Часть 1

Гарри всё ещё помнил, как стоял в тёмной комнате, совершенно одинокой и всеми брошенной, где единственным хозяином было большое зеркало, красиво обрамлённое, старинное и до странности манящее каждого случайного пришельца. Гарри это зеркало манило не просто из-за таинственной отчуждённости от внешнего мира, а той удивительной примечательностью, которая заставляла его приходить ночью к этому пыльному предмету и до утра просиживать в ожидании чуда. Родители, что так приветливо улыбались ему и помахивали, были словно живые. Он стоял к ним так близко, что, казалось, не будь этой хрупкой защиты, то он тут же бы пробрался к ним, чтобы крепко обнять и больше не чувствовать ту колкую боль, которая обязательно пытала его всякий раз, стоило кому-то рассказать о своей семье. Он засыпал и просыпался с мыслью о зеркале, ходил целый день с воспоминаниями о своём приключении, когда вновь воссоединялся со своей семьёй. Но в последний раз его маленький уголок счастья рассекретили и в миг разбили. Дамблдор уже давно догадывался о ночном госте зеркала и решил прекратить это бесполезное увлечение, которое по итогу приносило больше боли, нежели успокоения и счастья. Он говорил о том, что значило это зеркало для других, говорил о его опасности. Просил оставить… Но Гарри хорошенько запомнил только одну его фразу, которая в эту предрождественскую ночь стукнула его по голове слишком больно: «Ты, никогда не знавший своей семьи, увидел своих родных, стоящих вокруг тебя». Да, и как же он хотел увидеть их всех! Он не был привязан к этому зеркалу, ведь будь рядом с ним его семья, то он больше никогда… никогда бы не подошёл к этому старью с иллюзиями. Но родных рядом не было, так что он хотел восполнить эту пустоту в его душе хоть каким-то заменителем. А теперь и эту иллюзию у него украли, как некогда Волан-де-Морт похитил его семейный угол. Утомив себя воспоминаниями и словами Дамблдора, Гарри засыпал отнюдь не с мыслями о подарках, которые рождественским утром он откроет с Роном (он даже и не думал, что получит хоть один), и не о Рождестве как таковом. Он закрывал глаза и мечтал только об одном: пусть его семья вернётся к нему хотя бы во снах. Сейчас. Только он закроет глаза, и семья будет рядом. *** *** *** Еле открывая глаза, Гарри не заметил знакомых красных балдахинов над кроватью (за полгода учёбы он успел привыкнуть к этому элементу гриффиндорской жизни). Поначалу он не придал этому значения: перевернувшись на другой бок, поворачиваясь спиной к окну, излучавшему ранние лучи солнца, отскакивающие миллионом бриллиантовых искр на снегу, он опять закрыл глаза. Оказавшись в темноте, он окончательно потерял сон, ведь в мысли стали проникать звуки и запоздалое понимание — он не в гриффиндорской спальне! И даже не в Хогвартсе. Это новое место отдавало той давней, давно забытой уютной стороной его семейной жизни, которую он оставил ещё в начале своего рождения. Подскочив на кровати, Гарри с живым удивлением и особой внимательностью оглядел комнату. Рождественские украшения от пола до потолка украшали его пристанище, дополняя коллекцию многочисленных игрушек, о которых он давно мечтал. У Дадли таких игрушек было много, игрушек разных и очень интересных. Гарри каждый раз смотрел на них с завистью, хотя и молчаливой. Затем он осмотрел общее убранство комнаты, хотя и вполне простое, но до глубины души приятное и уютное. В этой комнате он впервые почувствовал себя как дома, даже Хогвартс не мог восполнить этого чувства полностью. Ведь среди этих шкафов, кровати, полочек с игрушками, столом… Среди всего этого он был непомерно счастлив, хотя в голове он понимал, что