Тимоша

      Это было тихое зимнее утро. Снег упрямо отказывался выпадать уже с неделю, но мороз не придавал этому значения и с каждым днём погружал природу во всё больший и больший безжалостный холод.       Деревянная избушка, стоявшая подле тоненькой речушки и широкого поля, ежедневно прогревалась изнутри печкой, вот только, улучив бездействие, по утрам мороз также пробирался вовнутрь через щёлочки в поленьях и изгонял из дому всякое оставшееся там тепло.       Тимошенька, спавший в деревянной постельке на нескольких матрасах и в пяти одеялах, высунул сонную мордочку, сладко зевнул и стал перебирать лапками, оставляя на краю одеяла зацепки маленькими коготками. Рвались тонкие ниточки, а Тимоше хоть бы хны: одеяло-то его, своим трудом нажитое. Некому его ругать было за это уже, оттого наверно и шкодил.       Он раскрыл свои — не по годам умные — голубые глазки, которые всегда так внимательно во всех и вся вглядывались, будто бы ища что-то необыкновенно-интересное. И сейчас он тоже озорно смотрел по сторонам, даже спросонья не желая ударяться во скуку.       Сам котик гордился своими глазами-сапфирами, при виде которых другие коты прощали ему всё, что только можно, а коли зловредами были, то могли иззавидоваться вусмерть.       Тимошенька присел на кроватку, расправил лапкой белые усища, а затем украдкой бросил взгляд на зеркало, висевшее сразу напротив кровати, чтобы встречать кота при отходе ко сну и по пробуждению. Довольная улыбка украшала кошачью мордочку.       Однако оставаться в постельке мало толку было. Выполз он из-под одеяла, сразу постель прибрал. Затем водицей студёной лапки помыл, мордочку обрызгал, морщась, и, на-те, весь продрог. Бурча, он быстренько обтёрся полотенцем и фыркнул. Холод так и схватил его в свои клычища.       Этому было только одно решение. Тимошенька на стол со скатертью поставил банку медка. Большой золотой самовар он растопил да чаю с листьями малины заварил. Так и сел кот пить чаёчек с медком вприкуску. Пар щекотал усишки и согревал моську; и всё кошачье тело, пребывавшее в судороге и дрожи, разом разомлело.       Как ел он, так и посматривал на часы настенные, которые были в форме деревянного солнца с множеством изогнутых лучей, и были эти часы исписаны узорами: крестиками, линиями, птицами, цветами. Но помимо красоты они помогали показывать время, и оно было ранним, вот только дел-то было много!       Беззвучно стукнув по столу лапой мягкой, решил Тимоша время не тянуть.       Сменив спальную рубашонку на обычную свою одежонку: рубашку он внимательно вправил в штанцы просторные, снова у зеркала проверил, чтоб всё аккуратно было, красиво.                    «Опрятная одежда — опрятный ум», — припомнил себе котишка и решительно накинул на себя тёплое пальто из сваленной овчинной шерсти.       Дальше исполнил он ежедневные занятия: принёс воды с речки, которая пока ещё не осмелилась заледенеть; нарубил дров; вывесил одеяла сохнуть на морозе во дворе; растопил печку; и ещё много важных и неважных дел.       В конце бухнулся он на стул, шумно выдохнул и встряхнул головой и лапами, смахивая с ушек и подушечек пот.       — Устал! — выдохнул он с нескрываемой сладостью: исполнил всё.       Снова стал Тимоша смотреть на часы, отсчитывавшие минуты, и заметил, что день пришёл. Но время продолжало свой ход. И что прикажете делать добропорядочному коту, такому как наш герой?       Вероятно, ничего. Вот и Тимоша не знал, что ему делать.       