Часть 1

Детство… Такая забавная, мимолётная, неуловимая, яркая, звонкая и счастливая пора жизни, проносится мимо нас быстрой певчей птичкой, которую порой мы не успеваем заметить, или скудно запомнить её очертания, которые забудутся ровно тогда, когда мы отведём взгляд, обратив своё внимание на что-то более важное, по нашему мнению. Так проходит жизнь. Мы рождаемся, проживаем детство, в бесконечном счастье, любви и заботе, но не придавая этому значения, считая, что так будет всегда. В период молодости, казалось бы лета жизни, многое откладывается на потом, а сам этот краткосрочный отрезок нашего бытия мечется между стрессами от учёбы, пылкой и страстной влюблённостью, ярым, зачастую несправедливым, гневом и тихим счастьем одиночества, когда оно не является постоянным спутником пожилого человека, чьи дни увы скоро будут окончены. Быть в тишине, покое, наедине с самим собой, с незримым собеседником — одиночеством, которое является нам после шумных и весёлых балов, грозящими смертью дуэлями и бесконечных штурмов непреступной крепости, имя которой «Обучение», желанным гостем, приносящим в наш разум покой. Однако… В один момент, когда, казалось бы, ты всего достиг и по праву можешь насладиться жизнью, все твои друзья, знакомые, уже не зовут тебя на шумные праздники, не присылают хоть каких-нибудь весточек или просто, банально не навещают, когда-то желанный гость становится твоим вечным спутником, что уже не дарует тишину и покой, а приносит лишь боль и осознание того, как быстро наступила осень жизни, как быстро пролетела пора веселья, битв и обучения… Ведь старым, уже всё знающим, не мощным, ты никому не нужен… Молодёжь хочет всё заново открыть, познать всё сама, без старых дедовских лекций. Это прекрасно понимала Пруссия… На вид женщина средних лет, высокая, статная, с привлекательным телосложением, что было надёжно скрыто под грубой тканью чёрного мундира. Белые, нежные и вьющиеся локоны убраны за плечи, в самой простой причёске, а единственный уцелевший бледно-голубой глаз смотрел в небольшое окно, ибо второй был прикрыт белой повязкой с чёрным орлом, так как навсегда утерян в жарких сражениях, что отгремели в лето жизни пруссачки, которое, как она думала, продлится вечно. В свои юные годы, ей казалось, что она всегда сможет вести за собой войска в бой, где обязательно её ждёт только победа, мерещилось, что по силам всегда будет выпить кружку браги или крепкого пива, при этом не упасть от головокружения. Однако, как же Пруссия ошибалась. Осень подкралась незаметно. Сразу после рождения первенца и единственного сына пруссачки — Германской Империи, которому тогда всегда нужен был присмотр и уход. Только вот нанятые Пруссией кормилицы и няньки, увы не могли помочь. С ними малыш постоянно плакал, убегал, просился к маме, от чего бывшей правительнице пришлось переодеться из сверкающих доспехов или мундиров, в женское платье, или мужское, сменить меч на перо, чернила и пергамент, а чёткие, громкие приказы и крики на солдат, ласковым воркованием, или просто строгим, отчитывающим голосом. Незаметно пролетела половина осени жизни… Сын вырос, взошёл на престол, завёл свою семью, своих детей, которым он был нужен, как и трону. А что же досталось Пруссии? Ответ простой — ничего. Только одиночество, что раньше приносило покой и отдых от плача сына по ночам, беспорядками в стране и прочее. Теперь, вместо шумных гуляний, балов или сражений, были одиночество, старые деревянные пяльцы, нитки и острая игла. Правда… Иногда это заключение в тюрьме тишины развеивал простой сбор всей семьи вечером, в гостиной, где все обсуждали прошедший день, или планы на грядущий. Своего рода редчайшее исключение из правил мира сего, когда твои дети, внуки и правнуки не просто приходят навестить тебя раз в год, а постоянно проводят время рядом со старшим поколением. Увы, но сейчас был день и девушке ничего не оставалось, кроме