Часть 1

Карандаш недовольно скрипит, когда Эмили давит чуть сильнее, чтобы выделить особо важную деталь портрета. Рисовала она по памяти. Благо, что строгий, упрямый профиль врезался ей в голову, застыл смолой. Эмили готова молиться на выступы чужих (Его) скул, на изгиб губ, вечно словно недовольный, на оправу очков, которые он надевает, чтобы записать задание с доски. Эмили измучена, раздавлена, до неприличия тиха. Влюблённость выгрызает себе дорогу, прокладывает путь заостренными зубами. Сжимает в когтистых лапах внутренности, в нежном, но ядовитом поцелуе касается сердца. Эмили содрогается от липкого ужаса. Во внутреннем дворе стоит разноголосый шум, но в её укромной тени под раскидистой ивой, никого нет. Карандаш выпадает из расслабленных пальцев и исчезает в подстриженной траве газона. — Так-так, — разносится звонкий голосок Одри. — А, это ты, конечно же… Не видела Амели? Что рисуешь? — Ничего! — Эмили прижимает альбом к груди, недовольно нахмурившись. В пронзительно-синих глазах Одри рождается неуклюжее понимание. И внезапно чья-то ловкая рука почти неуловимым жестом вытаскивает альбом. — Габриэль, — презрительно заключает Амели. — Это всегда он. — Габриэль? — Одри выглядывает из-за плеча, на лице вырисовывается любопытство. — Слушай, а похож! Да, Амели? — Не то слово, — фыркает сестрица и возвращает рисунок. В её волосах искрится солнце, но в бархатно-зелёных глазах самая настоящая тьма. Эмили становится неуютно в окружении близких подруг. Она гордо расправляет плечи и бросает альбом в сумку. — В чём дело? Чем так ужасен Габриэль? — Настрадаешься ты с ним, — шепчет почти с жалостью и мольбой. — Да, — живо поддерживает её Одри, наматывая русую прядь волос на палец. — Он всех отшивает. Неделю назад Луизу продинамил, она, правда, быстро утешилась. — Мне всё равно, — холодно чеканит Эмили. Амели укоризненно качает головой. Эмили поворачивается к ней спиной. Под каблуком трещит забытый карандаш. * Грэм-Де-Ванили ненавидит свою фамилию. И внешность, что почти полностью копирует её сестру (ну почему они не родились в разное время? Тогда, возможно, у Эмили была бы возможность унаследовать мамины тёпло-карие глаза и тёмную медь волос). Амели она любит. А как иначе: она ведь лучом солнца сквозь всю её жизнь тянется. И пусть они сестры-близнецы, но для Эмили она всегда была старшей. Пусть та её и раздражает порой, все нервы тянет и душу пьёт, но любовь к своей сестре у Эмили не отнять. «Как и помешанность на Агресте», — напоминает внутренний голос. Эмили наблюдает за ним во время лекций, радуясь, что в этом году у них больше совпадений, чем в прошлом. Тогда она его совсем плохо знала, только внешность окаянная, волнительный образ, врезались намертво в пучину мыслей. Сейчас Эмили видит зазубрины его характера, подмечает любую привычку, — и влюбляется сильнее. Во время обеда они с Амели помирились, выпили портвейна, притащенного Одри в бутылке из-под сока, и долго смеялись над профессором Дюшие, что вёл социологию. Амели очень правдоподобно изображала его тоненький голос и также пучила глаза. Габриэль нездешний, забредший дух. Одинокий, глубоко внутри отчаянно ранимый. Солнце тонет в его льняных, идеально растрепанных волосах, свет сбегает по точёным линиям лица, и превращается в тени где-то на шее, скрытой тканью водолазки. Эмили растекается по парте лужицей пролитого сиропа, сверлит в прямой спине Агреста дыру, и решается на мелкое хулиганство. Смятый клочок бумаги лишь со второго раза попадает Габриэлю в затылок. Он оборачивается не сразу. Эмили прячет смех в ладонь, и теряется, когда, взгляд Габриэля ледяным осколком пришпиливает её к скамье. На красивом лице отражается словно отрепетированная перед зеркалом сотню раз, скука. * — Слушай, Одри, а что это за парень вечно с Агрестом? — Это Андре, кажется, Габриэль