех: мужчин, женщин, детей. А еще они смеялись — улыбка становилась шире, губы приоткрывались, белели зубы. И глаза начинали блестеть как-то по-особенному. Гарди любил смеяться, пусть и делал это нечасто. Чувство было приятным — согревало вечно обмерзлую душу, щекотало грудную клетку и горло. Прокатывалось снизу вверх — точно сами эмоции вприпрыжку скакали внутри. Наверное, смех звучал очень красиво — Гарди был уверен, что все хорошее и приятное должно быть красивым во всем. Потому и смех, наверное, был сроден с теплом солнца и тем, как красиво искрится на нем свежевыпавший снег, или с приятным хрустом обваренной моркови на зубах, или с ломанием наста под ногами, или с той легкой убаюкивающей вибрацией, которая исходит иногда от кошек… Что-то теплое и очень-очень хорошее. Сунув руки в карманы тонких штанов, Гарди сгорбился, подошел к окну дома и аккуратно заглянул внутрь. После холодной бело-голубой ночи желтоватая картинка ласкала глаза излучаемым уютом и теплотой. Извивался в камине над йольским поленом огонь, то и дело высекая мелкие красные искры. Разноцветные камни гирлянды*, развешанной по потолку и переплетенной с ветвями плюща, то плавно загорались, то медленно гасли. Интересно, с каким звуком они это делают? С тем же, с каким вибрирует кошка? Или с каким горит огонь? Или как покалывает тело шерстяное одеяло? Гарди окинул взглядом заставленный едой стол и сглотнул набежавшую слюну. В желудке неприятно завибрировало — не как от кошки, а заунывно, больно. Каждый год во время самой длинной йольской ночи Гарди с тоской наблюдал за румяной ребятней, бегающей от дома к дому с корзинками, наполненными яблоками, сухофруктами и высушенными букетиками гвоздики. За девушками, бойко танцующими вокруг общего высокого костра. За пьющими жалящий горло крепкий сидр бородатыми мужчинами. За задорными конкурсами, в которых особенно охотно участвовали молодые ребята, с целой гаммой эмоций на лицах то падая в снег, то беззлобно пихая друг дружку в плечи, то закидывая всех вокруг плотными снежками… Там тоже было веселье и тепло, но какие-то… другие, отличные от тепла и веселья внутри домов. Они были не приятно согревающие, а обжигающие — дикие, резкие. Наверное, даже смех во время такого празднования Йоля звучал совсем иначе — возможно, быстро и внезапно, как вспышки молнии. Или вроде взвинченной пурги. Или пузырьков пряного сидра, щекочущих нос. Но Гарди больше манили дома и тот Йоль, что пробирался в них уже глубокой ночью. Кошачья вибрация, а не игры щенков снежной собаки. Дрожание маленького пламени в камине, а не взлетающий к небесам безудержный танец большого праздничного костра. И медленная пульсация цветных огней теплокристалльной* гирлянды… Легкое дыхание праздника: успокаивающее, ласкающее, спокойное. У Гарди не было такого. Не было тепла камина, улыбок родных, сочной жареной ветчины. Ему не дано было насладиться Йолем и прочувствовать его так же, как остальным. Да, возможно, но когда-то давно, когда он еще был совсем маленьким. Все это у него имелось — но он уже не помнил почти ничего. В памяти остались обрывки воспоминаний о мягких волосах мамы и запахе топленого молока от нее; о колючей бороде отца и его смехе, который Гарди ощущал при объятиях — вибрация, не кошачья, а какая-то густая, сильная, точно где-то в сильной груди сходила снежная лавина. А потом — о танце огня и бегающих вокруг людях. Вот только почему-то Гарди был уверен, что тогда они звучали совсем не так, как во время веселой ночи Йоля. Потом несколько лет обрывочных картинок о кусачем холоде, о тупой боли, о сосущем голоде. О гонениях и попытках выжить на окраине селения. О беготне от столь же голодных свор снежных собак, о воровстве спрятанных в сараях запасов еды и старой одежды. О восьми — или же девяти? уже десяти? — похожих друг на друга лет. Звучащих, наверное, точно