Часть 1

В самом начале могло показаться, что в комнате нет света, но на деле в ней не было теней, а сама она состояла из концентрированной лоснящейся тьмы. В центре этого чёрного ничто косичкой свисала петля, держащая труп отца. Труп дёрнулся, заглотил синий язык и с укором глянул на юношу, в страхе начавшего произносить молитвы. «Ты виноват! — читалось в выпученных глазах мертвеца. — Ты виноват!» Хриплый женский голос присоединился к обвинительным словам: «Дух Жизни, Дух Вселенной его слышит!» От дуновения морозного ветра петля вместе с телом качнулась. Верёвка натянулась, скрипнула и тут же оборвалась… Проснулся Лёша там, где и должен был проснуться, — в яранге, жилище чукчей. Жирник в его углу давно потух, поэтому было холодно. Холодным был и липкий пот. В центре, под куполообразной крышей, обтянутой моржовыми шкурами, стояла Гитиннэвыт — сухонькая старушка. Она вглядывалась в огонь, шепча слова, что ворвались в сон юноши: — Ягтачвагырга, н’аргынэната нэнавалёмк’эн! Заслышав шевеление, старушка умолкла, с недовольством взглянула на Лёшу. Каким-то чудом заметила слёзы, которые он не успел стереть. От недовольства тут же не осталось и следа. Дабы как-нибудь скрыть смущение, Гитиннэвыт тихо обратилась к юноше: — Вы похожи, таигитан*. — Указала на спину Рытхэу, своего сына, который сейчас мирно спал и при этом бормотал под нос неразличимые слова. — Оба во сне говорите с умершими. Это дар. Вот только Рытхэу он приносит радость, а тебе — боль. Лёша не ответил, но старушка и не ждала ответа. Установила котелок на крюке — оллоне, принялась нагревать воду, чтобы заварить чай. Юноша потянулся, помассировал грустное лицо, неторопливо оделся. Запахи прогорклого нерпичьего жира, пота и сырого мяса, ставшие отчасти привычными, дурманили разум. А размеренные движения Гитиннэвыт вводили в транс и вызывали воспоминания. В основном неприятные. Отец всю жизнь тихо ненавидел младшего сына за то, что тот отобрал у него жену. Её роды он называл не смертью во имя жизни, а гнусным убийством. Любовь, словно в отместку, уходила лишь к старшему — Михаилу, который, к счастью, был достаточно легкомысленным, чтобы не выказывать превосходство перед братом. Но Лёша всё равно рос нелюдимым. Недостаток отеческой любви взрастил страх к миру реальному и интерес к миру художественному, мистическому. В книгах он искал правду, слова истины, что объяснят, в чём его вина, почему его ненавидят. В Библии и вере он находил справедливость и поддержку, иссушающую слёзы. В итоге, Лёша поступил в семинарию, дабы выучиться на мечтателя-учителя. Михаил же, давно бросив институт, пошёл на завод, чтобы обеспечивать непрактичного брата и отца, живущего алкоголем да безвозвратно ушедшим прошлым. И так случилось, что неожиданно в Екатеринбург да и во всю Российскую империю пришло будущее. Вместе с машиностроительными и металлургическими предприятиями, засоряющими воздух, росла пропаганда, засоряющая — очищающая? — умы. Сладкое слово «революция» внушало надежду и, как боль телесная, отвлекала от боли душевной. Нуждающийся в извечной поддержке, Лёша ухватился за это слово и, подобно язычнику, объединил его со словами единого бога. Отец же, отравленный стремительным будущим, сильно постарел и, как только Николай Второй отказался от престола, охотно отказался от жизни. Повесился, не оставив письма. Письмом были выпученные глаза, с укором глядящие на Лёшу и с любовью — на Михаила. Хоронили отца, по иронии судьбы, на массовых похоронах героев, погибших в дни Февральской революции. Михаил горевал открыто, сильно и недолго, ведь жизнь продолжается. Лёша горевал скрыто, едко, бесконечно, ему казалось, что это он виноват, он убийца! Лишь служение великой идее социализма, мутирующего в коммунизм, помогало справиться с неприятными мыслями. Прочитав «Государство и революцию» Владимира Ильича, он, правда, не совсем согласился с необходимым насилием, придерживаясь традиционного марксизма, но вдохновился, заявил о себе в коммунистической партии. Заявление юного