это просто комната, и она не может быть семейной просто так. А вот люди могут. Когда Гарри, всё ещё ошарашенный увиденным, начал потихоньку сползать на пол, чтобы всё хорошенько разглядеть и потрогать, открылась дверь и в комнате показалась невысокая женщина с рыжими волосами. — Гарри, уже проснулся? — спросила она так ласково и приветливо, что у Гарри в груди всё сжалось. Эти слова, этот голос он так давно хотел услышать. Он пытался вспомнить их, но это было бесполезно, ведь маму он видел очень давно. Так давно, что он и себя-то не помнил в тот момент. Каждая попытка не приносила успеха, и он разочарованно отпускал это «удовольствие» до следующего раза. Но сейчас он слышал этот голос так отчётливо и хорошо, так близко, что не было никаких сомнений в его реальности. Женщина стояла в нескольких шагах от него, также как и его мама в том тёмном уголке Хогвартса, только между ними не было хрупкой зеркальной стены. И от этого происходящее ещё больше подвергалось сомнению. Кто-угодно засомневался бы, отверг происходящее… Но не Гарри! Он был так счастлив! Так рад, что, ему показалось, ещё чуть-чуть и он действительно лопнет от этого счастья. Ему хотелось улыбаться, хотелось сказать что-нибудь, но он так боялся спугнуть свою радость, причину своей радости, что он, не шевелясь, продолжал смотреть на свою маму и молчать. Он молча любил её, молча смотрел на неё и молча поздравлял с Рождеством, ведь именно в этот праздник он вновь увидел её. — Если будешь продолжать сидеть в комнате, пропустишь весь праздник, — продолжала улыбаться ему мама. Её тёплый взгляд начал исчезать за дверью, и, чтобы не упустить его, Гарри выбрался из одеяла и побежал в пижаме вниз, за ней. Они прошли по лестнице, которая не осталась без внимания украшений, и спустились на первый этаж, где любого ребёнка могло захватить рождественское волшебство этого места. Но Гарри не замечал всех этих побрякушек, — его взгляд преследовал только хозяйку дома, к которой он так боялся прикоснуться. Тем временем они преодолели весь путь и оказались в кухне, где уже копошился второй, не менее любимый и не менее желанный член семейства. Гарри посмотрел на человека, чьей идентичной копией являлся, и ещё больше заробел. Не может быть такого, чтобы он оказался в кругу своей семьи! Гарри прекрасно помнил, как ложился в постель в Хогвартсе, как мечтал вновь оказаться рядом с родителями, отражавшимися в зеркале. И он также хорошо помнил свою не самую приятную жизнь с Дурслями, которых было невозможно забыть! Как можно забыть вечно красное недовольное толстое лицо мистера Дурсля? Из памяти не сможет стереться, словно грязь, худющая миссис Дурсль! А их сынок… Истинный наследник своих родителей! — Скорее садись за стол, милый, — отвлекла от противных и липких мыслей Лили и подтолкнула Гарри к столу. Гарри только сейчас заметил завтрак, который начал стыть, пока он предавался неприятным воспоминаниям. Зачем думать о Дурслях, если рядом сидит мама, а по другую сторону — папа? Разве не об этом он мечтал всё своё детство? Так зачем же растрачивать драгоценные мгновения на не заслуживающих внимания людей? — Ты какой-то молчаливый. А я так мечтала о том, как ты приедешь из Хогвартса и расскажешь нам обо всем! — отвлекаясь от завтрака, произнесла Лили и любовно посмотрела на сына. — Я… Гарри хотел сказать что-нибудь в ответ, но он всё ещё боялся спугнуть эту иллюзию, которую, видимо, нагнал сам на себя, когда засыпал. Вместо слов, он неуверенно улыбнулся, а затем уставился в тарелку: яичница и бекон пахли по-особенному приятно! — Тебе не понравилось в школе? — Нет! В этот раз Гарри не мог молчать. Хогвартс он