Хотел он было отчаяться, а вот раздался стук по стеклу окошка. Встрепенувшись, взъерошившись, готовый к бою Тимоша резко глянул на окно, выпустил было когти, ощетинился, заблестели сапфиры его злобой.       И тут на глаза попался скакавший по подоконнику слишком знакомый цветастый комочек.       Успокоившись, Тимоша подбежал к окошку, чтобы получше рассмотреть. Гостем оказался снегирёк.       Перескакивая с места на место, пушистая птичка подёргивала головой из стороны в сторону и глазами-бусинками смотрела на Тимошу.       — О, письмо! — воскликнул Тимоша, заметив в клювике птицы свёрнутый в трубочку пергамент.       Кот сразу же стал торопиться и впопыхах никак сладить не мог с щеколдой на окне. Снегирёк за окном, наверное, тоже стал сердиться от нетерпения и возмущённо попискивал, ведь судя по всему он долго летел по холоду.       Наконец-то Тимоша открыл окно, распахнув на себя створки, и снегирёк от неожиданности слетел с подоконника и вспорхнул, и только потом залетел в дом. Забыв про все усилия по отоплению дома, Тимошенька оставил окно как есть и побежал к столу, куда уже опустился посыльный.       Снегирёк аккуратно опустил письмо и, продолжая перепрыгивать с места на место, выжидательно наблюдал за котом. Тимоше же не терпелось прочесть письмо, но и снегиря обижать он не имел права.       Достав из пиалки на столе конфетку, он снял с неё фантик и положил на стол.       — Вот, ешь, друг, — сказал кот.       И пока снегирёк довольно кушал конфету, Тимоша быстро раскрыл письмо, впиваясь в текст взглядом.       «Дорогой Тимофей! Пусть в зимнюю пору Твоя печь согревает Тебя, как бок матери. Я искренне надеюсь, что у Тебя всё хорошо и достаточно запасов. Сообщаю, что в день Дремлющего Кота в нашей деревне пройдёт торжество в честь прихода холодов. Пусть Зверь-Велес и Ягиня-Мать будут удовлетворены, и мороз не будет так крепок да уйдёт поскорее! Ты редко нас навещаешь, но мы всё равно надеемся на Твой приход. И также наказываю Тебе проверить Злобушку: сколько ни пишу ей, она всё не отвечает в последние дни! Проведай её за меня. Всей Тебе радости и всех Тебе благословений! Всегда Твоя доброжелательница, Староста Мойза».       Давно не звали его прямыми письмами на праздник, ведь из-за разделявшего их с главной деревней леса путь неблизким был да и сам Тимоша любил особняком держаться.       Потому он понял, что дело было серьёзное и со Злобушкой точно было что-то неладное. Он решил тотчас пойти к ней. Однако прежде следовало написать ответ. И он написал, что прийти не обещает, но Злобушку проведает. И Тимоша привязал к лапке письмо, чтобы то точно не выпало по пути.       Пошкрябав истлевшие поленья в печке кочергой, он вернул створку на место и обтёр лапки о пальтишко.       Отогревшегося снегиря он выпустил в окошко и закрыл створки, зябко натягивая свою одежонку. Приходить в гости с пустыми руками — дурной тон, потому он захватил с собой сумку, а в неё сложил все нужные пожитки.       Прикрыв за собой дверь, на которой засов ставить у них в народе не было принято, Тимоша, словно скользя по земле, побежал рысью по тропинке вдоль речушки, по берегам которой всё было в инее.       Из головы его не выходила строка из письма про Злобушку. «Ох, нелёгкая её взяла, ох, нелёгкая её взяла», — всё думал обеспокоенно он, и волнение его только нарастало. Ему даже стало казаться, что бег его был слишком медленным и оттого на полпути Тимоша стал бежать во все четыре лапы.       Трепетало сердечко Тимоши, но не от холода, не от скорости, а от уж слишком сильного волнения за соседку. Кто знает, какие тому были причины?       