учителя-недоучки было принято с наигранной важностью. Юноше предложили великую миссию по просвещению и обучению аборигенов Чукотки. Священный поход, страдания в ледяных пустынях и благодарность людей, наставленных на истинный путь свободного человека, — благодетельная мечта! От такого нельзя было отказаться. Лёша и не отказался. Уговорил лёгкого на подъем брата отправиться вместе с ним, собрал вещи, спрятал тонкий молитвенник 1908 года и крестик в сохранившийся от отца последний номер «Екатеринбургской недели» и устремился к цели. Чем ближе была Чукотка, тем ниже становились деревья. Поселение аборигенов-чукчей, до которого не без труда добрались Лёша и Михаил, удивило их. Во-первых, страшнейшим, режущим ножом по коже, холодом. Во-вторых, вонью сырых шкур и разнокалиберного жира. В-третьих, современностью, вплетённой в древний антураж. Встретили их отправляющиеся на охоту мужчины в камлейках либо кухлянках и обязательно в меховых торбасах. У каждого в руке, что удивительно, был винчестер. В ярангах горели жирники, зажженные с помощью самых настоящих спичек. Также абсолютно все немногочисленные жители, за исключением детей, неплохо знали русскую речь. Позже вдовец и уважаемый шаман Рытхэу, в яранге которого поселился Лёша, объяснил, что уже как два века они торгуют с русскими. Вот и разгадка. Прямо сейчас Рытхэу сидел у огня и разговаривал с матерью. Лёше пришлось отвлечься от воспоминаний, чтобы сконцентрироваться на словах. За три месяца жизни на Чукотке он неплохо выучил местный язык. Горловая речь без звонких согласных давалась с трудом, а вот её восприятие на слух не вызывало проблем. — Слышала я, что на Галечной косе, недалеко от нас, уже давно ищут мужа для дочери уважаемого охотника. Говорят, скромна, руки у неё умелые, не то что мои — старушечьи. Да и, вроде, труда не боится. Тепло будет в яранге. Шаман грозно глянул на мать. Лёша уже не в первый раз наблюдал подобные сцены и, естественно, в них не влезал, хотя ему было что сказать. Старушка тяжело вздохнула, переменила тему. — Пока ты спал, Рытхэу, ко мне пришла Тиныл, сказала, что к соседнему поселению пристал корабль какого-то известного таигитана, но не русского. Вроде, зовут его Амундсен. И хочет он добраться до вершины земли, чтобы глянуть снизу-вверх на весь мир! Представляешь? — Ну и что за глупость! Хотя чего ещё ожидать от таигитанов. — Это не всё, — продолжила Гитиннэвыт. — Тиныл также пожаловалась на то, что её дочка сопливит, но, кажется, телом не горит, слабости нет. Сходи к ней до охоты, проверь. Это могут быть рэккэны. — Могут быть, — коротко ответил шаман. Лёша не раз слышал истории о таинственных рэккэнах — миниатюрных человечках в миниатюрных санях, запряженных миниатюрными собаками. Грузом таких лилипутов якобы являются страшные болезни. «Предрассудки», — подумал юноша и не удержался от слов: — Почему бы не воспользоваться действенными методами, научными? В полдне езды находится посёлок, где можно приобрести лекарства, — говорил по-русски, поэтому Рытхэу и Гитиннэвыт поморщились при слове «научными». — Эти… научные методы принадлежат таигитанам, — ответил шаман. — У луоравэтальанов** они свои. Месяц назад, когда тэгйин*** напал на соседей, в том числе и на тебя, мои, ненаучные, методы спасли всем жизнь. — Это была всего лишь лёгкая простуда. Но да ладно. А если бы не спасли? — продолжал нападение Лёша. — Разве научные методы всегда спасают жизни? — Если честно, нет. — Так же и с нашими, ведь на всё воля богов и внешних сил. — Чушь. Рытхэу отложил железную кружку с исходящим паром чаем. — Тот бог, с которым ты говоришь перед сном, сжимая в руках крестик, тоже является чушью? Лёша сдался. Никогда у него не получалось переубедить Рытхэу, скорее наоборот. Умный и внимательный шаман снисходительно относился к попыткам ввести в чукотские массы науку, коммунизм и «человеческие» привычки. Но как только юноша переступал границу дозволенного, тут же останавливал его колкими замечаниями. Еженедельные поездки в посёлок для мытья в бане и