Часть 1

Exceptio probat regulam — исключение доказывает правило       — Итан, ну долго еще? — трогает бархатистую маску, скрывающую глаза, улыбаясь так ослепительно, что невозможно устоять.       — Моя нетерпеливая, подожди еще минуточку. Скоро-скоро все увидишь, — молодой человек, ведущий знаменитую актрису под руку, следящий за тем, чтоб никакой сугроб не встал у нее на пути, вторит ее интонации, угадывая полутона. Заботливый, опекающий, оберегающий. Что еще нужно?       Сколько уже пережили они вместе? Сколько туфель истопталось о красные дорожки к вершине Олимпа киноиндустрии? Сколько ссор с братом за то, чтобы тот отвадил свои настойчивые ухаживания от дамы сердца близнеца?       Всего случайное стечение обстоятельств сблизило две души. Тех, что априори стоят по разным берегам; тех, кто ни при каких условиях не может быть вместе; тех, кто вопреки, не как все, отличен.       Жесткий график не знает слова «праздник». Вечные съемки, реклама, встречи, интервью. Огни загораются на ёлках, снегом припорошило летние цветы, а девушка все ездит по стране, останавливаясь в небольших городках, ослепляя улыбкой поклонников, не ожидавших встретить ее в своей глуши.       Музеи — тайная страсть Эммы. Не было ни одной остановки, где известная широкой публике актриса, не посетила бы такового. Древние скульптуры, вымощенные из гранита, витиеватые канделябры, живые картины и бытовая утварь, все больше увлекающая в такой неизведанный мир истории. Реконструкции сражений, портреты правителей, графинь и графов, сэров и маркизов, писателей и музыкантов — все завораживало и притягивало взор девушки, чьё сердце было навеки отдано искусству в любом его проявлении.       Кажется, в тот день Итан впервые полюбил свою работу, что заставляла его выходить на смены даже в праздничные дни: настолько потрясающего слушателя он давно не помнил. Вечно приходят какие-то школьники, ждущие зала пыток, где представлены инсталляции медного быка в натуральную величину, железной девы, пыточный стул Иуды с манекеном и прочие приблуды Средневековья. Странно, что детей пленял именно вид пожирающих органы крыс, куклы, на чьих лицах застыл нечеловеческий ужас, но они хотя бы приходили в это место давно забытого на карте города, оставались, осматривая экспонаты. Да, возможно, не так пристально, как следовало бы, акцентируя внимание на других, не столь возвышенных вещах, но это уже дело десятое.       Эмма не шла, плыла, неспешно передвигаясь от картин к постаментам, слушая и задавая правильные вопросы. Подмечала детали и делала чрезвычайно точные выводы, пленяя взгляд брюнета. Может, это и вдохнуло в парня смелость и некую наглость, грузом стянувшую плечи? Опьянило так, что тот, переступая через все мыслимые правила, спросил, свободен ли ее вечер Сочельника.       — Ну что вы, я не могу, — стрельнув лазуритными глазками, улыбнулась она. — Роли не терпят отлагательств. Поймите, все настолько сложно, что и мне бывает непросто разобраться в собственном графике, пересказывать его другому — сущий ужас.       Мысленно не один десяток раз послав себя за столь глупую идею, экскурсовод понимающе кивнул и продолжил вещать о японских гравюрах XVII века, что являлись главным достоянием Исторического музея.       — Как вы можете заметить, — рукой показывает на хитросплетение классического орнамента, — Укиё-э рассказывали о повседневной жизни городского народа в период Эдо. Отмечается бытовая направленность японских мастеров, техника выполнения необычайно любопытна. Сначала использовали черно-белую краску для печати, а позже, уже в XVIII веке, Судзуки Харунобу внедрил технику многоцветной печати для изготовления нисики-э, так называемых «парчовых картинок».       Эмма подошла ближе к Итану, чуть склонившись над гравюрой, рассматривая мелкие ксилографические штришки. Тепло ее ладони кротко коснулось, спрашивая разрешения, а после стремительно исчезло, оставляя в руке визитку с личным номером.       