как смотреть на сына и внуков, что гуляют по небольшому саду, где растут сладкие яблони, сочные груши, роскошные цветы. Мимо небольшого куста роз шёл высокий мужчина, одетый в чёрный мундир, кожаные сапоги с железными набойками на подошве и в пекенхельме, остроконечном шлеме. Флаг его был чёрно-бело-красным, а взгляд, голубым, но… Не таким как у Пруссии. Не было в нём того льда, что никогда не таял в глазах девушки. Да, это никто иной как Германская Империя. А рядом, по обе руки от него, идут два ребёнка. Первому парнишке лет десять, может двенадцать. Он шёл гордой и лёгкой походкой, постоянно застёгивая верхнюю пуговицу на своей белой рубашке, что была накрыта сверху серым пиджаком, прямо как и брюки по цвету, а заодно и ботинки. Глаза среднего немца были ярко-жёлтыми, словно два сияющих солнца, готовые испепелить собеседника своим жаром и неудержимой лукавостью. Флаг был раскрашен в чёрно-красно-жёлтый, и выглядел… Довольно необычно. Да-да, это Веймарская Республика. Пожалуй… Главный претендент на трон, после ГИ. Второму ребёнку едва ли исполнилось пять лет. Он шёл в обычной рубашонке, сером свитере, что накрывал сверху своей чернотой белую ткань рубахи. Пепельно-серые брюки постоянно заплетались под ногами, от чего мальчонка постоянно падал, однако огромная и крепкая рука отца, в которой легко мог уместиться младший сын, тут же подхватывала ребёнка, аккуратно ставя его на ноги. Кожа мальчонки была в основном красная, словно алая кровь, что струилась по его телу, а на лице был белый круг, будто бы дополнение к ледяным голубым глазам, где обычно царит зимняя буря эмоций и детских искренних чувств. В самом кружке был чёрный символ вращающейся свастики, который так и говорил про великое будущее, ожидающее мальчонку где-то там, когда пора его детства пройдёт и наступит молодость. Ребёнка звали Третьим Рейхом. Поразительно… Как же вся эта картина напоминала пруссачке о далёкой молодости, когда она точно так же гуляла по саду, со своим малолетним наследником. Порой девушке так и хотелось проснуться рано утром, почти на рассвете, скинуть тяжёлое пуховое одеяло, спрыгнуть на прохладный пол, быстро накидывая на себя лёгкий халат, прикрывающий белую сорочку, распахнуть двери спальни, направившись быстрым шагом в комнату Германской Империи, обнаруживая, что он снова стал обычным семилетним мальчиком, который тихо спит. Так хотелось его просто обнять, погладить, разбудить и снова начать заботиться о нём. Начать чувствовать себя нужной, а не забытой вещью, о которой вспоминают лишь вечерами. Пруссия вздохнула, оглядывая комнату. Старая вырезанная вручную кровать, с тончайшим постельным бельём стояла изголовьем к стене. Напротив стояли резные, из благородного дуба, стол и стул с высокой спинкой, за которым Пруссия не редко проводила ночи, иногда, очень редко, помогая сыну вести государственные дела. На самом столе лежали чернильницы, перья, и не законченная вышивка. — Может… Выйти к ним?.. — спросила у своего вечного друга, по имени одиночество, однако в ответ ей была тишина и лёгкое першение в горле, от чего девушке пришлось схватиться за белый платок, лежащий на столе, спешно прикрывая рот им, пытаясь прокашляться. Это успешно получается. Довольно громкие звуки отхаркивания приглушает обычный кусочек ткани, который ухитрился впитать в себя немного крови, что упала с уст девушки. Мда… Туберкулёз или, как ещё говорят, чахотка не так давно добрался и до Пруссии, вынудив бывшую правительницу носить при себе платок. Хах… Грустно, но девушка никому о своей болезни не говорила. Не хотела мешать. Да и… Зачем говорить о том, что увы невозможно излечить? Зачем трепать нервы любимым людям по пустякам, зная, что ты рано или поздно умрёшь от того, чем болеешь? Гораздо лучше ведь, смотреть, как они радуются жизни и иногда посещают тебя, в счастливом неведении, ещё не зная, что скоро, им придётся заходить