бритья охарактеризовал как «немужское занятие», которое к тому же тратит силы собак и каюров****. — Ты истончаешь кожу, таигитан, потому и жалуешься часто на холод. Дождись лета, тогда и умывайся хоть каждый день. А пока можешь обмазываться нерпичьим жиром, плавить его у костра, после чего снимать скребком. Не смейся. Хороший это метод. Почти как ваш научный. Либо одежду носи ворсом внутрь, как я, чтоб грязь с тела счищать. Подвешенный между ярангами флаг с красной пятиконечной звездой Рытхэу назвал «красивой бесполезной вещью» и предложил отдать женщине на камлейку. Откровенную пропаганду равенства, которой часто загорался Лёша, шаман умело прерывал жестокой рассудительностью. — Невозможно, таигитан, чтобы все были равны. Я добываю меньше нерп, чем Имрын, так как с детства плечо повредил. Потому у меня и оленей меньше. — Забрать у него надо оленей и раздать нуждающимся тогда! — Но это его олени. Он их сам добыл, своим трудом, понимаешь? К тому же Имрын щедр, после каждой успешной охоты всех без исключения зовёт на пир. А коль голодные дни к тебе пришли, делится копальхеном и строганиной. Разве можно у такого человека отобрать оленей? Неправильные речи ты ведёшь. Это как с тем, что ты юной Айнане говорил. — О равенстве женщин и мужчин? — Именно. Это возможно у вас, таигитан, но не у нас. Ни один мужчина, даже я, шаман, не может говорить с огнём, ухаживать за ним, знать секреты шитья, воспитания. Ни одна женщина и не захочет вручить всё это мужчине, чтобы самой пойти на охоту. Тебя засмеют. Что и сделала Айнана. — Вы живёте устаревшими традициями, Рытхэу, — не унимался Лёша, — от которых надо избавляться. Я бы даже сказал не традициями, а стереотипами. Мысль о равенстве кажется вам дикой, но в ней одной и есть правда. — Так чего же ты не ходишь с братом на охоту, а лишь учишь наших детей, болтаешь с женщинами да читаешь привезённые книги? Где твоя правда, где равенство? Лёша сдался. Слово коммунизма было бессильно в этих землях. По крайней мере, одно лишь слово. Сложившиеся устои можно было разрушить только насилием, на которое юноша не способен, но способны те, что приедут сюда через год или два с подарками в виде кубиков сахара, плиток шоколада, а также с ружьями, заряженными дробью справедливости. Тогда и поделят оленей, свергнут богов, людей сделают равными, а тех, что равными не делаются, заставят исчезнуть. Цель Лёши — хоть как-то подготовить этих запутавшихся аборигенов к неизбежному перелому. — Пойдём? — спросил шаман, прервав цепочку воспоминаний. — Ты хотел повидать брата. — Пойдём. — Будь осторожнее, Рытхэу, прошу тебя, — предупредила старушка. — Тепло грядёт, снег тает, вскоре ягель покажется под ним. Либо истончившийся лёд, что едва и ребёнка выдержит. — Я иду не к морю, а в сторону леса, не волнуйся. Сегодня со мной точно всё будет хорошо. Рытхэу вышел первым. Лёша задержался в чоттагине*****, так как его позвала Гитиннэвыт. Огонь за спиной старушки заволновался от несуществующего ветра и — отчего мурашки побежали по коже — зашептал. Или юноше показалось? — Огонь говорил со мной о тебе, таигитан, о твоих снах, — Гитиннэвыт заглушила шёпот пламени своим голосом. — Сегодня случится беда, но вместе с ней придёт и радость, вернётся жизнь. Слова, что ты жаждешь услышать от картинки молчаливого бога, от крестика, что сжимаешь по вечерам, произнесут наши боги. Но это позже, не сейчас. А теперь иди. Брат ждёт. Брат ещё не вышел, поэтому шаман и юноша зашли в его ярангу — более тёплую, комфортную, неуловимо влекущую. Причиной тому была молодая Айнана — вдова, к которой подселили Михаила. Она встретила гостей с улыбкой, предложила чай. Отказаться не представлялось возможным. — Етти, Рэтхэу! Етти, Йичьем! ****** — Михаил обнял каждого. За три месяца он, в отличие от брата, спокойно научился говорить на чукотском языке. Да и вообще, если честно, изменился до неузнаваемости, что огорчало Лёшу. Ведь Михаил вместо попытки преобразить чукчей преобразился сам. Ассимилировался. Спокойно жил без еженедельной