Часть 1

      Харуно напоминает Хатаке птицу — вольную, своенравную синичку, что залетает в его окно каждый вечер. Просит привычно корм, поластится и улетит в закат, на прощание прочирикав что-то на своём.       Всё снова как всегда, словно плёнка на их кассете заела на одном глупом моменте.       Сакура заплаканная стоит на его пороге, держа в руке бутылку недопитого саке. Взор мыльный, помада на пухлых губах размазана, тушь течёт ручейками по впалым щекам. Какаши хочется прогнать её и не пускать больше к себе никогда, но не получается. Рука сама тянется к её холодной щеке заправить выбившуюся прядь за ухо. Девушка смеётся, оставляя поцелуй на ладони, гадко улыбаясь. Делает маленький шаг вперёд и чуть не падает на неудобных каблуках, продолжая тихо посмеиваться.       — Хватит, — встряхивает её за плечи, пытаясь отыскать в потускневших глазах каплю достоинства от своей бывшей. Но нет, в них только яд, сжигающий внутренности и проедающий мозг.       — Хватит, хватит, хватит… — бредет Харуно, пытаясь дотянуться до лица мужчины, царапая ногтями предплечья Хатаке.       Тяжёлый вздох-выдох, по новой. Какаши хмурится сильнее, отбирая силой бутылку алкоголя, выливая в окно. Слушает краем уха оскорбления, впивающееся в старые шрамы. Было, проходило.       Подкидывает на руках легко, заносит в ванну и под холодный душ. Она брыкается, прячется от струи воды, покрывает трёхэтажным матом и пытается расцарапать руки, живот, лицо — до чего дотянется. Дикая стерва, брошенная всеми на растерзание суровым миром.       Колготки на бёдрах порваны, как и шорты под короткой мини-юбкой. Видны засосы, царапины и синяки — не разберёшь. Футболка прилегает к телу второй кожей, прикрывая затвердевшие соски и новые гематомы. На животе незажившие шрамы с прошлых гулянок покрыты новыми.       — Где ты шлялась, Харуно? — язык не поворачивается звать её по имени. Какаши нависает над замолкшей девушкой, сверля глазами. Видит насквозь, ощущает как желает прикоснуться, но боится. Знает, что не позволит, но и не ударит. Взгляда хватает всегда, знают оба наперёд.       — Не твоё дело. — шипит неуверенно Сакура, поджимая сбитые коленки, но не поднимает глаз. Снова кусает зацелованные чужими губы, пока руки пытаются скрыть позор. Бесполезно.       — Раз не моё дело, то проваливай нахер.       И опять стыдливое молчание. Хатаке чувствует, как она мечется между выбором: замолкнуть в тряпочку или красиво, а может и не очень, уйти в закат. Поклянётся себе и всему прогнившему миру, что уж этот раз был последний. Забывает лишь одно — её слова уже пару лет, как ничего не стоят. Как и она сама впрочем.       Кто она такая, Сакура Харуно? Известный врач небольшого городка, сумевший спасти от смерти тысячи людей? Жена главы мафии, Саске Учихи? А может уже никто?       Проститутка, шлюха, алкоголичка, стерва — скажет общество. Заблудившаяся и пошедшая по лёгкому пути — скажет Какаши.       Действительно, ей явно легче было пойти по такому же пути, что и остальные. Забить на карьеру, удалить из контактов бывших друзей, мужа, и оставить один единственный — Хатаке Какаши. Почему он сдался этой убитой изнутри девушке? Почему она приходит к нему каждый вечер, проламывая новое дно?       — Спасибо. — поправляет мужскую футболку на своём теле, неуверенно присаживаясь на край стула. Хатаке молчит, закуривая первую сигарету за месяц.       Они оба варятся в одном котле за схожие грехи. Но у одного шансы на прощение не тают с годами одинокой жизни, то у второй они уменьшаются с каждым восходом солнца.       — Чтобы утром исчезла.       — Конечно.       Мужчина не смотрит на неё, когда она хозяйничает на его кухне, готовит зеленый чай и ужин на двоих. Знает, что завтра всё повторится по новой, а на теле девушки появятся новые метки других людей. Навеки помеченная ярлыками идёт к такому же, что привык быть один.       Хатаке не реагирует на новые слухи об его странном образе жизни, на сообщения в телефоне, перевалившие за сотню-две. Не кивает в ответ старым знакомым, которые иногда стоят потом у порога, прося впустить к себе и поговорить.       Ни ему, ни Харуно уже советами не поможешь год уж точно. Они послушают, покивают и забудут.       Какаши мог бы, конечно, поменять всё координально в своей жизни, стоило бы начаться новому понедельнику по календарю. Но зачем? Что его не устраивает в холостяцкой жизни почти сорокалетнего мужчины, в небольшой захудалой однушке? Именно, ничего, всё устраивало до такой степени, что выходить из идеальной чистой квартиры не было желания.       Работать удалённо, а еду всегда можно заказать — идеально для него. Засядет с часа так пятого утра за новенький компьютер, откроет задачи и процесс пошёл. Руки бегают по клавиатуре, иногда останавливаясь на долю секунды. Тексты перед глазами начинают плавать лишь к обеду — пора делать перерыв. Хатаке выходит на балкон и смотрит на серый город. Может просто район не тот, где всё далеко не радужно, а может просто слишком рано снял розовые очки, а вернуть их на место уже не получится.       На его теле, также как и у Харуно шрамов много. Но если девушка ставит себе осознанно, то Какаши случайно, из-за стечения обстоятельств. То чашку очередную уронит из трясущихся рук, то неудачно сбреет щетину, то порежет пальцы, а не морковку для салата. Новые появляются редко, да и не заметны на фоне старых, заполнившие тело мужчины, как краски новый холст.       — Спасибо, — бормочет невнятно, но Сакура кивает, делая глоток слегка остывшего чая. Жмурится от боли в теле, тяжело вздыхая. Какаши поворачивает к ней голову, кивая в сторону ванны. — В аптечке всё есть для обработки синяков.       — Обойдусь.       — Мне тебя заставить? — вскидывает бровь, отодвигая посуду. Девушка бледнеет, неуверенно отходя в сторону душевой и не отрывая взгляда от хмурого собеседника. Хатаке фыркает, слыша как в ванной с лёгким скрипом задвинулась щеколда.       За окном дождь, а в спальне снова спят двое. Харуно неуверенно ютится на краю кровати, сжавшись, пока Какаши дописывает короткую смску второму контакту из «важных»: [Ничего не меняется. Как и всегда. Синичка вернулась. Ты был прав, Гай.]