не в уютную, годами обжитую комнаты, а приходить к могиле с надгробием. Пруссия посмотрела на платок, осторожно беря его в руки и складывая в аккуратный квадратик, который прекрасно помещался в кармашек брюк. Девушка открыла двери своей спальни, покидая комнату, направляясь по коридору на нижние этажи, проходя мимо окон, с раздвинутыми шторами, каменных, фарфоровых или железных статуй ангелов, что стояли в небольшом промежутке, между окнами в коридоре. Эти величественные изваяния надменно смотрели на проходящую мимо пруссачку, как будто упрекали её и насмехались над ней из-за её болезни. Хоть девушке и было всё равно. Этих статуй боялся в основном самый младший из семьи немцев — Третий Рейх, но точно не когда-то грозная правительница. Уж слишком они казались ей привычны. Ну и что, что смотрят? Это ведь… Просто камень, обработанный умелым руками мастера, что придали ему форму и черты ангелов, следящих за всеми поступками людей или стран, высоко небес, и только их стоило опасаться, но уж точно не простых скульптур, которые проводили Пруссию взглядом до самого выхода в сад, где играли дети и ГИ. Стоило девушке выйти в сад, как её заметил младший внук, подбегая к ней с радостным визгом, тут же прижимаясь к её прохладному мундиру. — Хах, малыш, неужели ты скучал? Мы же вечером виделись. — улыбнулась Пруссия, потрепав внука по красным волосам, параллельно смотря на подходящих к ней ГИ и Веймарскую Республику. Империя добродушно улыбается, смотря в голубые глаза матери, с небольшой настороженностью, а Республика, лишь тихо хихикает, глядя на брата. — Матушка, могу ли я поговорить с вами, наедине? — спросил ГИ, смотря на обернувшегося к нему Рейха, который, грустно вздохнув, отпустил из объятий прохладную и такую родную Пруссию, дав ей подойти к сыну. — Конечно же. — тихо отвечает девушка, чувствуя на своих губах солёный привкус крови… Теперь понятно, к чему сведётся разговор. Германская Империя по-доброму, по-отцовски, улыбается двум сыновьям, тут же исчезая за высокими и пышными своими кронами, деревьями, которые скрыли монархов от детских глаз, а заодно и их разговор. ГИ шёл по вымощенной камнем дороге, смотря на мать, с некой тоской. Уже не было во взгляде девушки той львиной уверенности, властности и… Юности? Были лишь усталость, покорное смирение и ожидание. Только чего? Возвращения молодости? Покоя? Или… Просто смерти? — Почему вы мне ничего не говорили, матушка? — прямо спросил ГИ, поглядывая на торчащий из кармана брюк окровавленный белый платок, где ещё виднелись капельки алой жидкости. — А смысл мне было говорить об этом, ГИ? Лекарства нет, я только голову тебе забью. — выдохнула пруссачка, смотря под ноги, на идеально выложенную гладкими камнями дорожку. — А вы в этом так не сомневаетесь? — Более чем. ГИ, я не вижу повода нам беспокоиться. На данный момент ты являешься официальным правителем. У тебя уже есть наследники. Моя роль у трона сейчас… Не самая важная. Я могу спокойно умереть. В семейном плане… Конечно ты и дети что-то потеряют… Но ты быстро забудешься в работе, Рейх вряд-ли меня вспомнит, а Веймар… Эх, не знаю. Скорее всего тоже. — тихо, с хрипотцой отвечает девушка, подавляя очередной приступ кашля, параллельно с этим, проглатывая подступивший к горлу ком, от чего тот медленно катиться обратно в лёгкие, по гортани, процарапывая каждый миллиметр чувствительной к подобным повреждениям плоти, от чего накатывает новая волна кашля, которая с головой захлёстывает девушку, но при этом пока не спешит обрушиваться на неё своей, видимо издевательски, и с неким садизмом, давая Пруссии время закончить диалог с Германской Империей. — Ты же часть нашей семьи. Пусть ты и проводишь почти всё время отдельно от нас, и видим мы тебя не часто, но… дети просто не хотят, а я не в состоянии часто навещать тебя. Мне же надо править государством, отдыхать… Я не всегда могу навестить тебя. Даже в