бани, ходил на охоту и мастерски добывал дичь вместе с богатым на оленей Имрыном — братом Айнаны. А уж эта Айнана… Полногрудая женщина, разливая кипяток, с не оставляющей сомнений нежностью смотрела на Михаила. Мужчина же с не оставляющей сомнений нежностью смотрел на Айнану. У видящих эту сцену Лёши и Рэтхэу сомнений не оставалось. То, что Михаила подселили к Айнане, было стратегическим решением. Имрын, как и принято, должен был полноценно ухаживать за вдовствующей сестрой, а каждый знает, что содержание двух яранг — тяжёлая ноша. Поэтому как только он получше узнал старшего брата Лёши, то тут же предложил ему переселиться. И тогда все соседи начали терпеливо и при этом трепетно ожидать. Первые недели Айнана и Михаил скромно сосуществовали вместе, спали в разных углах. Изредка мужчина заводил разговор о коммунизме, пел военные песни либо не особо понятные, но забавно звучащие частушки. Ещё через две недели, он, по приглашению Имрына, начал ходить на охоту в меховой одежде мёртвого мужа женщины и добыл своего первого моржа. Соседи, видевшие разделывающую тушу Айнану, утверждали, что она улыбалась. Позже всех пригласили на пир, на котором уже точно стало ясно, что хозяйка находится в приподнятом настроении. Со временем Айнана начала чаще разговаривать с Михаилом, обучая его чукотскому языку, радуя сказками, как ребёнка. Мужчина же, словно настоящий чукча, привык тщательно очищать от снега шерсть на кухлянке и торбасах, чтобы дольше прослужили. Ездить с братом в посёлок стал лишь за сладкой мелочью для Айнаны. Месяц назад Тиныл, жена Имрына, зайдя в гости, заметила, что в яранге расстелено всего одно спальное место. Позже Михаил признался брату, что собирается жениться. А Айнана с гордостью сообщила подруге: живущий с ней таигитан, теперь называемый мужчинами тумгытуром*******, подарил ей то, чего не успел подарить предыдущий муж, — ребёнка. Родит она к концу осени. Именно тогда и пропали все сомнения. — Етти, Имрын! Когда, наконец-таки, прибыл Имрын, Айнана вместе с мужчинами вышла на только-только освещённую волчьим закатом улицу. И всё то время, пока фигура Михаила с винчестером за спиной отдалялась, женщина неподвижно стояла. Будет она стоять так долго, пока мужчина полностью не пропадёт из виду. А вечером, когда Михаил вернётся, даже если ни с чем, встретит его тёплой ярангой да с ковшиком горячей воды. Краем глаза Айнана раздражённо поглядывала на Лёшу. — Почему ты здесь?! — не выдержала она. — Мы редко видимся с братом. Хотел его проводить. — Я не о том. Почему ты здесь, а не с ним?! — Айнана, — укоризненно прервал женщину Рытхэу, который только что вернулся от Тиныл и её сопливой дочки. Знаком показал Лёше, что всё в порядке. — Какая от него польза? — не унималась женщина. — Он учит наших детей. Айнана фыркнула, но будто бы успокоилась. Отправилась в ярангу. Рытхэу выдохнул, попрощался с юношей и пошёл в противоположную сторону. Лёша остался один на рычащем морозе, скованный каким-то непонятным чувством. Ветер задувал сильнее и сильнее, становясь плотным, неправдоподобно материальным. В нём слышался голос мёртвого отца: «Ты виноват! Ты виноват!» — Я схожу с ума! От шёпота в ветре его спасла яранга. Гитиннэвыт подшивала рваный кэркэр, поэтому не заметила волнения в лице Лёши. Юноша присел у огня с покрытым сажей молитвенником в руках. Читать не получалось, в голове прокручивался недавний сон: труп отца и выпученные покрасневшие глаза с нескрываемым укором. Да ещё этот несправедливо жестокий голос!.. В ярангу пришли дети, и, к счастью, от воспоминаний пришлось отвлечься. Отвлечься от шитья пришлось и старушке, чтобы помогать переводить слова учителя, то есть Лёши. За три месяца деток-аборигенов как будто бы удалось научить многому и в то же время оставалось чувство, что они не научились ничему. Алфавит был почти полностью выучен, за исключением звонких согласных. Изредка появляющиеся в руках юноши конфеты значительно повышали успеваемость и даже каким-то чудом позволяли читать и произносить простые