только с ним лишь и общается, — Одри морщит вздернутый нос. — Но Андре совсем с другой группы, и я понятия не имею, что у них может быть общего. Грэм-Де-Ванили на ходу переплетает косу, растрепанную после часовой игры в бадминтон. — Андре? — растерянно переспрашивает она. — Буржуа, — Одри заливается подозрительным румянцем. Эмили прощается с ней у ворот кампуса, и тогда совершенно неожиданно везение улыбается ей. Оно преподносит ей Габриэля и раскиданные по земле папки и рулоны ватмана. Грэм-Де-Ванили успевает поглядеть на себя в зеркало пудреницы, прежде чем подбежать к Агресту — Я ваше спасение, — пропевает она, торопливо собирая часть раскиданного. — Я помогу вам донести? Они выпрямляются одновременно, смеряют друг друга взглядами: в зелёных глазах тает радость, в серых кроется досада. — Не стоит, я справлюсь, — голос у Агреста тягучий, но тон сухой, словно песка насыпали. — Благодарю. Эмили не торопится возвращать два объемистых рулона ватмана, перетянутых канцелярскими резинками. Она улыбается уголками нежно-розовых губ. — Мне в самом деле совсем не трудно, только в радость. Габриэль поджимает губы, но сдаётся. Весенний ветер играет с его лёгким шарфом и подолом платья Эмили. Оно нежно-зелёное, под цвет её глаз. Под ногами идущих шуршит песок и галька. Апрель выдался сухим и горячим. Эмили стучит ноготками по бумаге, гладит своё пока неозвученное признание, вертит его со всех сторон. — Я в вас влюблена, совершенно точно влюблена, — говорит она, нарочито замедляя шаг. До входа в жилой кампус рукой подать. Агрест молчит, и Грэм-Де-Ванили продолжает, обрывая ненароком листик с ближнего куста. — С того самого раза, когда вы презентовали свою коллекцию «Лето-Весна»… У меня сердце болит, когда я вас вижу, но когда не вижу, то оно совсем не бьётся. — Что вы несёте? — Агрест резко останавливается, взирает на Эмили сверху, в сумраке глаз занимаются искорки гнева. — Шутить изволите? Выберете себе более подходящего идиота на эту роль. У Эмили в груди птицы взлетают и разбиваются: лишь кровь и перья. — Я говорю правду, — отвечает она, вздёргивая острый подбородок. — Не жду ответных чувств, но прошу лишь об одном. Будьте мне другом. — И зачем мне это? — почти насмешливо тянет Агрест. — Приятные, выгодные связи, — не теряется Эмили. — Вам далекоидущая польза, мне отрада. — За кого вы меня принимаете? — Габриэль сердится, взгляд так и сверкает молниями. — Не обижайтесь, — примирительно произносит Грэм-Де-Ванили. — Но выпускнику не так просто пробиться в жизни. Я знаю, что вы мечтаете о своём модном доме… Но не станете ведь в самом деле закладывать родовой особняк. — Откуда вы? — бледнеет Агрест, длинные пальцы так сильно сжимаются на чертежах, что того гляди, помнут. — Вы говорили об этом с Андре, — признаётся Эмили. — Подслушивали, значит? — вскидывает бровь Габриэль. В его презрении, кажется, можно искупаться. — Не нарочно, — поясняет торопливо Эмили. Они вновь возобновляют прогулку до общежития. — Мои родители высоко чтут происхождение, а у вас, Габриэль, с этим всё в порядке. Они будут без ума от нашей дружбы. Аллея, ведущая ко входу, кончается. Грэм-Де-Ванили до сих пор слышит эхо собственных слов в ушах. Агрест глядит на неё без злобы, но как-то замучено, устало. Поневоле Эмили отмечает, что кожа у него тонкая, бледная, а под ней так и цветут синие жилки. — Дайте мне время, — наконец произносит он. — Я подумаю. — Не делайте столь траурное лицо, — воспряв духом, говорит Эмили. — Со мной очень даже весело. — О, я вижу, — Агрест ни одним мускулом на лице не выдаёт сарказма, его весь он прячет в слова. А Эмили смеётся, возвращает его работы, и взбегая вверх по крыльцу, придерживает для Габриэля дверь. Он чопорно благодарит её и не удостаивает больше ни взглядом. * В ту Пасху они отправились к родителям. Эмили