Часть 1

Фредди Меркьюри всегда знал, что кошки умирают. С самого детства. И он знал, что люди умирают тоже, что его родители когда-нибудь умрут, что его сестра когда-нибудь умрёт, и его кошки, его любимые кошки умрут. И, боже правый, он отлично привык к мысли, что один из его вздохов, скорее всего судорожных и почти бесполезных, станет последним. Знал, и даже шутил над этим, хоть иногда, холодными ночами, что одинокими, что с любимыми людьми, на него накатывал страх. И сколько бы успокоения не было в тех, кто так судорожно утешал его, даря всю любовь, что была в этих чудесных людях, всё же было одиноко. Одиноко и страшно со Смертью наедине. И иногда Фредди думал о той песне Брайана, которая была прекрасной ещё в момент её написания, но приобретшей настоящий смысл для самого Меркьюри лишь через несколько лет. Да, не зря Мэй был самым умным из них. Он не мог знать наперёд, но даже так вложил в песню именно то, что иногда чувствовал Фредди, каким бы поразительным не был этот факт. Всю жизнь Меркьюри боялся смерти и одиночества. И то, и другое гарантировали… Пустоту. Пустоту, которую ему так не хотелось чувствовать. Теперь, когда и смерть, и одиночество настигли его, бояться уже было нечего. — Тиффани, киска моя, — он воспроизвёл несколько характерных звуков, но, похоже, кошка просто-напросто была где-то слишком далеко. С тех пор, как он умер, проживая в «другом Гарден Лодж» (так он говорил про место, где находился), слуги уже не могли помочь, так что со всем пришлось справляться самому. Фредди ужасно удивился, когда обнаружил, что может самостоятельно находить всё, что ему требуется, застёгивать пуговицы на тех местах, докуда дотянуться было не так просто, завязывать шнурки на полюбившихся ему со времён кроссовках, и даже убираться. И искать Тиффани тоже, хотя чаще всего Меркьюри предоставлял её самой себе. За это ведь он и любил кошек, верно? Они очень самостоятельные. Прошёл почти год с того момента, как он оказался тут. Совсем один, растерянный, не осознающий, кто он есть, и почему вокруг больше никого нет кроме кошки, которая умерла на два года раньше него, пусть и тоже от страшной, неизлечимой болезни. Он звал друзей, группу, слуг и остальных кошек, но в его комнату так никто и не вошёл. Лишь спустившись вниз (впервые за долгое время без посторонней помощи) он встретился с пронзительно-голубым взглядом, мигом узнавая одну из своих любимиц. Он даже не знал, сколько ему теперь лет. Будто его тела, как вещи, имеющей свойство стареть, уже не существовало, и теперь ему было столько, сколько он сам бы пожелал. Фредди долго думал. Теперь у него была вечность, чтобы думать. Думать, играть на рояле, снова думать, играть с Тиффани, и опять думать, гулять по почему-то не зарастающему саду (каждый раз в душе болью отдавался взгляд Джима, тот самый взгляд, когда Фредди по случайности начинал мешать собственному возлюбленному заниматься работой), и так по кругу. И он понял: все они, те, кого он любят, тоже однажды появятся тут, и это место, возможно, оживёт. Оживёт, и станет таким, каким было до смерти Меркьюри. И иногда Фредди хотелось ударить себя за мысль вроде «Вот бы Джим был рядом», или «Лиззи бы понравилось это». Он не должен желать смерти тех, кого любит, как бы больно ему без них не было. И как бы больно им не было без него, а им больно, Меркьюри это точно знал. Он думал об этом с тяжестью в сердце и ноткой самодовольства на самом кончике языка. Тут ничего не болит. Тут ты не обязан есть и спать тогда, когда попросит твой организм. Тут у тебя есть целая вечность, которую ты можешь провести так, как ты захочешь. Кто знает, может, когда-нибудь и отсюда Фредди исчезнет, но ведь вряд ли он это заметит? К тому же, теперь он знает, каково это — умирать. И ему, наверное, не страшно. Он вообще давно не испытывал этого. Допустим, сорок шесть. Он поджал губы, глядя на маленький тортик размером буквально с кулак, который он самостоятельно испёк по найденной кулинарной книге. Муку тоже нашёл, а вот виски, к сожалению, нет, пусть алкоголь тут и не доставлял такого удовольствия, как «там». Маленький тортик с очень вкусным кремом. Забавно, что ещё несколько лет назад он не мог даже яйцо сварить. Тут всё выходило как-то попроще. О Фредди говорили, что он всегда поёт громко, так громко, что его невозможно услышать. Только вот сейчас слушать его было некому. — С Днём Рождения меня, — разнёсся почти шёпот, полный горького сожаления по столовой притихшего Гарден Лодж. — С Днём Рождения меня. С Днём Рождения, Фредди Меркьюри, с Днём Рождения меня… Почему ему больно?