любил всем сердцем! Любил также сильно, как и Рона, как и Гермиону, как и квиддич. «Конечно! Расскажу им о квиддиче», — решил он. — А меня взяли ловцом в команду. — Ловцом?! — оживился Джеймс, подскакивая. На его лице сияла улыбка гордости, которую перекрывала дымка воспоминаний о своих победах в школьные года. — Ты слышала, Лили? Наш сын — ловец! Окончательно оставив мучить завтрак, так как каждому в этом разговоре не хотелось отвлекаться на еду, Джеймс подошёл к Гарри и встал в позу игрока: одной рукой он держал невидимую метлу, другой тянулся за таким же невидимым золотым снитчем. Мальчишеская улыбка ещё больше засияла. — Я ведь тоже был ловцом в своё время, — ностальгически произнёс он. — Весь в меня! «Весь в меня», — эти слова отца перекрыли слова Дамблдора и впервые успокоили сердце Гарри. Эти слова говорил не кто-то чужой, передававший из уст в уста или вспоминавший свои отношения с его родителями, — это был его отец. — Но ведь ты только на первом курсе, — заметила Лили. — Профессор Макгонагалл сказала, что у меня талант. Она увидела это, когда… И тут Гарри разговорился. Сначала он рассказал эту историю с зачислением в команду, потом перешёл на первый в своей жизни матч и излил из себя все истории, касающиеся его любимого вида спорта и не только. Он заметил живой интерес в глазах родителей, которые внимали каждому его слову и взгляду. И это ещё больше грело душу мальчика. Впервые он забыл обо всём плохом, что мучило его мысли: не было трёхголового пса, не было Волан-де-Морта, не было зеркала из темной комнаты. Был он — и его семья. Впервые. Они провели долгие часы, слушая истории из Хогвартса, которые дополнялись впечатлениями и мыслями Гарри, — иногда Лили или Джеймс перехватывали нить разговора и рассказывали о своих школьных днях. Это было так занимательно, что «долгие часы» превратились в мгновения. Гарри не успел заметить, как за окном предрассветные лучи сменились ярким дневным светом солнца. На улице всё ещё сиял снег. Было рождество. Самое лучшее в его жизни. В этот праздник он не ждал гостей. Шумного веселья он хотел: ему была приятна эта семейная обстановка. Более того — он только и ждал этого момента. Но даже в эту долгожданную встречу ворвались шумные гости: Рон и Гермиона вбежали с улицы, красные от мороза. Заливаясь смехом, они тянули Гарри за собой в снежный день, где его могло ждать веселье другого рода, пусть и привлекательное, но не сейчас. — Нельзя же сидеть дома! Правда, миссис Поттер? — состроив заумную мордашку, спросила Гермиона. — Действительно, Гарри, — поддержала идею Лили и присела рядом с сыном. — У нас впереди ещё много времени. Его не удалось уговорить, он не соглашался на такой отдых, но уже через несколько минут Гарри чувствовал хруст снега под ногами и пощипывание щёк и носа. Гермиона и Рон что-то оживлённо обсуждали, проходя рядом с ограждением: на их лицах не было и тени удивления, видимо, они не видели в этом дне ничего необычного. — Рон, Гермиона, — подбежал к ним Гарри, до этого недовольно бродивший за ними тенью. — Вы ничего не заметили… необычного? — О чём ты, Гарри? — Мама и папа… Они рядом со мной, — начал Гарри, боясь произнести ещё хоть слово. В этой сказке он молчал о своих опасениях, — лишь думал о них, так как боялся превратить в жизнь свои страхи. Но теперь он не мог больше держать всё в себе: — Они живы. Гермиона и Рон первые секунды удивлённо смотрели на него, будто не до конца понимая произнесённых им слов, а потом, переглянувшись, сказали: — Конечно. Лили и Джеймс Поттер живы. — Но ведь… — Какие тебе вообще сны сняться, Гарри? — А как же Волан-де-Морт?! Произнести имя Того-Кого-Нельзя-Называть