сразу обросла недовольством, но соткала маску спокойного добродушия: в ней она и предстанет перед родителями. Мать, Вирджиния, была очень набожна. Отец безразличен и даже несколько беспечен. Теодор куда больше дорожил своими интересами, чем семьёй. Оба они кичились своим положением в обществе, голубыми кровями, и требовали того же от дочерей. Амели унаследовала от отца хитрый прищур глаз, от матери умение казаться ангелом, сошедшим с небес. Эмили тошнило. Ей претил их дом, полный света и всюду наставленных цветов, душили стены, обитые дорогим деревом, раздражало молитвенное спокойствие нарядной столовой. Эмили хотелось посшибать дорогой сервиз, пить вино из горла, перевернуть стол, поджечь воздушные занавеси. — Я буду сниматься в кино, мсье Жакль очень хорошо отзывается о моих актёрских способностях, — спокойно ответила Эмили, когда речь зашла о планах на будущее. Воцарилась неприятная, приторная тишина, звякнули столовые приборы. — Я думала, ты планировала сценаристом, — Вирджиния одарила дочь терпеливой улыбкой. — Я буду актрисой, — Эмили отодвинула от себя тарелку с недоеденным салатом. — Лицедейство? — склонив голову к плечу, поправила её мать. — Я разочарована. — Не будь столь строга, милая, — неожиданно заступился отец. — Время меняется. Ничего богохульного в актерском мастерстве нет. — Нет? Тео, ты вздумал потакать… — Всё зависит от фильма, разве нет? — мсье Грэм-Де-Ванили широко улыбнулся. В его золотистых волосах уже пробивалась ранняя седина. У Эмили что-то кольнуло глубоко в сердце. Вирджиния тяжело вздохнула и сжала пальцами виски. — Господь направит, я буду молиться, — произнесла она дрожащим голосом. Эмили пришлось припасть к бокалу с вином, чтобы скрыть язвительный смешок. Амели не сильно пнула её под столом, взглядом показывая, что им нужно выйти. — С вашего позволения, мы вас оставим, — сообщила Эмили, вставая из-за стола. Амели вывела её в заднюю часть сада. Зеленые глаза возбуждённо блестели. — Ты уже решила, с кем пойдёшь на выпускной? — она отодвинула рукой ветку цветущего дерева. Эмили осторожно коснулась пальцами ветви яблони. Белоснежные цветки источали тонкий, медовый аромат. — С Габриэлем, — отвечала Грэм-Де-Ванили. Амели рассмеялась, запрокинув голову. Она прижалась спиной к дереву, и вскинула руку к лицу. Когда последний отзвук её смеха смолк, она посмотрела на сестру с сочувствием. — Ты ведь это несерьёзно, да? Эмили вынула из её волос опавший цветок. — Кто знает, — выдохнула она. Она собиралась сделать всё возможное, чтобы Габриэль пошёл с ней. (И невозможное тоже) * Габриэля от плотной завесы дождя отделял навес над крыльцом. Он спрятал под плащом свои драгоценные чертежи и эскизы, шагнул под немилосердие природы, и не почувствовал влаги, только нежный аромат духов. Над его головой беззвучно и внезапно раскрылся зонт. — Я поймала вас, — нежно перекатывая слова во рту, заговорила Грэм-Де-Ванили. — Поймала, как бабочку. Вы похожи на… — На насекомое? — желчно усмехнулся Агрест. — На очень редкое и умопомрачительно красивое. — Бабочки живут недолго, — сообщил Габриэль всеизвестный факт скучающим тоном. — Люди тоже, — беспечно отозвалась Эмили, так, словно её это совсем не тревожило. Сказочные принцессы бессмертны, даже старости не боятся. Дождь отбивал о мостовые танцующий, лихорадочный ритм, в клочьях чёрных туч проглядывали лиловые прожилки. Агрест почувствовал женскую руку на сгибе своего локтя, но и виду не подал, что смутился. — Что вы решили? — спросила Эмили. Имя было ей под стать. Изящное, нежное, сошедшее со страниц романа или взятое из ботанического словаря. Красивым цветам положено звучное название. — Вы мне и так покою не дадите, — рассудил Габриэль. — Только знайте, что я совсем не соответствую вашим романтическим представлениям. — Я знаю, — заверила его