предложения. С математикой всё было сложнее и интереснее. Чукчи считали двадцатками, то есть суммой пальцев на ногах и руках. А прибавляющееся к этой особенности образное мышление вообще нередко вводило Лёшу в ступор. Простые арифметические задачки не могли решиться без уточнений. Ведь если в условиях сказано, что «у вас есть девять яблок», то это неполные условия, так как лежащие по левую руку — это одни яблоки, а по правую — другие. Даже старая Гитиннэвыт не могла здесь помочь, ведь сама считала двадцатками и обладала развитым образным мышлением. Преподавание естественных наук превращалось в длительные разговоры обо всём, Лёше приходилось ломать голову над ответами, так как детей интересовало всамделишное всё. Строение огромных «дымящих» кораблей, которым не страшен гнев Кэрэткуна — бога морей. Секрет коробки, издающей голоса людей, находящихся за тысячи километров от тебя. Состав заменяющих таигитанам тулап******** сигарет и огненной воды, к которой пристрастились отцы некоторых детей. Тайна излишней волосатости-бородатости Лёши и цветных, а не коричневых глаз. И много-много чего ещё. После всех этих тяжёлых вопросов шло нечто поприятнее — игры. И здесь в старой Гитиннэвыт уже не было необходимости, хотя сегодня уставшие дети ограничились лишь забавами «загарпунь кита», а также «ястреб и птицы». К тому моменту, как яранга опустела, Гитиннэвыт успела собрать хворост на просушку и залатать прохудившуюся шкуру моржа, что пропускала ветер в чоттагин. Насытив пламя поленом, старушка взглянула на Лёшу. Обычно безэмоциональное лицо теперь с удивительной выразительностью передавало сильную заинтересованность, детское желание поделиться тайной. — Я обещала дать тебе слова, таигитан. Те, что замалчивает ваш бог, те, что не найти у вашей власти. Знаю, во внешние силы ты не веришь, но они верят в тебя. Этого достаточно. А потому подойди и взгляни на пламя, на танцующие рыжие хвосты. Лёша послушно взглянул на пламя, а пламя взглянуло на него. — Огонь в очаге наблюдает за всеми жителями и гостями яранги, он любопытен и мудр, но лишь хозяйкам дано говорить с ним… Я стара, — вдруг сказала старая Гитиннэвыт, — и смерть ко мне ближе, чем жизнь. Вскоре ноги перестанут держать меня, а руки больше не смогут вышивать. Но смерть не так уж жестока. Взамен здоровью она дарит чутьё, с ним мир становится тоньше, а слух — острее, и шёпот огня звучит как громкая речь. Пламя заволновалось от несуществующего ветра, изгибаясь в сладкой агонии, пытаясь дотянуться до старушки. Лёша ощутил, как мурашки бегут по шее. — Лишь один раз в жизни женщина может обратиться к огню. И сегодня тот самый день. Я уже не так прекрасна, морщины прорезают дряхлую кожу, а во рту почти не осталось зубов, но, надеюсь, ты не оскорбишься и выслушаешь, а также дашь ответ. Огонь, этот таигитан говорит с мертвецами, он страдает. Облегчишь ли ты его муки, дашь ли слова, что он ищет? Ждать не пришлось. Всполох искр шумно поднялся к развешенным шкурам и лишь каким-то чудом ничего не поджог. Дым, неправдоподобно чёрный, изобразил кита и тут же рассеялся. — Кит! — выдохнула Гитиннэвыт, как будто бы удивлённая тем, что получила ответ. — Предки! Они заговорят! Правду ты найдёшь на морском берегу, поторопись! — Ещё льды не растаяли, какой кит, — неуверенно сказал Лёша, но тут же стал собираться. «Какие ещё киты? — думал он, натягивая одежду. — Какой ещё шёпот в огне или голос в ветре? Я сошёл с ума. Но… раз я сошёл с ума, то почему бы не поверить и не проверить? Ведь я сошёл с ума». — А если провалюсь под лёд или встречу медведя? — спросил он, стоя в чоттагине. — Не сегодня, — поторопила его старушка. — Не сегодня, таигитан, иди! И лишь оставшись одна, Гитиннэвыт с едва скрываемым ужасом взглянула на огонь, однако пламя продолжало волноваться в ожидании слов. — Смерть ко мне ближе, чем жизнь, — повторила Гитиннэвыт. — Яранги не может быть без огня, а огня — без хозяйки. Не только для одного таигитана я решила обратиться к тебе. И даже не ради него. Рытхэу… Мой