Есть ли смысл рассказывать о том, что они пережили? То, в какой ресторан пошли после обзорной экскурсии? То, в каком единении провели остаток вечера, упиваясь хриплыми стонами? То, как Итан, не выдержав разлуки, оставил все, что имел, последовал за ней? То, как долго гримёры замазывали бордовые поцелуи на открытых участках съемочных нарядов?       Нет, все это лишнее, неважное, тривиальное. Они были друг у друга, и целый мир казался песчинкой в маленькой точке галактики. Первый ли взгляд, жест или поза заставили их броситься в этот омут с головой — неясно, но то щемящее чувство в груди, тот влюбленный взгляд, что каждый раз отзывался все новыми бабочками в животе, то спокойствие и уверенность, которые были свойственны им лишь вместе, не поддаются здравомыслию.       Долгие переговоры Итана с тремя менеджерами, что вцепились в девушку, словно она их спасение, составление четкого маршрута в обход людных мест, больших аэропортов, четкое соблюдение графика, ни минуты задержки — все согласно согласованному алгоритму. И вот, когда Трансатлантический перелет совершен, когда позади все эти натянутые улыбки, фальшивые прически и накладки везде, где можно; когда коллеги не мозолят глаза, а язык не повторяет из раза в раз одно и то же «Новогоднее поздравление для издательства», только тогда можно выдохнуть.       Всего неделю, но что можно успеть за эти часы вне надоедливой толпы, вне настойчивых камер папарации, вне условностей этикета?.. Только двое, только цветные гирлянды, декоративная, наспех украшенная ёлочка в крошечном горшке с припиской-комплиментом от отеля. Свобода и ощущение волшебства витают в воздухе, электризуя каждую его частицу, заставляя кровь непрерывно оглушать, стуча в висках колоколом.       — Ну, так куда же ты меня ведешь? — все не унималась девушка, отчетливо чувствуя заиндевевшие пальчики.       — Минуту терпения, — два шага вперед, — можешь открывать.       Шепот, отзывающийся искрами в теле, в голове ни одной верной мысли, ведь все они пущены в полет одним его холодным, но таким горячим, заставляющим плавиться, взглядом.       — Смелее, — губы касаются третьего позвонка (когда это только он успел ее обойти?), плавно опускаясь ниже.       Немедленно снимает повязку, первым делом нападая на его губы. Быстро, много, еще больше. Открывается от любимого и смотрит прямо в свою, найденную среди стольких иллюзий, настоящую Атлантиду. Понимает, что не так важно, где они: на самом дне, вершине или краю света. Главное то, что вместе, неразрывно, сообща.       Чувства переполняют так, что она даже не оборачивается, когда первый залп фейерверка освещает небосвод. Второй, третий, пятый… Она сбилась со счета, сколько горячих поцелуев оставила на его устах, щеках, шее. Море озаряется очередной безликой хлопушкой по сравнению с тем, какой взрыв происходит в душах обоих.       Много ли надо для счастья? Просто смотреть друг другу в глаза и утопать в радужке, задыхаться, не стараясь найти выхода.       — Эмма, — поцелуй в край рта, — мне сложно сейчас тебе это говорить, — смотрит вдаль, за нее, за море, — понимаешь, все так непросто, а сейчас…       — Да, — радостный вскрик пугает сидевших на ветке чаек, — Я согласна.       — Но я ведь даже…       — Это и не нужно, — прижимается сильнее, — Из каждого же правила бывают исключения.       — Но все они лишний раз подтверждают правило, — автоматически договорил Итан, поглаживая светлые волосы. — С Рождеством? — полуулыбка заиграла на устах.       — С Рождеством! — утопила она свой выдох в суете, мягко обвивая руку парня. Ладонь к ладони, душа к душе и тихий шелест прибрежных теплых вод — и целый мир откроется в ставшем родным и близким в самую волшебную ночь года.