Не повезло

      Как это водится, десятиклассник Никита, проснулся в одной небезызвестной повозке, что ехала, дребезжа колесами, по одной небезызвестной дороге… «Круто, — подумал Никита, — это же Скайрим! Жаль, катсцену нельзя пропустить…» На матушку, оставленную в далёкой казанской однушке и негулянного Бобика ему было решительно всё равно.       Но юношеский пыл немного поубавился, когда скайримские аборигены вместо великого и могучего заговорили на каком-то странном языке. Разобраться в незнакомой речи Никите не помогли даже любовно заслушанные до дыр альбомы скандинавского металла. А «имперские ублюдки», люди тёмные и несведущие, услышав непонятные крики паренька, сочли его либо шпионом, либо даэдропоклонником — человеком, в любом случае, неприятным, а может, даже опасным. Вот и отправился Никитка от греха подальше на плаху вперёд очереди, так и не дождавшись Алдуина. ***       Впрочем, знание языка — штука хоть и важная, но для жизни не совсем необходимая. Некоторым идёт загадочное молчание. Одиноким охотникам-мечникам, например, достаточно с суровым видом крушить полчища врагов да слушать восторженные вопли спасённых горожан, звучащие совершенно одинаково на всех языках нашего (и не только) мира.       Такого мнения, по крайней мере, придерживался Дмитрий, в мечтах — романтик, а в быту — продавец-консультант в магазине сотовой связи, попавший, к своей радости, в заснеженную провинцию. Ему ещё и повезло угодить не в тело какого-то дряхлого старикашки, а в пусть и не очень сильного, но молодого деревенского паренька. Знай себе — дорога приключений, геройств! Правда, пока не было у него ни лат, ни добротного даэдрического меча, ни опыта. «Ничего, дело наживное», — подумал Дмитрий и отправился добывать этот самый опыт в простой рубахе, с топором-колуном (он считался же в игре за одноручник!) и мешком, набитым зелёными яблоками.       Приключения нашли себя сами: в первом же попавшемся лесу на героя напала стая волков. Дмитрий замахал топором, но угодил только по одному из волков, и то — случайно и единожды. Звери от этого разъярились только сильней: заклацали зубы, послышался крик. На следующее утро забредший в лес мародёр нашёл неплохой новый колун. ***       Кому не подходит геройская бравада — тому, может, сгодится покров ночи. Уже битый час попаданка Лена переминалась с ноги на ногу на пороге рифтенского сиротского приюта. В руках она сжимала гордо именуемый кинжалом кухонный нож, предусмотрительно украденный из таверны «Пчела и жало» (до этого девушка практиковалась на кошельках, из-за чего познакомилась с сапогами стражников и провела несколько дней в тюрьме).       И в этом благородном приюте Лена собралась учинить справедливость, ответить за все несправедливые обиды, а именно — воткнуть Грелод Доброй нож прямо в сердце. Можно и в живот, наверное. В голове Лена прокручивала, как убивает старуху, но от мысли от настоящей крови человека на её руках в животе каждый раз что-то сжималось. Наконец она решила, что медлить больше нельзя. «Нужно восстановить справедливость, отомстить за бедных детишек, — подумала Лена. — Как их там звали?» Её, признаться честно, больше занимало вступление в Тёмное Братство и дальнейший роман с Цицероном.       Приоткрыв дверь приюта, Лена заскользнула внутрь — как раз к квестовой речи Грелод Доброй. «Бедные дети, ну же, несчастные обездоленные сиротки, — подбадривала себя девушка, — ужасная старуха». А ужасная старуха, закончив отчитывать детей, вдруг бросила взгляд на дверь, погрозила Лене кулаком — и та, побелев, выскочила на улицу.       А там её уже поджидали служители закона. Высокий стражник грубо схватил Лену за руку, вырвал нож, после чего, хмыкнув, сказал что-то. Лена стояла, как вкопанная. После недолгих обсуждений было решено, что раз взять с неё нечего, а тюрьма своего эффекта не возымела, то лучше бы вышвырнуть её из города, подальше от всех проблем. Приговор был приведён в исполнение незамедлительно: стражники, в воспитательных целях ударив Лену ещё пару раз, вытолкнули её за ворота Рифтена. Темнело.