Только по дороге он всё думал о Злобушке. В памяти со всей готовностью один за другим появлялись образы: лучезарная улыбка, запах свежеиспечённого каравая, плетённые веночки из самых душистых цветов и вышивка на рубашках, какой никто и никогда в мире красивее не сделал бы. И всё это вызывало трепетное, тёплое и такое семейное чувство — когда бы он ни гостил у Злобушки, никогда не хотелось уходить, ведь это так сильно напоминала ему о матушке и батюшке, уже давно тельца свои оставивших.       Понятное дело, что Тимошу, подумай он о потере такого чуда, сильнее, чем от мороза, в дрожь бросало! И оттого бежал он не жалея своих мягких как пух лап.       Настигнув дом, он резко остановился у самой двери, вскочил на задние лапы и сразу же заприметил много свёрточков, раскиданных под запертым окошком. Тимоша проверил, нет ли кого по сторонам от него и убедившись, что был один, раскрыл письмецо, в котором писалось о празднике, о всяких делах — и получателем значилась какая-то «Ада», о которой он слыхать не слыхивал. Отправителем же была Мойза. И каждый другой из свёртков, все предназначались «Аде», и ни одно — Злобушке. Посылали же их и подружки, и тётушки... «Эдак страннота», — подумал Тимоша и положил на подоконник последнее из просмотренных писем. Ничем это не помогло.       Стал кот метаться от угла дома к углу, вынюхивая следы Злобушки. Нет. Нигде он её не нашёл, не было свежего запаха. И судя по заброшенности дворика выходило два итога.       — Либо ушла куда. Либо дома!       Бегло глянув себе за спину на поля и на далеко-далеко видневшийся лес, Тимоша решил, что сначала стоит проверить то, что ближе — а точнее, что прямо перед носом. Он в мгновение ока возник перед дверью и по-свойски толкнул её лапкой. В ответ было молчание. Тогда он потарабанил по ней настойчиво, градом из трёх ударов. И снова — ничего. Тогда Тимоша не стал более церемониться.       — Велес, впускай меня как в Свой дом! — произнёс он и открыл дверь, плюнул на порог и юркнул внутрь.       Мерзлота внутри была не лучше, чем снаружи! Комнатушка была в лёгком беспорядке: опрокинулась табуретка, тут и там валялись платочки, а на столе скучали грязные чашки и раскиданные яблоки, одно из которых лежало на полу. Мышка ела зерно из полотняного мешка, но стоило голубым сапфирам зыркнуть на неё, и та сбежала в норку.       Пусто было в доме. И только посмотрев в сторону кровати, Тимоша заметил, как слегка приподнимаются и с лёгкой дрожью опускаются нагромождённые друг на друга одела. И сопровождалось это чихами и покашливаниями. Дёрнулось ушко Тимошеньки, а нюха коснулся знакомый запах, сейчас будучи особо стойким, даже слегка неприятным. Это точно была Злобушка, и она точно лежала так не первый день. Забеспокоился Тимоша ещё сильнее.       Подскочив прямо к кроватке, Тимоша обнюхал Злобушку с пят до головы, убеждаясь снова, что это она. В то время как кошечка что-то бурчала в полузабытьи.       — Злоба... Злоба? — позвал её он тихонько, осторожно. — Это я.       Кошечка отозвалась лёгким стоном, шевельнулась и, еле раскрывая смыкающиеся зелёные глаза, втянула было носом запах да раздался один «шмыг», из глаз ж её сочилась странная вода.       — Тимоша... ты, что ли? — слабо спросила она.       По всему: по виду и по голосу, — понял Тимоша, что совсем худо было подруженьке и распереживался.       — Я. А ты совсем плоха? Чего это с тобой? — спросил он обеспокоенно.       — Забо... — она громко закашляла, хрипя. — Заболела.       И сомкнула она глазки в плотные линии, часто дыша.       Протянул Тимоша лапку к мордочке Злобы и отдёрнул.       — Да ты горишь вся! — воскликнул он, и страх сковал его тело: ещё чуть-чуть такого жара, и коту достаточно было, чтобы сразу коньки отбросить. — Злоба, к тебе меня Мойза послала. Она за тебя волнуется. Почему Кота-Баюна не позвала?       Вдохнула Злобушка, выдохнула.             Всхлипнула.       — Стало мне сколько-то дней назад худо, — говорила она тихо-тихо, еле волоча языком. — Думала, отосплюсь, станет мне лучше, да только... — она поморщилась, словно ей стало больно, но прежде чем спохватился Тимошенька, как бы пришла в себя и даже выдавила улыбку. — Как уснула, так и сон был мой крепок, а как проснусь — вся горю, еле пройтись могу... Ягиня, отведи беду! Ах... так и написать письма не смогла, сколько ко мне почтовики ни бились. Ох и взволновала я Тётушку Мойзу, ох я никудышная! — сказала и чуть не заплакала, зашмыгала носом, завздыхала. — А только бы дело было в моей смертушке... да нет... да нет...       У Тимошеньки сердце сжалось при виде таких страданий родименькой соседки. Бегая из стороны в сторону взглядом потухших своих — и не сапфиров уже, а стёклышек — голубых глаз, Тимоша мялся, лапками всплёскивал, снова их сводил. Хотел было к ней потянуться, а как-то неловко становилось. «Да что ж я... что ж сделать могу?» — совсем себя изводить стал, чуть ли сам не заплакал в унисон с хныкавшей кошкой.       Вот был бы концерт-то!       Да только Тимошенька в лапки себя взял основательно так, себе сказал, что дело решать надо по-котовски и поясок-то на своей рубашонке подзатянул.       — Не боись, Злоба, не боись! Говори, отчего кручинишься. И Кота-Баюна приведу, и твоё дело исполню.       Похныкала ещё немного для приличия Злобушка, а потом было отпустило. Смущённая, еле скрывавшая своё удивление и радость, она приоткрыла слезившиеся в конец глазки, ставшие не травяными лугами, а мутными болотцами, и чуть ли не сморкнувшись, хрипло спросила:       — Правда?       — Правда! — ответил Тимоша и, уперев лапоньки свои в бока, выпятил грудку. — Иль не зваться мне молодцом-Тимофеем. ***       Однако для дела поясок подзатянутый пришлось распустить...       Сказала ему Злобушка, что чтобы дело исполнить, нужно одну хитрую штуку провернуть: Злобушке позарез хотелось не прогневать Зверя-Велеса и Ягиню-Мать, ведь каждый год исправно приносила она подношение им к празднику. А сейчас не может, но никому нельзя это сообщать. Потому и надо было Тимоше, — кто, будучи одного с ней народа с деревни Речной, был с ней до ужаса похож, за исключением одних лишь глаз, — одеться под неё. Для того готовый был кафтанчик голубенький овчинкой отделанный и красный плащик как накидочка. Тимофей, конечно, сначала засмущался, но раз слово дал — делать было нечего. Махнул он лапал и оделся.       Но если бы только это! Сказала она ему, что подношение она хотела сама сделать, а потому пришлось коту замешиваться тесто и вляпаться, чтобы буханки хлеба и каравай испечь в печи, которую ему также пришлось топить. Когда дело было сделано, он всё уложил в корзинку, а также взял редких для холодов цветочков с вазочки, в которой Злобушка их бережно хранила уже с неделю, и ко всему прочему — бутыль со смородиновым соком.              Вот так ему и в поход идти следовало. Кота-Баюна он имел право звать (а точнее, «звать кого угодно», со слов Злобушки), только после того, как гостинец занесёт. Простился он со Злобушкой, обещался прийти так скоро, как сможет, и всё сразу сделать. Поохала она в кроватке и снова засопела.       