небольшом отпуске, длящимся неделю. Мне ведь надо набраться сил… — вздохнул ГИ, неожиданно перейдя на «ты», тут же добавив: — Без тебя мы… Будем чувствовать себя потерянно. Может лучше нанять лекаря? — Не стоит. Я сказала нет, значит нет. Эх… Ладно, иди к детям. Они наверное уже в какое-нибудь приключение попали. — стараясь побыстрее закончить разговор с сыном, произнесла Пруссия, как можно скорее отходя от Империи, параллельно говоря, на секунду остановившись: — Мне нужно отойти… Иди к детям, ГИ… Как только Германская Империя пожимает плечами и скрывается за пышными кронами деревьев, а его голос, зовущий детей, исчез где-то в дали сада, Пруссия не задумываясь достаёт платок, наконец-то дав кровавому комку выйти наружу, благополучно оставшись на платке. *** За окном был вечер. Солнце медленно заказывалось за горизонт, окрашивая небеса в ярко-золотой и медные цвета, что граничили со светлыми оттенками фиолетового или синего. Словно старый человек искал способы разнообразить жизнь на её закате и взяв в руки кисточки с красками начал разукрашивать небесное полотно своей жизни. Это был тот один из вечеров, когда вся семья собиралась в гостиной у камина. В уютной, не большой комнате, были белые стены, тёмный деревянный пол, огромные шкафы с книгами у стены рядом с дверью и напротив. В середине комнаты стояли два больших кресла, вручную вырезанные из дуба и обитые мягкой красной кожей. Под ними лежал круглый ковёр, бордового цвета, а напротив кресел стоял большой камин, где медленно прогорали дрова, давая тепло. На ковре сидели Веймарская Республика и Третий Рейх, поочерёдно смотря на отца и на Пруссию, в то время, как ГИ перечитывал старый том со сказками, который когда-то сам написал и отправил в типографию, а пруссачка просто вышивала. Всё хорошо… Тишина ласкает уставший от хрипоты в груди слух, а потрескивание дров в камине лишь помогает успокоиться и отвлечься. — Папа, а можно бабушка расскажет сказку?.. — зевает малолетний Рейх, смотря на Пруссию и улыбаясь. Папа хоть и интересно читал сказки, но… Они были одинаковыми, до ужаса похожими и повторяющимися. А у Пруссии каждая история была новой, уникальной… Неповторимой и зачастую являлась большим пазлом, собранный из сотни маленьких сказочек. — Если сама бабушка будет не против, то конечно же. — улыбнулся ГИ, взглянув на мать, которая тихо усмехнувшись, продолжила вышивать, при этом рассказывая очередную выдуманную историю: — Когда на белом свете не было войн, стран и боли, а люди поклонялись сотням божествам, жил человек-год. Родился он в первый день весны, в любящей семье. Рос этот человек не по дням, а по часам. Вот уже в первые солнечные летние деньки он был молодым парнишкой, лет двадцати, работал, семью содержал, мечты осуществлял. Трудился он в кузне, у богатого человека, каждый день выковывая оружие или просто вещи для дома. Хозяин кузни, где работал человек-год, часто поощрял его, за то, что он брал сложные, трудоёмкие и огромные заказы на доспехи или мечи. И кузнец справлялся со своей работой, получая довольно не плохую заработную плату. Многие дружили с человеком-годом, гуляли с ним, отмечали праздники, часто навещали его. Но вот однажды наступила осень, и наш герой к несчастью постарел. Стал слабым, немощным. Хозяин кузницы выгнал его с работы, за то, что тот перестал брать большие и сложные заказы. Одряхлел, едва ли молот мог поднять, да горн разжечь. — Но он ведь не перестал быть нужным семье? — с надеждой спросил маленький Рейх, перебивая рассказ бабушки, на что получил слабый подзатыльник от старшего брата и серьёзный взгляд Пруссии. — Слушай дальше и узнаешь. — совершенно спокойно говорит пруссачка, продолжая рассказ: — Друзья забыли про него, ибо хотели узнавать жизнь сами, даже не понимая, что старуха с косой может ждать их буквально за углом, просто от того, что человек шагнул вперёд на дорогу, а тяжёлая телега проехалась