Грэм-Де-Ванили. В тоне её светлого, певучего голоса почудилась улыбка. Агрест чуть повернул голову в её сторону, чтобы удостовериться. Так оно и было. — И мне это нравится. — И не докучайте мне своими любовными восторгами, — сварливо добавил Габриэль. Хотя уже и не знал точно, докучали они ему или совсем наоборот. — А я о любви и ни слова не говорила, друг мой, — Эмили рассмеялась безнадёжным смехом, будто дождь поцеловала. — Влюблённость это совсем другое… Я девочка взрослая и умная, понимаю всю силу и власть слова. — Не суть, это всё полемика, — отмахнулся Агрест, досадливо поморщившись. — Вы меня поняли. Они дошли до ворот кампуса, миновали аллею, сопровождая свои шаги гнусным молчанием. Дождь раскрыл неведомые ароматы весны. Красно-кирпичное здание общежития выросло в пелене дождя перед их взорами, блестящая от воды цифра «4» глядела на них с упрёком. На крыльце их больше не связывал зонт. Габриэль чувствовал острую необходимость что-нибудь сказать, но Эмили быстро пресекла все его мысли: она вихрем оказалась рядом, обдала своим запахом и заклеймила его поцелуем в щёку. — До скорого, Габриэль. Будет очень по-дружески, если вы меня встретите завтра утром на этом самом месте. Сказала и умчалась, лишь взметнулись в воздухе очертания её золотисто-песчаного плаща, да осел тонкой наледью в воздухе её запах. Под кожей у Агреста начало жжечь: так зелеными чернилами проступало цветочно-сказочное женское имя. Безжалостно. Габриэль нарочно нырнул под дождь. * Они застывают на лестничной площадке, не обращая внимания на снующих вверх-вниз студентов. Габриэль становится боком, хитро преломлённый свет витражей прибавляет его облику что-то демоническое. — Пойдёте со мной на выпускной? — спрашивает Эмили будто невзначай. — Выпускной? — глухо переспрашивает Агрест. — Будут танцы. Габриэль убирает со лба упавшие пряди волос, во взгляде обнажается растерянность. — А вы хотите пойти? — Очень хочу, — сознаётся со вздохом Эмили и поправляет воротник рубашки Габриэля, мимолётно касаясь обнажённой кожи на шее. — Танцевать люблю. Это моя страсть, а без пары не потанцуешь… Конечно, я могу позвать кого угодно, кто худо бедно умеет ноги переставлять. Не думайте, что я вас принуждаю, но… — Я пойду, — перебивает её Агрест. — Будет просто преступлением, если ваши ноги оттопчут. Эмили впервые краснеет. Она счастлива. * Амели садится к ней на стол боком, попутно забирая из рук учебник. — Птичка на ухо нашептала, — роняет она, нарочито небрежным тоном. — У Агреста появилась спутница на выпускной бал. Эмили злорадно хихикает и вскакивает с кровати. Она подбегает к окну. Ещё никогда закат не казался ей таким прелестным. — А я ведь тебе говорила, — протягивает она. — А я не верила! — захлопывает учебник Амели. — Никто бы не поверил… Как тебе удалось? Эмили бросает на сестру смешливый взгляд. — Против моего очарования никто не выстоит. Амели фыркает, спархивает со стола и подойдя к Эмили, звонко целует ту в нос. — На каждый ледник найдётся своё солнце, — задумчиво протягивает она. — Мне жаль, что я сомневалась в тебе. — Ерунда. — И всё же поосторожнее с ним, кто знает, что у него на уме. — Ну, мы пока даже фамильярничать не начинали, — неохотно роняет Эмили, устраиваясь на подоконнике рядом с почти высохшей геранью. С цветами Грэм-Де-Ванили не дружила. — Ну, того гляди, через год начнёте, — отпустила Амели шпильку невинным тоном. Она придирчиво осмотрела себя в настенном зеркале. — Я вот иду с Одри. Мы решили, что это произведёт фурор. — О, — протянула Эмили и рассмеялась. — Только гляди, как бы наша матушка об этом не узнала. Амели показала сестре язык и скрылась за дверью. * — Волнуешься? — Эмили устало подпирает щеку ладонью, любуясь Габриэлем через призму своенравного библиотечного света. У неё две недели как вся жизнь стремглав