так же, как холод ночной метели, удары палками или… или вибрация в животе при взгляде на праздничный ужин. На периферии мелькнуло что-то красочное и Гарди в восхищении раскрыл рот, глядя, как в небе над селением один за другим расцветают яркие бутоны салюта. Белые, зеленые, желтые — всех-всех цветов. Резкие, как удар и мерцающие, как пузырьки сидра — они осыпались вниз каскадным дождем. Секунда — и их место занимали новые. Ярче, сильнее, больше! Зрелище завораживало и пугало одновременно — так же, как и большой костер, как и перепляс смеющейся молодежи. Гарди прижался к дому спиной, словно ища у того защиту. Нащупал пяткой выступ крыльца, ухватился за раму; соскользил мокрым ботинком, ненароком отломав кусочек резного украшения от перил. Не очень хорошо, сломал чужое — Гарди на миг закусил губу, но решил попробовать приладить деревяшку назад попозже. Сейчас не до нее. Он аккуратно просунул ноги через прутья перил дальше. Подтянулся повыше, опасливо вытягивая шею и стараясь разглядеть все и сразу — и буйство красок в небе, и мерное тепло домашней обстановки. Быстрые пляски и мягкие объятия. Бурление сидра и кошачью вибрацию… Гарди настолько потерялся в ощущениях, что даже не сразу заметил, когда открылась дверь. Полоска света прорезала снег перед домом раскаленным ножом. В нос ударили запахи жареного мяса, печеных яблок, гвоздики и тепла. Окатило страхом. Гарди дернулся от окна, но застрял ногой в перилах. За шиворот грубо схватила тяжелая мужская рука. Рванула, встряхнула как котенка. Гарди заметался, замахал руками, отчаянно выдирая из тисков перил ногу. Он не пытался даже вглядываться в лицо вышедшего по его душу хозяина. Достаточно того, что он — опасность. Он может ударить, обидеть. За сломанную деревяшку, за неприятный вид бездомного мальчишки, загораживающего в окне салют. Или просто… за что угодно. Гарди никогда не разбирался в причинах чужой неприязни и брезгливости к нему. Он напряг горло до скребущего в легких давления, оттолкнулся руками от перил, резко рванул из последних сил, задыхаясь от беснующейся внутри паники… И рухнул на снег. Не оглядываясь, тут же вскочил, понесся прочь что есть мочи, наплевав и на застрявший ботинок, из которого выскользнула мокрая нога, и на оставшуюся в хватке хозяина курточку. Холодный воздух рвал горящие от натуги легкие, вырывался изо рта густым паром. Ноги проваливались в рыхлый снег, ломали наст. А над головой все продолжали раскрываться пугающие огромные цветы… Гарди остановился только у самой окраины селения, когда боль в боку уже не давала сделать и шага. Он кое-как отыскал более-менее утоптанную площадку и сел, стараясь успокоиться. И на что он надеялся? Таким как он не место рядом с праздником Йоля. Он лишь портит его другим. Салют закончился. Темное небо заискрилось мириадами звезд — неподвижных, спокойных. В их робком свечении Гарди тоже видел некий уют. Другой. Какой-то невыносимо далекий, по-странному тоскливый, наполняющий сердце доброй грустью и сожалением по неизвестно чему. Гарди вяло огляделся. Снег был усыпан крошками имбирного печенья, ленточками, сгоревшими каркасами свечей фальшфейеров. На расстоянии пары шагов обнаружилось растоптанное печеное яблоко. Внутри кольнуло мимолетной радостью. Еще через несколько шагов Гарди нашел в сугробе целый фальшфейер. У самой кромки леса — половинку печенья… Родная землянка встретила запахом отсыревшего тряпья и мха от грязной лежанки. Гарди покопался в складках незатейливой постели и выудил коробок со спичками. Всего три штуки осталось, надо будет потом где-то стащить еще. Без огня придется несладко. Свалив хворост в кострище возле входа в берлогу, Гарди дрожащими руками достал первую спичку. Холод ознобно дрожал в мышцах, выстукивал зубами дробь, колол кожу, тормошил за руки, сковывал движения. Левую, оставшуюся без ботинка ногу Гарди