А Тимоша, выйдя за порог, затворив в дверь, в обогретом печкой доме, дал себе волю и застеснялся, засмущался он, ведь наконец понял, что Злобушкино сокровенное имя узнал.       (Без спросу, по случайности, совершенно нагло!)       Ада. ***       Тимоша так устал, что по пути втихаря зашёл к себе домой и там, приодетый, лёг вздремнуть. «Дело от меня не убежит!» — безмятежно подумал он и уснул на лавочке под печкой. Так и спал пару часиков. Проснувшись, заметил, что за окном как-то всё к вечеру клонится да и ветер что-то подвывать стал, и спохватился. Как бы впросак не попасть, Злобушку не подвести! И побежал по тропке в лес, с корзиночкой и с путающимися в кафтане длинном лапках. Чуть ли не спотыкался на каждом шагу.       Приноровился он к такой новой ходьбе — давайте умолчим о беге, — только к тому времени, как по лесу шёл уже с час. Тучи всё как-то беседовали, беседовали, начинали сплочаться и таки уговорились устроить беду на голову Тимошеньке.       — Ой беда, — только и протянул Тимошенька, позыркивая сапфирчиками на темневшее небо.       И был прав! Лес тихий был, спокойный. Пташки летали кто-где, белочки по сучкам прыгали. Один Тимошенька как неприкаянный шёл по забытым тропам, всё время себя же спрашивая: а хорошо ли помнил он дорогу? Так и плутал он в пути своём доблестном. В одежонке девичьей, смущённый весь и всё время взгляд прячущий от каждой любопытной зверушки.       Деревья скинули листву уже, а были всё равно словно тёплые. Не было снега, который их укрывал, и всё равно, благодаря не поникшим цветочкам и травушке вокруг, несмотря на изморозь, всё было наполнено нежными красками, и оттого идти было небоязно.       Боязно было только подумать, что так можно набрести и на волка... «Ой нет, нет, нет, никаких волков», — сразу подумал Тимоша, одёрнув себя от плохих размышлений. Волки у этих троп не водятся, прогнали их далеко... Главное, чтоб один какой, приблудный, не настиг его. «Хватит!» — сердито нахмурился Тимоша, повторив себе приказ.       И так брёл он дальше, то думая, то заставляя забыть себя о волках.       Но его ненастью эти мысли были лишь началом. Задул ветер и пошёл снег. И шёл снег плотным бураном, возникший из ниоткуда и решивший не уходить. Стало зябко Тимошеньке, подрагивал он и тщетно пытался себя в плащик получше укрыть. Дорогу до деревни вспоминал он медленно, но вспоминал, а назад пути не было: не ради себя он всё это затеял. Потому и не остановился, не побежал по следам своим ещё тёплым, которые теперь заметал снег.       А буря хотела ли сжалиться? Нет.       Шёл Тимошенька, шёл, а точнее, брёл, чуть ли не волочился. Лес сделался по-страшному безмолвным, уступив с новой силой завывшему ветру. Били в мордочку котику холодные порывы и кололся, кололся, кололся, этот хладный, больный снег.       — Я-я... дойду... Я-я-я... дой-... дойду, — твердил себе продрогший Тимоша, еле переступавший по насту.       Казалось, всё говорило ему: «Не дойдёшь! Не дойдёшь!»       А он противился:       — Дой-й-й-йду! — еле выговаривал он через стучащие клычки.       И шёл.       Сколько времени проходило — уже понятно не было, время перестало слушаться и давать о себе знать. Но вот, случилось самое страшное.       Раздался вой. И закричали далеко-далеко:       — Волк! Волк!       И ухнуло сердечко-то у Тимошеньки бедного. Встал как вкопанный на шаге последнем и весь похолодел. Позади слышался приближавшийся вой и мощного бега.       «Пропал я!» — пасть у Тимоши разомкнуться никак не могла, он даже пискнуть не мог, и только это подумал, как бросился наутёк. Побежал как безумный: вперёд, вперёд, вперёд.       