сейчас — ещё страшней. В той жизни, когда Гарри засыпал под лестницей в доме Дурслей, он не боялся произносить это имя, а сейчас оно казалось каким-то тёмным грозовым облаком, которое, выпустив одну молнию в его дом, разрушит его, как когда-то давно. — Гарри, ты с ума сошёл! Не произноси имя! — воскликнул Рон и тут же зажал рот рукой. Даже Гермиона, как и раньше, вздрогнула, но вполне спокойно сказала: — Действительно, Гарри. Рождество же. Теперь было ясно, что хоть какая-то часть «реальности» существует и в этом, наверняка, выдуманном мире. Волан-де-Морт есть, и хоть этот факт не радовал, но он придавал маленькую надежду, служил толчком к тому, чтобы поверить в Рождественское чудо. Гарри побежал догонять ушедших вперёд друзей, чтобы подробно расспросить их о Хогвартсе, о том, как они познакомились. Он всё спрашивал и спрашивал, но их истории почему-то никак не хотели застревать в голове и складываться в плавный и размеренный исторический строй. Они прошли ещё несколько десятков метров, поворачивая назад. И именно в этот момент Гарри так надоел со своими расспросами двоих друзей, что Рон решил закинуть негодному сплетнику за шиворот снега, при чём не скромничая, хорошую горсть. — С Рождеством! — смеясь, воскликнул Рон. Он отошёл на несколько шагов назад, чтобы рассмотреть, как Гарри подтанцовывает от холодных струек, ползающих по спине. — Не смешно, Рон, — недовольно пробурчала Гермиона, подходя к Гарри и пытаясь вытащить оставшийся снег. — Он ведь заболеет как раз в праздник. Но Гермиона не смогла понять этой дружеской шутки, которая должна была подтолкнуть Гарри к игре. Ответив, что он никак не мог не сделать, он автоматически становился соучастником. И Гарри ответил: совершенно отвлекшись от своих мыслей, он схватил снег и запульнул им в Рона, который не успел и шага сделать, как получил снежком в лицо. Началась игра, занимательная, увлекающая. В этой зимней игре поучаствовала даже Гермиона, которая смогла отказаться на недолгое время от своего образа неприступной заучки. Она так заливисто смеялась, что казалось, будто она получает в разы больше удовольствия, нежели мальчишки. Они носились по улочке, забежали в какой-то двор, затем, не заметив этого, оказались у дома Поттеров и остановились здесь, переводя дыхание. В голове от такой игры гудела игривая пустота, словно щит, закрывая от вторжения мрачных мыслей. В дом они зашли уже под вечер, мокрые, но невероятно довольные. К этому времени, конечно, на лице Гермионы вновь засияло учёное недовольство таким развлечением, которое могло привести «не иначе как к простуде!» И это говорит девочка, которая ещё пять минут назад, задыхаясь от азарта и смеха, падала в снег, кидала снежки в друзей и вообще — получала огромное удовольствие от «опасной» игры. «Счастливого Рождества, мистер и миссис Поттер, Гарри», — на прощание сказали Рон и Гермиона, когда за ними зашли родители. Гарри махал им на прощание, укутанный в тёплый плед, с кружкой горячего какао, которое ему только что дала мама. Проводив гостей, они устроились у большой ёлки, которую Гарри даже не заметил этим утром. «И мне подарят подарки», — промелькнуло в мыслях Гарри, когда он смотрел на переливающуюся яркими огнями ёлку. Вот здесь, прямо под ней утром окажутся подарки, о которых он так мечтал! Не те издевательские подачки, которые кидали ему Дурсли, а настоящие, рождественские — от семьи. — Гарри, — позвала Лили, когда за окном было уже темно. В этом мраке проглядывали уличные фонари, освещавшие дорогу и углы домов. — Пора спать. Но спать не хотелось. И уже даже не то, чтобы страшно, просто очень хорошо. Сидишь вот так