Часть 1

      У Регины светлые кудри, которые легко и задорно пружинят при каждом даже самом осторожном движении, и когда Саймон прикасается к ним, золотистые рассыпчатые кольца невесомо, но при этом плотно окутывают его пальцы, как шею окутывает тонкое шёлковое кашне. Регина при этом улыбается так искренне и чисто, подставляет голову под ещё больше поглаживаний так доверчиво, заставляя кудряшки покачиваться, что кажется нереальной и сказочной феей, а не человеком. ᅠ      Это всё кажется чем-то неправильным. Ненормальным. Регина Берри слишком чистая, чтобы даже просто ступать на территорию прогнившего внутреннего мира Саймона Киза.       Но ему уже стоило бы привыкнуть, что она, приходившая к нему в тюрьму из раза в раз, снова и снова, не просто глупенькая наивная дурёха с сахарной ватой вместо мозга. Она искренняя, упрямая и любящая. Любящая так сильно, как сам Саймон уже давным-давно разучился любить. Фея, открывшая волшебной палочкой портал из своего светлого цветочного мира в его мрачную темноту. И безоговорочно его с ней принявшая.       Саймон выпутывается из золотых локонов, чтобы легко встрепать светлую макушку и услышать звонкий, заразительный смех. Регина жмурит синие глаза так сильно, что на уголках застывает влага, улыбается по-дурацки широко, и Саймон ловит себя на мысли, что ему хочется улыбаться вместе с ней. Совершенно так же глупо и по-дурацки. — Не порть причёску, дурашечка, — она, не прекращая совершенно глупо хихикать, тыкает его в бок своим жезлом, и Саймон возмущённо айкает, пусть даже ему этот тычок ровно что комариный укус. — Сама голову подставила, так что не дуйся, — он фыркает, и совсем легонько, почти невесомо тыкает её в открытый лоб. — Я думала, ты погладишь, — она категорично складывает руки на груди и всё равно совершенно по-детски дует щёки. — Я не экстрасенс, — Саймон закидывает руки за голову и смотрит на неё сверху вниз, едва заметно, одними уголками усмехаясь. — Врёшь! — Регина подпрыгивает, и кудри прыгают вместе с ней, с приземлением мягко опускаясь на худые плечи. Красиво. Регина — олицетворение красоты. — Ты же умница-разумница, а это даже круче экстрасенса! — Так я дурашечка или умница-разумница, Регина? — всё же не сдерживаясь, он начинает смеяться. Чёрт. Он чувствует себя так по-нелепому глупо. И счастливо. Регина простая, наивная, но если раньше незамутнённость её разума заставляла раздражённо скрипеть зубами, то теперь — обезоруживает.       Саймон видел слишком много дерьма, чтобы быть способным на такую доброту, но Регина не такая, как он. Превратившая доброту в оружие, она во многом гораздо сильнее него.       Сказать, что он не завидует этому, было бы ничем, кроме лжи.       Регина раздумывает над его вопросом упорно. Очень упорно. Настолько, что на это нельзя смотреть без улыбки. Чуть неуклюжей. Не той, отрепетированной, чтобы подкупать образом наивного простачка безмозглых идиотов. Другой. Какую хочется дарить только этой солнечной дурочке, рядом с которой ему так хорошо и тепло. И он дарит. Как умеет.       Регина смотрит на его улыбку, широко распахнув синие-синие, похожие на блюдца озёр глаза, и блики света, играющие в них, похожи на маленькие солнца. Регина вся — одно маленькое, но греющее собой каждого солнце. — Дурашечка. Умница-разумница, но при этом такой дурашечка, ты бы знал, — она смеётся и резким движением оказывается рядом с ним, чтобы обхватить тонкими, но крепкими ручками в объятия.       Каждое её действие идёт от сердца. Смеётся ли она, улыбается или плачет, ни в одном её действии нет ни грамма наигранности, только душевная тяга открыть свои чувства. И душа у неё настолько большая, что не умещается в этом хрупком маленьком тельце. Потому сейчас, обнимая его, она словно делится с ним её частью.       Где-то в горле Саймона застревает комок.       Она должна была его бросить гнить в тюрьме. Должна была забыть, как страшный сон. Но она помогала и поддерживала, она дала работу, она была рядом. Год за годом, взрослея на его глазах, но не теряя ни грамма своего детского взгляда на мир, продолжая видеть, слышать и говорить лишь добро. — Саймон, знаешь?       Она вдруг говорит совсем тихонечко, сжимая в ладонях ткань его ветровки. — М? — Я так люблю тебя.       Она утыкается ему в грудь, а Саймон теряется, как в первый раз, когда услышал это. Говоря о любви, Регина всё ещё звучит немного наивно, но при этом, он уверен, она совершенно точно знает свои чувства и понимает, что говорит. Она давно не ребёнок, на самом деле. — … Я, — он, наконец, обнимает её в ответ, наклоняясь, чтобы уткнуться в копну светлых волос на макушке, — тебя тоже.       Ему противно с того, как подрагивает при этом его голос, но Регина лишь жмётся доверчиво крепче, как наивный щеночек, и Саймон, сжимая её в крепких объятиях, позволяет себе подумать, что ни за что не предаст её доверия.       И защитит её. Пускай она и старше, пускай и знает, что в мире есть не только добро, он сделает всё возможное, чтобы его тьма была последней, которую Регине пришлось бы видеть настолько близко.       А если она всё же коснётся её, то поможет справиться. Ведь… Это то, что делают, когда любят и доверяют?.. Верно?