Ни о чём больше не думал Тимошенька. Только о маменьке, о папеньке, об... Аде. И поджимал корзиночку к себе да поближе, никак не позволял себе её выбросить. Даже если в кафтанчике бегать было, будто и не бегать вовсе.       Ломился он куда только мог, никого больше не было, зверушки все пропали, остался один Тимошенька, все его оставили! Прорывался через кусты, со следа пытался сбить, отдышаться хотел — а-н, нет, опять вой за спиной, опять хруст снега и теперь слышное грузное дыхание.       «А-а-а!» — безмолвно кричал Тимошенька и убегал.       Беги Тимошенька, беги!..       Сердечко его стучало как бешеное, в ушах был один лишь его бой. И думал он, что лес с ним говорил.       Оно преследует тебя, оно поймает!       И не останется от Тимошеньки и шерстиночки!       Вот-вот настанет кончина Тимошеньки, вот-вот!       Пытался убегать Тимошенька, честно пытался. И становился лес вокруг всё чернее, всё безмолвнее и невыносимо пустым.       Среди снега стал выдыхаться Тимошенька и начать гнать его зверь в низину, где снега было больше всего. Тимоша скатился на лапках по горке, чуть не споткнулся, и постарался бежать вперёд, но утопал в снегу. Бег его сделался сначала медленным, а затем стал шагом. Плакал Тимошенька, плакал, а тщетно продолжал идти вперёд.       «Ада, родненькая, прости меня, прости меня, подруженька... — плача, молвил про себя Тимошенька. — Убьют меня сегодня, а Зверю-Велесу не донесу гостинца и Кота-Баюна тебе не приведу. Это всё мне за дрёму ту дневную, лишнюю... За глупость мою, придурошную!»       Утоп он в снегу, совсем запыхался. Не мог больше бежать, лапы дрожали от холода и боли. И всё. Настиг его зверь.       Закричал на весь лес Тимоша.       И только красный плащик упал на снег подле. И снежинки одна за другой покрывали его белыми хлопьями. ***       — Волк, волк! — снова раздались те же голоса, но уже звучавшие по-другому, будто и совсем без страха.       И буран будто бы стих.       Тимоша опомнился, в клубочек свернувшийся, и сразу раскрыл глаза-сапфиры, бегло смотря по сторонам.       «Что же, что же случилось?» — сил говорить не было (по-видимому, с испугу), и Тимоша только подумал так, до сих пор не понимая: не к Велесу и Ягини ли пришла его бедная душа?       И только сейчас его ушки, подёргиваясь, уловили странный звук. Кто-то шумно и часто дышал. Над ним. И пускал слюни мерзкие.       Вскинув голову, Тимоша вскрикнул.       — А-а-а! — И отпрыгнул в сторону, изгибая спину и прижимая уши.       А ужас его лесной игриво смотрел на него, поблескивая глазами-бусинками. С ушами, одно из которых всё время спадало, и безобидной и даже безмозглой мордой. Виляя хвостом, вопросительно смотрел на него с наклонённой в бок головой зверь. Был он с Тимошу ростом, но совершенно нестрашный. Лохматый, коричневый, зверь с высунутым языком из клыкастой пасти.       Кто-то, громко дыша, добежал до них, похрустывая белым, мерцающим снежком.       — Злобушка? — спросили двое в один голос.       Тимоша не знал, что и думать, невидящими глазами разглядывая прибежавших кошечек, и всё прийти в себя не мог.        — Уху-ху, нет, не Злобушка... — отстранённо ответил он, то ли себе, то ли им.       Пока же он был сам не свой, кошечки встрепенулись, выдохнули, и внимательно-внимательно в прищуре присмотрелись к обладателю не Злобушкиного голоса.       — Да это Тимоша! — заохали кошечки, не веря своим глазам.       А он узнал в них Забияку и Рыжку.       