в тепле, рядом с родными людьми в эту чудесную ночь и пьёшь самый вкусный в мире какао. И Гарри не хотел расставаться с этим уютом так рано. — Раньше ляжешь, раньше получишь подарки от Санты, — поддержал Джеймс. Он взял Гарри за руку и повёл на второй этаж, где была уложена постель и сиял ночник. Лёжа в этой постели и видя своих родителей, Гарри ощутил всю прелесть рождественского чуда. Он воочию увидел его, — так, наверное, ему казалось сейчас. Мама присела рядом с ним и взяла его руку в свою, а отец стоял позади неё и с улыбкой, полной любви, желал ему спокойной ночи. — Мы увидимся завтра, правда же? — Мы всегда будем вместе, мой дорогой, — поцеловала Лили его в лоб. — Спокойной ночи. Гарри смотрел на них до самого последнего момента, пока дверь не закрылась и родные лица не скрылись от него. Он хотел быть в сознании как можно дольше, чтобы помнить этот день, чтобы рассмотреть свою комнату, но глаза быстро сомкнулись, окончательно окуная Гарри в темноту. *** *** *** К сожалению, красные балдахины были на месте, когда Гарри открыл глаза. И если раньше этот элемент кровати приносил радость с самого утра, то теперь в душе Гарри появилась зияющая рана, которую он не смог бы вот так прикрыть рукой. Он смотрел на эти балдахины и чувствовал, как глаза наполняются слезами. Было Рождество. Тоже самое Рождество, что и в его сне, только рядом не было самого главного — его семьи, с которой он ненадолго воссоединился. В голове ещё чётко отображались комнаты, украшенные к празднику, большая ёлка, тёплый плед и какао… Мама и папа… И от этого было куда больнее, нежели проснись он в тумане с привкусом чего-то тёплого и уютного. — Доброе утро, — сонно пробормотал Рон, зевая и подтягиваясь. «Да, доброе», — хотел ответить Гарри, но его душили обида и слёзы. Рон не сразу заметил побитое настроение друга, так как он склонился к многочисленным подаркам у своей кровати. Быстро вытерев ненавистные слёзы, кричащие о его боли, Гарри хотел присоединиться к Рону, но вдруг заметил подарки и у своей кровати. От Хагрида, от Гермионы, от миссис Уизли… На «подарке» Дурслей Гарри не задержался, ведь в конце его ждало что-то невероятное! В последнем свёртке лежало невиданное ранее Гарри чудо: невесомое, серебристо-серое полотно, больше напоминавшее жидкое серебро, которое шелестело между пальцами и плавно падало на пол. — Я слышал о таком, — еле произнес Рон, завороженно смотря на подарок Гарри, — Если это то, что я думаю, — это очень редкая вещь, и очень ценная. — А что это? — Это мантия-невидимка… После требования Рона опробовать её в деле, сомнений не оставалось: в руках у 11-летнего мальчика была мантия-невидимка! Только вот ведь вопрос — кто мог сделать такой подарок маленькому мальчику? — Смотри, тут записка! — воскликнул Рон, и во все глаза уставился на послание, которое Гарри немедленно прочитал: «Незадолго до своей смерти твой отец оставил эту вещь мне. Пришло время вернуть ее его сыну. Используй ее с умом. Желаю тебе очень счастливого Рождества». Никаких подписей или имён, указывающих на отправителя, но Гарри сейчас даже не думал об этом. В его руках была не просто какая-то мантия-невидимка! Это была мантия-невидимка его отца, — того самого Джеймса, который с запалом рассказывал о своих достижениях в квиддиче, который гордился своим сыном за завтраком, потому что тот пошёл по его стопам… Тот самый Джеймс, который сидел рядом с ним у ёлки и который улыбался ему на прощание, желая спокойной ночи и счастливого Рождества. И именно это делало мантию-невидимку, присланную неизвестным отправителем, бесценной! Гарри прижал к себе своё самое главное сокровище и улыбнулся.