по его ступням, от чего он и скончается. А человек-год был осторожным, оглядывался, не спешил, знал, как не надо делать, и жил без травм. Только в полном одиночестве, которое когда-то он ненавидел и сбегал от него в шумные компании друзей. А сейчас оно следовало за ним повсюду, куда бы он не пошёл. Единственное, что прогоняли, а может прятало, его от этого преследователя, была семья, которая, как она сама заверяла, его никогда бы не бросила, постоянно навещая человека. — ГИ мимолётно взглянул на огромные часы, стоящие у стены, меж окнами. Ровно девять вечера. Империя нахмурился, переводя взгляд на младшего, заворожённо слушающего сына, который, скорее всего ещё не понял, к чему шла сказка. Однако старший уже всё прекрасно знал, ожидая продолжения, которого Рейх не услышит, по крайней мере сегодня. — Так, милый мой, пора спать. — сказал ГИ, поднимаясь с кресла и беря младшего сына на руки, крепко прижимая его к себе, чтоб тот не вырвался, если будет вырываться. Всё же кричать и тащить ребёнка спать не хотелось, учитывая, что младший был любимым и в отличии от старшего долгожданным сыном, от чего отцу не хотелось повышать голос, на своего возможного приемника, да и работы много… На удивление ГИ Рейх не рвался, не сопротивлялся, просто молча обнимая отца и тихо прикрывая уставшие за день глаза. Благодаря спокойствию младшего немца, Империя спокойно уходит из комнаты, оставляя Пруссию и Веймара одних. — Так что же стало в итоге с человеком-годом? Из-за того, что он стал старым, слабым и забывчивым семья его бросила, так как никто за собой его тащить не хотел? — спрашивает старший сын Империи, прекрасно зная, какой ответ его ждёт. — Да. Вот такая вот сказка, с жизнью. Но… Рейху это ещё рано знать. — говорит Пруссия продолжая вышивать, параллельно чувствуя, как к горлу подкатывает кровавый ком, вызывая желание выплюнуть его или откашлять. Однако рядом Веймарская Республика, а уж он то точно разболтает всем о болезни Пруссии… И тогда можно забыть про тишину и покой, которые так были нужны пруссачке, как говорится «на старости лет». Вместо этого начнутся бесконечные осмотры, молитвы, кровопускания, принимание противных на вкус лекарств… Поэтому надо держаться… — Ладно… Иди, кхм, спать. Завтра ранний подъём… — выдыхает девушка, как можно скорее поднимаясь из кресла и почти выбегая из зала, параллельно доставая белый платок, прикрывая им рот, а заодно наконец-то прокашливаясь. Опять… Кровь… Слишком много на этот раз. Обычно платка хватало на три-четыре дня, а тут… Почти за один день он уже весь в крови. Не порядок… Впрочем этим лучше заняться завтра утром, на свежую голову, когда сегодняшний день затеряется в потоке новых мыслей о новом дне и прибывших с рассветом проблемах. Прибыв быстрыми шагами в свою комнату, пруссачка с трудом снимает тяжёлый мундир, а вместе с ним душащий в своих смертельных объятиях корсет, прекрасно засыпая в ночной сорочке. *** Утро… За окном небеса заволокли чёрные тучи, от чего на улице было довольно пасмурно, а над садом нависла даже… Какая-то темнота… На стекле играл свою удивительную партию ударных дождь, в которой, если хорошо прислушаться, можно было услышать довольно чёткий ритм марша. Прекрасная музыка природы… Учитывая что барабанщику-дождю подпевал бушующий за окном ветер, срывающий с деревьев и кустов листья, а вместе с этим, своими раскатами грома, небеса будто пытались повторить звук колоколов или громогласные голоса солдат. Прекрасная музыка природы… Порой она может без труда заменить человеку живое общение, ведь в этих неповторимых мотивах окружающего нас мира, заложены незримые строки фраз, которые человек может лишь услышать, если будет внимательно и долго слушать. Так и началось это утро. Одно из последних для Пруссии. В душной спальне девушка захлёбывалась воздухом, в мучительных стараниях прокашляться, наконец-то избавившись от кровавого кома в