Осмотрев его с головы до пят, они чуть ли не прыснули, а затем зыркнули на его сапфировые очи, переглянулись и смущённо захихикали.       Это отрезвило Тимошу и он даже сразу в себя пришёл.       — Тимофей, — недовольно буркнул насупившийся кот, а потом, случайно проследив за их взглядом, зарделся, опустил взгляд и сцепил лапки друг с другом, перебирая пальчиками.       Он по-прежнему был в кафтане Ады!       — Ой, ой, а какой ты краси-и-вый сегодня, — продолжала подтрунивать самая рыжая кошка, лапкой носика касаясь в тщетной попытке спрятать улыбку.       — Полно! — воскликнул Тимоша, схватил плащик со снегу и в него завернулся, так чтобы только морда выглядывала. А затем, подождав, пока они вдоволь нахохочутся, сурово посмотрел на существо, которое продолжало пилить его взглядом и раздражающе громко дышать. — Это кто?       — Кто? — отозвалась подружка, недоумённо нахмурившись, а потом, проследив за взглядом Тимоши, нашла улыбавшегося во все зубы беспечного пса. — Ха-ха, да это же Волк. Тётушке Мойзе его прислали с одной деревни. Заморский зверь! Пёсиком зовут, говорят, из краёв, где волков окошачили.       — Ну вы и имечко подобрали, у меня чуть в пятки сердце не ушло! — возмутился вновь Тимоша, всё ещё с опаской поглядывая на непоседливого пса, что продолжал вилять хвостом будто заводной и всё порывался понюхать Тимошу, к лапке приласкаться.       Тимоша отпрянул. Кошечки засмеялись.       И только потом, подумав, они поняли, что же это он так убегал, как заяц обезумевший, и стало им даже стыдно.       — Прости, что так напугали, Тимоша, — заискивающе заговорили они, пытаясь заглянуть в сапфиры сердитого кота. — Ну не думали, что Волку ты так понравишься, что за тобой побежит. Мы же не знали, что ты сюда идёшь. — Тимоша многозначительно молчал, всё ещё коса поглядывая на незаметно подкрадывавшемуся к нему Волку, что так и ластился, так и хотел его лизнуть. — Ну ты это... не сердись. Зато сегодня будет что всем рассказать!       Тимоша чувствовал себя нелепее нелепого. Но, видя, что больше над ним не смеются, нехотя расстался со злостью. Прищёклнув языком, кот хмыкнул, и кошечки заулыбались, потому что поняли: простил их Тимошенька.       — Ладно. Пусть Зверю-Велесу сегодня будет над чем посмеяться! — И прихлопнул он по корзиночке.       И зверь, будто тоже всё понимая, запрыгал на месте и как прыгнул на Тимошеньку, стал лизать. Тимоша покорился, а кошечки смеялись. ***       И так пришли они все вместе на праздник Велесов и Ягинин. Успели все вдоволь посмеяться над Тимошенькой, пришедшего сюда, пытаясь прикинуться Злобушкой, но в конце сжалились и одели как подобает. Мойза приняла подношение, поставила его к остальным, и с большим чувством возмутилась, услышав, что бедная Злобушка, заболев, ещё сказки себе придумала: да-да, проклянут её Зверь-Велес и Ягиня-Мать, совсем ополоумела! Сказала Мойза Тимоше, чтобы точно передал: пусть выздоравливает, о себе больше думает и ни о чём волнуется.              Кота-Баюна он тоже быстро нашёл, и сразу на утро пошли они в путь. Лучше Злобушке не стало, совсем плоха была, когда нашли её, и оказалось, что совсем вовремя прибыл лекарь. Напоил настойками, наразвешивал вокруг трав, оставил вызвавшегося Тимошу ей в соглядатаи и ушёл. Денно и ночно Тимоша выхаживал Аду, и пошла она на поправку. А потом... потом на берегу у речушки, где раньше было много котов, что потом разбрелись кто-куда по миру, снова появилась семья. Тёплая, уютная, с котишками.       И каждый год, в день Дремлющего Кота, навещали они главную деревню, Мойзову, и приносили такие дары, что не счесть, что не описать!