бежит, защита диплома не за горами, а они только-только закончили съёмки. Всё дело осталось за монтажем, но Барбо парень исполнительный. Можно наконец выдохнуть. — А как ты думаешь? — спрашивает ворчливо Габриэль. Они оба вдруг замолкают, поражённые открытием. — Ба! — произносит Эмили. — Как же так, мсье Агрест, мы с вами даже на брудершафт не пили. — Бросьте, мадемуазель Грэм-Де-Ванили, это всё пустое. Они оба тихо смеются. Крыша, наверное, на двоих построенная, на манер зонта, окончательно съехала. — Может, мне с чем-нибудь помочь? — с надеждой и серьёзностью спрашивает Эмили. Её тонкая, маленькая ладонь накрывает его, сухую, жилистую, с длинными пальцами. — Сможешь напомнить мне преимущества натуральных волон перед синтетическими? — прищурившись, спрашивает Габриэль. — Экологичность, — сразу выдаёт Эмили. — Уже записал. — А больше я ничего не знаю, — возмущённо признаётся Грэм-Де-Ванили, отдёргивая руку. — И вообще я имела ввиду помощь с чем-то, что в моей области свершимого… — Хах, я думал, нет ничего, перед чем бы Эмили не спасовала… — Я не спасовала. — Очевидно ведь, что в моей специальности нет ничего связанного с кинопроизводством, — устало поясняет Габриэль и снимает очки. — Зануда ты. Габриэль неопределённо хмыкает в ответ, шуршит справочником. Эмили роняет голову на сложенные на столе руки, и проваливается в легкую дремоту под шелест страниц и легкий скрип шариковых ручек. Сквозь дымку сна она чувствует нежное прикосновение чьих-то ласковых пальцев к макушке. Влюблённость втягивает когти обратно, и мурчит, баюкая. * Сердце окаянное, в нём птицы гнёзда свили, надеждой кормящиеся. От банального вальса они перешли к медленному, ленивому фокстроту. Эмили бесстыдно пожирала Габриэля глазами: а когда ещё выпадет шанс? — Тебе понравилась наша коротрометражка? — Эмили скользнула чуть назад, пальцы сомкнулись на мужском запястье. — Я ожидал худшего, — без обиняков заявил Габриэль, уводя их левее, дальше от украшенной бумажными цветами и воздушными шарами сцены. — Ты меня удивила, Эмили. И сценарий написала, и главную роль исполнила. Они плавно очертили полукруг. — У меня не было выбора, — драматично прошептала Грэм-Де-Ванили. — Никто не хотел умирать, хоть и всего лишь на камеру. — Я не в первый раз, — они невесомыми шагами сдвинулись ещё левее.— Замечаю за тобой весьма своеобразное отношение к смерти. — Смерть бывает очень благородна, — лениво ответила Эмили. Габриэль склонился к ней, будто намереваясь поцеловать, но им двоим было известно, что всё это лишь воля танца. — Я бы умерла за тебя, не задумываясь, — призналась Эмили. Они застыли в отдалении от остальных. Агрест так и не выпустил ее руки. — Не понимаю, — промолвил он тихо. Эмили улыбнулась. — Если бы ты позволил мне, — она поднесла его напряжённую ладонь к своим губам. — Я хочу тебя любить. Так долго, сколько время нам отмерит. Она оставила на внешней стороне его кисти мягкий поцелуй. Руки Габриэль не отдёрнул, смотрел с каким-то ленивым интересом, как кот, на издыхающую синицу. Глаза Агреста обожгли её, совсем не так должны вести себя ледники. — Ты… — у него не хватало слов. — Сумасбродка. Сказал таким неопределённым тоном, что не поймёшь, имел ли он в виду что-то плохое. — На нас смотрят, — заметила небрежно Эмили. — И что же? — от вызова в голосе Габриэля, она улыбнулась. — Ничего. Поцелуй меня. Их губы на радость и гнев древним богам встретились. «Предсказуемо», — прошептала Амели на ухо недоумевающей Одри, но её никто не услышал. * — Ты никогда об этом не слышала? — Это похоже на выдумки, — Эмили бесстыдно развалилась на кровати Агреста. — Но мне нравится. Древняя магия, силы, посланные свыше… Агрест опустился на пол рядом с ней, бережно взял её руки в свои. Одарил задумчивым взглядом. Эмили переполнила нежность. Волосы у Габриэля в жутком