горле. Однако он только глубже проваливался, прямо в лёгкие… Катился по гортани, падал по трахеи, раздирая её стенки, и наконец возвращался в лёгкие, откуда он проделывал тот же путь, только на сей раз в иной последовательности. С точностью наоборот, но на сей раз всё же оказавшись в руках Пруссии. Действительно… Просто горсть крови и странные красные сгустки в этой алой жидкости. Это частички лёгких… Вернее… Уже даже ошмётки… — Прекрасно… Просто прекрасно… — грустно усмехнулась пруссачка, с трудом вставая с постели. Ноги уже не держат… Вернее лёгкие не могут снабдить организм достаточным количеством воздуха. Его просто не хватает на то, чтобы двигаться, из-за чего путь от кровати до двери дался девушке с большим трудом и новым кровавым кашлем, который на сей раз заставил Пруссию согнуться в три погибели, от чего она не заметила, как ударилась головой о стальную ручку двери, благополучно потеряв сознание. *** — Папа, что это было? — мелко дрожа, спрашивает Третий Рейх, который спокойно играл со старшим братом за столом в солдатиков. Комната, где в данный момент находились Германская Империя, Веймарская Республика и Рейх, являлась библиотекой. Небольшое помещение с деревянным полом, такими же стенами и белым потолком. У стен стояли бесконечные шкафы с книгами, которые тянулись по периметру всей комнаты и до потолка. Посреди комнаты стоял небольшой столик и два стула, которые обычно использовались для чтения ночью, при свете пяти несчастных свечей и тиканье часов. Но сейчас было позднее утро, а значит подсвечник пока не нужен. Поэтому дети спокойно притащили деревянных солдатиков и развернули на столе настоящие боевые позиции, использовав часы, как крепость, которую осаждали. Чуть подальше от столика, стояло небольшое кресло, в котором спокойно устроился ГИ, читая очередной том какой-то книги, которая сегодня удостоилась чести быть прочитанной Империей, в перерыве между работой. — Грохот донёсся из комнаты Пруссии… Хм… — ГИ задумчиво прищурился, смотря на старшего сына, — Который час, Вейм? Мальчик моментально глянул на часы, практически сразу отвечая на вопрос отца: — Половина двенадцатого. — Ты не находишь в этом ничего странного? — спросил Империя, закрывая книгу, тут же подходя к столу и кладя её на него, остановившись буквально на несколько секунд в ожидании ответа старшего сына. Для Пруссии характерно было вставать в четыре утра, можно сказать с рассветом, после чего спокойно заниматься своими делами, и если в шесть утра ГИ по каким-то причинам не выходил из своей спальни полностью одетый и уже готовый к новой работе, пруссачка заходила к нему, проведать. Если сын ещё спал, Пруссия спокойно могла разбудить его и уйти, дальше вышивать или делать что-то ещё. Но проспать почти до двенадцати?! Невозможно!!! Вздор! — Может умерла? — предположил Веймар, видя, как в голубых глазах отца вспыхнул кровавый огонь ярости, а ладони моментально сжались в кулаки. — Следи за своей речью. — сквозь зубы прошипел старший немец, выходя из комнаты, нервно хрустя костяшками пальцев. Подобная реакция была вполне объяснима обыкновенным страхом, что догадка старшего сына окажется… Правдивой. Не смотря на то, что ГИ редко навещал Пруссию, терять её было… Как минимум не выгодно и… Больно? Да, именно. Ведь без пруссачки Империя лишался человека, который бы безвозмездно присматривал за его детьми, а заодно мог бы успокоить нервные срывы самого немца. Увы, но с этим не могли справиться не самый лучший алкоголь, ни табак… Только разговор с Пруссией помогал ГИ немного отвлечься от своего же бешенства. Проходя по коридору, в котором стояли статуи ангелов, немец почувствовал осуждающие взгляды в спину, которые бросили эти каменные изваяния. За что же?.. Чем так провинился Империя перед этими грозными творениями? По правде говоря… ГИ и сам не понимал. Ответ на сей вопрос был известен только тому, кто заставил немца