-

Nick Cave, The Bad Seeds — O Cildren       Она скользила меж людей так, словно была неосязаема, неслышна, незрима. Так, словно подол ее платья не скользил по истоптанному туфлями полу, а стук каблуков не сливался с десятками таких же ударов. Лишь призрак, потерявшийся в омуте собственных мыслей. Фантом, желающий опасть на пол невесомым туманом, растворяясь.       Она бежала от себя, ибо не найти врага страшнее собственного сознания.       Музыка, шелест платьев, звон хрупких бокалов и эти голоса — сотни голосов, лгущих, безостановочно льстящих во имя собственных целей, а различимо лишь его хрипловатое дыхание. Мерцание неоценимых богатств на изящных шеях и запястьях, искры свечей, лицемерные улыбки и продуманные движения, прикосновения — и только его голубые глаза. Разве существует кто-то кроме него?       Он здесь. Здесь, в самом центре, протягивает ладонь, приглашая на танец, и замирает, не отводя глаз. Как прирожденный охотник выжидает подходящего момента, чтобы захлопнуть свой капкан без шанса на спасение. Лживая улыбка, продуманные слова, отрепетированные действия — идеальная приманка, собранная по крупицам из самых манящих черт, причиняющих неимоверную боль, даже если жертва — охотник.       Мотылек всегда летит к огню.       Клинок холодит ее кожу, скрытый под слоями дорогой ткани, готовый нанести удар в самое уязвимое место и не замереть в последний момент в нерешительности. Только не сегодня. Только не сейчас, когда лед и пламя слились в поединке там, где встретились их взгляды.       Обтянутые шелком ладони медленно, почти невесомо скользнули по ее запястьям, плечам. Они едва-едва коснулись шеи и тут же метнулись вниз, горячим кольцом обхватывая талию. Она чувствовала его размеренное дыхание, отдающее табаком, на своей щеке. Только оттого ли сердце предательски забилось о ребра, подобно запертой в клетке птице? А он удерживал ее все также крепко, словно боясь, что она исчезнет, оказавшись сном.       Легкое лезвие едва ли оттягивает край его искусно пошитого пиджака, обреченное остаться без дела. Оно там лишь потому, что так нужно, потому что это то, что от него требуется. Но разве он не волен поступать так, как пожелает, если готов отвечать за последствия своих решений? Какие бы они ни были.       Она отдала ему свое сердце, да и его сердце уже давно лежит у ее ног. Оно, ставшее холстом для ее портрета, вздрагивает при каждом ее выдохе и вздохе, при каждом блеске карих глаз и невесомом сжатии изящных пальцев на плечах. Разве есть что-то идеальнее этого создания, не иначе как изгнанного с небес? Ее волосы, изгибы тела, шелест дыхания и гладкость кожи — неотъемлемая часть жизни, без которой его сердце и разум, душа и тело — все истечет кровью и канет в лету.       Но есть что-то выше нее, выше него, выше их запретных желаний. Кто-то, кому нельзя противиться, даже если при этом ты собственными руками уничтожаешь себя самого.       Сплетение их тел — произведение искусства, не иначе — перетекает струями воды, выводя отточенные фигуры, отражаясь в десятках позолоченных рам, как нечто вечное. И этот леденящий холод, упирающийся в его живот, дрожание ее рук и так и не выкатившиеся из глаз слезы, эмоции, в которых хочется захлебнуться. Да, так все и должно закончиться — кровавым пятном, растекающимся по одежде. Одежде лишь одного.        И, о да, он готов стать тем, кто больше не увидит свет, если последним, что он увидит — будут ее глаза, последним, чего коснется — будут ее дрожащие губы, а последнее, что услышит — будет ее плач, сливающийся с мягким звучанием музыки! Но еще слишком рано. Достаточно пары минут, и он готов будет проститься, и потому с губ льется мягкий, успокаивающий шепот: — Подари мне еще один вальс.