Часть 1

      Его хриплый громкий шепот у самого уха отзывался внутри ярким пламенем. Когда это стало обычным делом? Когда он стал настолько взрослым, что даже имя «Адриан» перестало с ним ассоциироваться? Маринетт отказывалась называть его так. Впрочем, и в свою сторону она уже второй год не слышала собственного имени.       Они сливались с собственными личностями.       Так привычно было, когда он называл ее «Леди» вместо жалкого «Маринетт». Нет, на самом деле «Маринетт» не звучало жалко. Но это словно уже было не ее имя. По крайней мере для Адриана и ее самой.       Было странно внезапно назвать его Адрианом в их совместной квартире за завтраком. Он бы либо покрутил у виска, либо сексуально скаламбурил. «Адриана» уже не существовало между ними.       В этом была какая-то особая романтика, словно они никогда и не знали личностей друг друга; словно смотрели в лица, не скрытые масками, но видели настоящих себя.       Она не представляла, что геройство настолько надолго затянет ее. Подумать только — ей уже 24! Десять лет. Десять чертовых лет акум. Бражник очевидно тоже устал, переходя к максимально жестоким мерам: он создавал существ, способных не просто разгромить Париж, но и проткнуть героев насквозь.       Костюмы быстро восстанавливались, а раны в них заживали намного быстрее, чем без, но, как ни крути, от шрамов было никуда не деться, как и от ужасной боли. Она помнит, как после первой серьезной раны Кот непроизвольно дергался, лежа головой на ее коленях — рана на груди, заживающая чуть ли не вместе с костюмом одновременно не давала ему даже осознавать бред, который он лепетал; Ледибаг старалась его успокоить, обнять его, прижать ближе к себе, чтобы он не думал об этой боли. Он терпел; извивался в ее руках, но терпел, а после долго извинялся, целуя ее в шею глубокой ночью.       Она уже не знала были ли это романтические чувства или просто желание быть с кем-то рядом, чтобы чувствовать себя спокойнее, чем во время борьбы с акумами или в такой бессмысленной «мирной» жизни: эти эскизы уже сидели в глотке; Маринетт задыхалась. Тикки говорила, что это пройдет, что рано или поздно она привыкнет. Но она не привыкала.       Может быть поэтому героев всегда двое? Чтобы хоть кто-то мог успокоить загнивающую из-за талисманов душу. Талисман удачи? Как глупо звучит. Если это — удача, то Маринетт предпочла бы никогда о ней не знать.       Комнаты было две, но она всегда ночевала в комнате Нуара, потому что не могла уснуть в одиночестве. Жить и умирать каждый день в одиночестве Ледибаг не могла тоже.       Ее накаченные плечи резко вздымались от невидимых слез; казалось, она разучилась плакать еще тогда, когда уснула в его руках впервые, задыхаясь от грызущей боли внутри чертового костюма.       Он никогда не оставлял ее одну в такие моменты. Его крупные теплые руки с жесткими многочисленными мозолями успокаивали.       — Он остановится, когда этому миру придет конец, — сказала Маринетт тогда, когда ей было едва лет двадцать.       — Главное, чтобы я встретил этот конец вместе с тобой.       Адриан даже начал курить. Много, не переживая. Говорил вроде, что если все равно скоро умирать, то смысл беречь никому не нужное здоровье. Маринетт была полностью с ним согласна и без стеснения целовала прямо в выдыхаемый сигаретный дым.       Они трахаются, как в последний раз, каждый гребанный день, надеясь, что завтра наконец сдохнут вместе с целым миром, ведь разрушения больше не восстанавливались, а раны почти перестали заживать — костюмы не регенерировали, а «супер-шанс» не исправлял ошибок.       Умиротворение накатывает волной, когда он вновь входит в нее. Она чувствует хриплое дыхание у шеи. Снова и снова не может остановиться, когда целует его, вкушая кровь с разодранных собственными зубами губ, нечаянно касаясь новых открытых ран. Плевать. Это хотя бы приятно. На ее руках остается полузасохшая кровь от своих ран и ран Нуара; бинты съезжают с тел от грубых ласк и желания хотя бы на некоторое время избавиться от столь неудобной вещи, хоть и замедляя заживление.       Только в этот момент ни один из них не вспоминает о бесчисленных акумах, Бражнике и невыносимой боли. Но с восходом солнца отчаяние накатывает заново.