уже чувствовал плохо. Непослушные пальцы попытались высечь искру от коробка, но спичка плюнула скупым дымком и раскрошилась. Вторая сломалась. Гарди упрямо попытался зажечь крошечный, еще целый кусочек, но зажигательная смесь снова осыпалась на снег темным крошевом. К глазам подступили слезы. Гарди подышал на закоченевшие пальцы, стараясь их хоть как-то отогреть, потер ладонями о костлявые бока. Задержал дыхание. И четким движением зажег последнюю спичку. Занявшийся огонь лизнул теплом; дыхнул приветливо едким дымом. Гарди аккуратно разложил лежанку, укутался в тряпье с головой. Без куртки было гораздо холоднее, но это ничего. Главное — не дать погаснуть огню, а там уж согреться удастся. Нужно только не заснуть раньше. Ни в коем случае. До тех пор, пока изо рта не перестанет вырываться пар. Гарди отряхнул от грязи печенье, надкусил. Корица, имбирь. И так приятно хрустит на зубах — гораздо приятнее подгнившей моркови. Голод призывал съесть все сразу, но хотелось посмаковать столь редкую вкусность. Яблоко не хрустело, хотя тоже пахло корицей, но мягко обволакивало язык и согревало даже будучи холодным. Катая по рту яблочную кашицу, Гарди осторожно зажег от пламени костра фальшфейер. Свеча замерцала в руках настоящей звездой — наполняя сердце такой же уютной, теплой тоской и будто бы хрупким счастьем. Хотя белесо-желтый огонек и мерцал как пузырьки сидра, но Гарди был уверен, что он звучал именно как звезды. И как домашний праздник тоже. И как кошачья вибрация. И — теперь он понимал — точно так же, как медленно пульсирующая гирлянда. Пусть и выглядел, возможно, совсем отличным от них. Как и Йоль Гарди от Йоля всех остальных. И Гарди понял, что на самом деле сильнее всего на свете хочет услышать, как звучит этот его личный Йоль. В землянке все еще было холодно, дыхание так и продолжало клубиться белыми облачками. Фальшфейер давно догорел. Но Гарди так и сидел с печальной улыбкой, наблюдая за убаюкивающим танцем огня. Для праздника, все же, нужно совсем немного. Гарди старался держать глаза открытыми, но веки с каждым морганием смеживались все дольше. Надо будет завтра найти новые спички. И куртку с обувью. Иначе он замерзнет. А ведь он еще так и не услышал огни Йоля… Спички. Завтра. Пульсация огней. Искры звезд. Поступь йольского кота… Гарди сначала не понял изменений. Ощущения были какие-то новые, странные, волнующие. Костер погас, но холод почему-то не чувствовался. Было очень… легко и спокойно. И все же… Он вышел наружу, не обращая внимания на снег под голыми ногами и ночной мороз. И, подняв голову к небу, наконец понял. Во всю ширину небосвода, бликуя на снегу и отбрасывая цветные тени на припорошенные белизной деревья, вместе со звездами танцевало северное сияние. И Гарди его слышал. Слышал впервые в жизни. Каждое движение сине-зеленых лент. Чистое, сказочно прекрасное, сильное. Волшебный танец духов Йоля среди вальяжных течений небесного океана. В этой мелодии, в этом удивительном танце Гарди слышал и смех родителей, и пульсацию гирлянды, и шипение фальшфейера, и взрывы салютов, и потрескивание огня. В небесных вспышках он видел как под эту музыку играют снежные собаки и олени, как беснуется пурга, как хлопают гигантскими крыльями птицы рух, как рычит йольский кот, как пузырится праздничный сидр. И как папа кружит в танце маму. Как они смеются — и северное сияние переливается рябью. Как машут Гарди руками, зовя к себе. Гарди оттолкнулся ногами, потянулся навстречу и залился звонким восторженным смехом. Душа трепетала от необъятного ликующего счастья. Слезы радости мерцали искрами фальшфейеров; тело переливалось небесными огнями, дышало озорным морозом. Северное сияние подхватило Гарди и закружило, позволяя присоединиться к удивительному празднику снежных духов и оглушая невероятной музыкой. Звуками огней. Звуками Йоля. Звуками счастья.