беспорядке (не без её помощи), за ухом сточенный почти до основания карандаш. А в глубине серых глазах самое настоящее пламя взмывает вверх, свободное и неудержимое. — Ты поедешь со мной? — Да, — Эмили ничуть не задумывается. Тянет Агреста к себе за шею и целует. — Подумай хорошо, — начинает нудеть Габриэль, портя момент. — Бросить родных, друзей, и всё ради совсем ничтожного, призрачного шанса… — Звучит заманчиво, — Эмили ничуть не кривит душой. — Хоть сейчас. Габриэль вздыхает над ухом, одновременно с облегчением и мукой. Он весь — сплошное противоречие. Эмили это нравится. * Они с Амели ссорятся: бросаются колкими обвинениями, вгоняют друг другу иглы под кожу. А потом мирятся. — Могла бы и раньше сказать. Уезжает она, видишь ли, — Амели закуривает тонкую сигарету и размызывает ещё больше потекшую тушь. — Ещё и с Агрестом. Где это видано? — Ты только маме с папой… — Ничего не скажу! — зло бросает сестра и щурит заплаканные глаза. — Хотя язык так и чешется. — Спасибо, — выдыхает Эмили и неуклюже обнимает Амели со спины, утыкаясь в острое плечо. Пахнет от сестры розами, как и всегда. Дымчато так, едва уловимо. — Привези мне магнитик из Тибета, — язвительно отшучивается Амели. — Ага, — нервно отсмеивается Эмили. — Привезу. * Огромное оранжевое солнце апельсином катилось по блекло-голубому небосводу. Эмили на пару с Габриэлем не спала три ночи — переводили страницы толстого, пыльного талмуда, не весть какими путями попавшего им в руки. Порою в её голове звучали голоса неизвестных: и не понять было, злятся они, ропщут на подобную дерзость или пытаются помочь. А может, предупредить. Символы, похожие на иероглифы, приклеились к изнанке глазных яблок Эмили. И когда они вечером оказались на руинах древнего храма, хитрые значки жгли слизистую. Ветер швырялся пылью, песком и пеплом, гнал прочь пришельцев, осмелившихся посягнуть на попранную святость. Габриэль прочёл заклинание — уж его ветрами не запугать. Эмили ему верила, не в мифы, не в легенды. Древних духов она презирала, только чтила душу своего избранника. Но поверить пришлось. — Гляди! — она вскинула руку, указывая на золотистую тень диковинной птицы, закружившейся над обломками витых колоннад. Птица держала в клюве потёртую, пыльную коробочку, она опустила её на ладонь Агресту, а после издала высокий, протяжный звук и превратилась в веерообразную брошь, заманчиво блеснувшую сине-зелёным. На лице Габриэля читалось неверие и триумф. Он заключил Эмили в объятия, потом резко отстранился с каким-то пугающе серьезным и решительным выражением в глазах. — Габри, — осторожно начала Эмили. Но Агрест прервал её лаконичным жестом руки. Он убрал с её лица мешающуюся золотистую прядь и спросил, согласна ли она взять его в мужья. — Извини, но кольцо я не купил, я не знал, не думал, что скажу это сегодня или вообще когда-либо… Ветер затих, будто ожидая с трепетом ответа, который был всего лишь один. Эмили его сначала прошептала, совсем тихо, а потом утопила в собственном смехе. * — Это благочестивый союз, — говорила Вирджиния, перебирая между пальцев чётки. Потом поманила дочь пальцем, и шурша юбкой, засеменила наверх. В родительской спальне сонно пахло ладаном. Под нефритовым распятием Христа, озаренным светом алой лампадки, лежало карманное Евангелие. Эмили старалась быть серьёзной. В больших глазах матери что-то умерло. — Держи, — прошептала та, раскрывая на ладони дочери тёмный футляр. — Это родовые кольца. От матери твоего отца. Он мне отдал их на хранение, но, вестимо, время наступило. Из приоткрытого окна было слышно лягушачье кваканье. Катился к своему концу душный, жаркий август. Эмили приняла кольца, они таинственно блестели на шёлковой подкладке, словно подмигивали испытующе. — Спасибо, мама. Вирджиния смахнула нелепые слёзы и скупо обняла дочь одной рукой. Мир