резко обернуться, перед самой комнатой Пруссии. Его совесть. Монарх осторожно кладёт руку на ручку двери, толкая её вперёд, благодаря чему он попадает в спальню матери, и что же видит? На деревянном полу лежало тело Пруссии. Ночная сорочка была частично испачкана в крови, в основном в районе грудной клетки, куда попали частички лёгких. Руки крепко сжаты на горле, словно пруссачка хотела задушить себя, но не вышло, а ноги чуть подсогнуты, впрочем не удивительно, учитывая, что от удара они не выдержали вес тела и прежде, чем оно упало, колени согнулись. — Господи… — выдыхает немец, легко поднимая мать на руки и перенося её тело на простыни, укрыв одеялом, присаживаясь на край кровати, тут же доставая из кармана брюк небольшую железную коробочку, без проблем вскрывая её. Это ничто иное, как нашатырь, который ГИ часто носил с собой, на крайний случай. Вот он и наступил. Осторожно приведя мать в сознание, Империя убирает коробочку обратно в карман, практически моментально переводя взгляд на бывшую правительницу, а вернее… На её лицо. Бледное, словно у Смерти, которая совсем скоро заберёт пруссачку к себе, утомлённое болезнью и кровопотерями… И когда ещё цветущая, абсолютно здоровая, Пруссия успела стать больной, увядающей, словно отцветший бутон розы? — ГИ?.. — тихо говорит пруссачка, чувствуя, что у неё довольно ослаб голос, превратившись в тихое сипение. — Да… Это я. Пруссия, почему ты так упорно отказываешься от лечения? Почему считаешь, что они тебя не вылечат…? — спрашивает Империя, всё ещё держа тело матери в своих руках, даже не замечая, как её ладони ложатся на его скулы… Какие же холодные пальцы у Пруссии… И ладони… Когда они такими успели стать? Вчера? Сегодня? А может быть с того момента, как пруссачка осталась одна, в этой комнате? Может с того дня она и заболела, но почему не сказала…? — Зачем надо обязательно рассказывать семье, ГИ? Вспомни… Как тебя однажды известили о моей болезни… Другой… Простуде… Тебе это не сильно помогло… Когда я была с твоими детьми, а ты забирал их вечером, вы сразу уходили… Хотя раньше мы общались… Так что… Зачем я буду утруждать тебя и твоих детей, если вам будет лучше жить в счастливом неведении?.. Зачем я буду рассказывать вам свои проблемы, если у вас своих хватает?.. М?.. — спрашивала Пруссия, начиная осторожно гладить лицо сына, от скул до висков, своими ледяными ладонями. Она умирает. Сейчас, здесь… В этот момент. Умирает медленно, не спешно… Словно её не хотят принимать в мир иной, давая возможность последний раз поговорить с сыном, может, даже излить ему душу? — Мама… Нет… Прошу… Не говори так… Я и мои дети не ходили к тебе, потому что… — ГИ осёкся, понимая, что не может подобрать нужных слов. Были заняты? А чем? Работали, но внуки? Да, они не любили посещать бабушку очень часто, однако могли бы побыть с ней… Немного днём, немного вечером… Не хотели? А хотелось ли Пруссии обрывать свою молодость, начиная заботиться о ГИ? Тоже нет… И не отвертеться… — Не говори… Просто молчи… Я не прошу объяснений. — говорит пруссачка, осторожно обнимая сына, чувствуя, как его руки сходятся чуть выше талии, а она обвивает его шею… — В любом случае… Уже мало что изменишь… — с насмешкой, над самой собой, говорит бывшая королева, в очередной раз ощущая, как к горлу подкатывает комок крови… На сей раз он слишком большой, настолько, что как бы остатки лёгких не пытались отринуть его от себя, им не хватало сил вытолкнуть комочек крови и кусочки себя… Пруссачка чуть наклонила голову, помогая кому покинуть её тело… Оказываясь у неё в руке… В эту секунду мир становиться слишком расплывчатым… Шатающимся, кружащимся и сходящим с ума. Все звуки начинают доходить до девушки искажённо, словно кто-то кричит в подушку. На глаза накатывает тьма… Вот она… Смерть. А что есть смерть? Всего лишь сон, который забирает вас, чтобы уже никогда не вернуть… И… Зачем бояться обычного сна?..