накренился. Эмили не хотела предавать свадьбе громадное значение. Но кот из мешка был выпущен. И первым всадником Апокалипсиса оказалась Одри, не Амели, что с неожиданной благосклонностью отнеслось к грядущему событию как к неминуемому. Одри устроила целую вакханалию, от которой Эмили могла скрыться только под боком у Амели, закатывавшей глаза на все её жалобы, или в руках Габриэля, которому до свадьбы будто дела и не было. Он всё смотрел на добытые талисманы, подозрительно, с опаской, и Эмили помогала ему переводить очередные страницы странной книги. Однажды, завороженная блеском броши, раскинутой хвостом павлина, Эмили её почти примерила. Агрест, ухвативший её движение краем глаза, побледнел как полотно, и перехватил её пальцы. — Не стоит… Слишком опасно, — сам перепуганный почти до смерти, пытался он ей что-то объяснить. — Так, а зачем же они? — Узнаем, — уверенно отвечал Габриэль, пряча брошь подальше. — Со временем. * А время было жадным. Торопливым. В пору ржавой осени Эмили разменяла свою тяжеловесную девичью фамилию. Жених поцеловал невесту. Клятвы были выпиты с вином. Время не текло, бежало горной, полноводной рекой. Мадам Агрест перебивалась случайными ролями, и ни связи родителей, ни диплом, ни чары обаяния не были в силах дать большего. Эмили всё равно была счастлива, потому что тянула свои неудачи не в одиночку. Габриэль… Имя не то острое и мрачное, как пики угрюмых скал, не то нежное, колдовское, будто русалочья песня. Эмили в свободное время берет на себя роль помощницы: возится с тканями, организует деловые встречи, а ночами, взгромоздившись кошкой Габриэлю на колени, помогает решать околдованные ребусы древних духов. И всё им нипочем, даже время давится наспех проглоченными шестерёнками. * Новость о болезни матери кажется близкой к бреду. Эмили беременна, сестра на неё в этот раз совсем не в обиде за молчание, только устало вздыхает. — Вот оно как, — говорит Амели, сжимая в руке дорожную сумку. — Мы едем на юг. Здешний воздух усугубляет её страдания. А ты останешься, сестренка, у тебя теперь… Много причин. Говорила она как-то странно, словно через силу. Эмили чувствует горечь во рту. — Если бы не ребёнок, — включает она защитные механизмы. Глаза Амели предостерегающе вспыхивают. — Я всё понимаю, — она иступленно вздыхает и пересекает подъездную дорожку. Забрасывает сумку в багажник. — Спасибо, что позволила погостить. — Всегда пожалуйста, — автоматом выдаёт Эмили, и опомнившись, резко хватает сестру за локоть. — Мне правда очень жаль, что я не буду с тобой. — Брось, — улыбается Амели. Она целует сестру в щёку, обдавая запахом роз. — Мадам Агрест, вам нынче нельзя волноваться. Эмили смеётся, провожает сестру любящим взглядом, а у самой на душе гадко, совсем вязко. Точно так же гадко становится, когда она смотрит на Габриэля, пытающегося разгадать секреты древней магии, потому что она в одиночку кое-что да узнала, когда в тайне от мужа, примерила злополучную брошь. Изящная птица выскользнула из камней, уже знакомая, и заговорила по-человечески. И они переводили вместе то, до чего время и силы позволяли коснуться. Записи Эмили прятала. Боялась Габриэля расстроить. — Дуусу, — спросила она как-то у птицы. — Почему нельзя талисман часто надевать?. — В нём трещина. Нецелостность. Это не есть хорошо, – квами распускал красивые перья, но делиться всеми знаниями не спешил. Не доверял. — Болезнью расплатишься. И порою Эмили казалось, что Габри смотрит на неё и в чём-то подозревает, а потом все страхи стирал одной лишь фразой: — Опять всю ночь над сценарием сидела? И Эмили лгала. Позволяла забыться на мгновение в любимых руках и не думать, не думать… * Время было жадным до условностей. До человеческих душ. Адриан рос мальчиком живым, здоровым и умным не по годам. В пять лет у него проснулся интерес к музыке, и Габриэль охотно поддержал стремление сына. — Не знала, что ты умеешь играть, — восхитилась и чуть обиделась Эмили. Агрест скромничал. — Ну, не то чтобы умею.. А у самого пальцы над клавишами так и летали. Адриану же усидчивости пока не хватало и он принимался доставать отца: — Покажи самолёт! И Габриэль упрямился его просьбам только из вредности. Ему нравилось, когда Эмили смеялась. Время в такие минуты застывало. * А потом оно мстило. Жестоко, без предупреждения, без шанса на реванш. Магия играла на одной стороне со временем. Когда тринадцатилетний Адриан прибежал к Эмили, по его лицу катились слёзы. — С папой, — у Эмили телефон из рук выпадает, только и слышно, как менеджер продолжает звать ее монотонным «Алло». — С ним что-то не так. Эмили теснит сына в сторону. — Сиди здесь. И несётся в кабинет, чудом не ломая шею на лестнице. Из тайника достаёт брошь, бросается к неподвижному телу Габриэля. — Неправильно прочёл заклинание, — резюмирует Дуусу. У Эмили в глазах не стоят слёзы, она вся, кажется, обращается в мрамор. — Какое ещё заклинание?! — кричит она в отчаянии. Птица-квами бросает ей книгу. Эмили ничего не понимает. Время громко щёлкает металлической пастью. Чувствует Агрест: темнота сгустилась. Древние силы не прощают ошибок. — Что я могу сделать? — Эмили обращается к Дуусу. — Мы это проходили, ты помнишь, — птица взмывает к потолку, голос весёлый, будто ничего страшного не случилось. — Перенаправить. Воплотить, — бормочет Эмили, мысли наконец складываются воедино. Она быстро целует Габриэля, будто заранее прощаясь и выпрямляется, решительно глядя Дуусу в неземные глаза. — Расправь перья, Дуусу. Эмили втягивает в танцующий водоворот, и магия грозится сломать её пополам, стереть в труху, расплавить. Но мир возвращается, являя взору всё тот же кабинет с затемненными окнами, и спящим Габриэлем на полу. Только Дуусу нигде не видно: Эмили чувствует отчетливо его внутри себя, как маленького языческого бога. Она хватает со стола карандаш, первый попавшийся под руку, отрывает от веера лиловое пёрышко. Карандаш под шёпотом Эмили превращается в фиолетовый кристалл, и вбирает в свои переливчатые грани всю магию, что оплела коварными сетями Габриэля. «Всё, ты справилась, теперь…» Дальнейшие слова квами Эмили никак не может различить. Что-то обрывает их. Да и какая разница? Габриэль делает вдох и открывает удивлённые глаза. — Что… Его вопрос тонет, когда Эмили разбивает кристалл. И тогда приходит боль. Эмили выпускает Дуусу, срывает нагревшуюся до предела брошь и падает прямо в руки подоспевшего Агреста. — Что ты наделала? — поражённо спрашивает он, сжимая её ледяные до неприличия руки. В его серых глазах Эмили чудится цветущая яблоня. — Я твоё спасение, — этой фразе, кажется, уже тысяча лет, но для Эмили будто только день прошёл. — Адриану… — дышать тяжело, словно в лёгкие спицы металлические вставили. — Ничего не рассказывай. — Не говори глупостей. Габриэль сбит с толку, раздавлен. Эмили смеётся хрипло, до слёз. Выжимая последние силы, она тянется к Агресту, целует его неподвижные губы, оставляя на них соль. Время жадное. Каждая секунда на счету. Лишнего задаром не отдаст. Время алчное: воровством не гнушается. И неумолимое, берегись! – не то задавит под тяжёлыми колёсами. Габриэль, парализованный ужасом, не замечает, что время его обокрало: он баюкает покойницу и признаётся в любви, словно это древнее заклятие, что способно вернуть мёртвых с той стороны реки. Время хохочет и набивает карманы ржавыми секундами. Тик-так. Часы продолжают ход, безучастные к человеческим трагедиям. Габриэль ещё не нашёл записи в спальне Эмили. Ажурные стрелки часов сдвигаются, с жутким лязгом сталкиваются друг с другом, и рвут насквозь жемчужный кокон. Габриэлю пока неизвестно, что он уже готов стать бабочкой.