сын уже давно одинок. Во снах к нему является погибшая жена и не отпускает. Он не смотрит на других девушек да грубит, лишь стоит заговорить о них. И я сильно боюсь, что… что умру до того, как успею найти ему новую жену. Что ты потухнешь, а яранга обветшает, словно в ней живёт дряхлый дед, а не молодой мужчина. Старушка замолчала, дрожа и не решаясь произнести ни слова. — Поэтому, — всё же смогла сказать она, — я прошу тебя дать ответ на мой сокровенный вопрос. Найдёт ли сын жену, что вернёт тепло в это жилище? Гитиннэвыт не двигалась, ждала. Ждала долго, казалось, целую вечность. Тем временем пламя волновалось всё меньше и меньше, слабело, опускаясь и затихая, пока не превратилось в почти неподвижный огонёк на поленьях. Тишина. Старая женщина всхлипнула, подняла руку, чтобы стереть слёзы и тут же вздрогнула от страшнейшего гула, подобного грому молнии, — голоса: — Найдёт! Таков мой ответ! Лёша понимал, что давно потерялся, но продолжал идти, ведь нечто подсказывало ему: он на верном пути. Возможно, это было северное сияние, зелёными волнами растекающееся по небу. Может быть, тающий под ногами снег, открывающий пористый белый ягель. Хотя нет, скорее всего, это был кит, выпрыгивающий из воды, нисколько не стянутой льдом. Из дыхала фонтанировали брызги, а над ними расцветала радуга, которой не могло быть в этот бессолнечный вечер. Юноша вдруг осознал, зачем прибыл на Чукотку. В мыслях и — чуть более явственно — во снах он воссоздавал вопрос всей своей жизни, ответ на который был таков: либо сама эта жизнь, либо петля, торчащая из лоснящейся тьмы. И лишь один человек мог сделать выбор. Тот, который его и предоставил. Огромная голова замерла над водой, вода стекала по чёрной коже. Массивный рот не открылся, но каким-то образом кит заговорил голосом отца: — Ты не виноват. И всё. Хватило всего нескольких слов, чтобы северное сияние пропало, погрузив мир в темень, чтобы снег присыпал белый ягель, а кит скрылся подо льдами, покрывающими морские просторы. Лишь несколько слов, которые за мгновение изменили жизнь одного незначительного человека. Как же хорошо… Лёша некоторое время стоял неподвижно и улыбался. Ветер резал кожу, но при этом молчал. Как же хорошо… Он не знал, как добраться домой, но знал, что точно вернётся обратно. А потому просто шёл и любовался снежной пустотой. Как же хорошо… Когда вдалеке показались тёмные волосатые купола яранг, юношу посетила лёгкая тревога. Утром старая Гитиннэвыт предупреждала о беде. Конечно, Лёша мог посмеяться над предсказанием, назвать его предрассудками, но только не после всего, что с ним произошло. А потому он поспешил и только сейчас ощутил, что почти не чувствует отмороженных ног. Его встретила взволнованная Айнана. — Они не вернулись! — сказала она дрожащим голосом. — Их до сих пор нет! Близилась ночь, а Имрын и Михаил так и не пришли с охоты. Некоторое время Лёша ждал вместе с Айнаной, успокаивал её, чуть позже к ним присоединился Рытхэу. Шаман, заметив, в каком состоянии находится юноша, тут же насильно отправил его отогреваться и пить чай в яранге. Отмороженные ноги и, как оказалось, руки, нещадно кололо. Что не помешало юноше выбежать на улицy, как только он услышал крик. К двум тёмным фигурам — Айнане и Рытхэу — присоединились ещё две. Одна лежала на снегу, словно бревно. Имрын, смертельно уставший, мокрый и дрожащий, приволок Михаила. Последний был неподвижен, как мертвец. — Провалился! — говорил едва живой Имрын. — Под лёд! Достал… Не дышит. Медлить было нельзя. Рытхэу с Лёшей тут же потащили Михаила к себе в ярангу, оставив Имрына на ошеломлённую Айнану. В светлом пологе шаман и юноша, а также стоящая за их спинами Гитиннэвыт заметили, что лицо Михаила синее. Нехорошо. Мокрая и частично заледеневшая кухлянка снималась с трудом, казалось, отрывалась вместе с синей, как и лицо, кожей. Утопленника положили животом на колено и нажатиями на грудь, живот попытались удалить воду из желудка и лёгких. Из слегка приоткрытого рта вытекло лишь немного прозрачной слизи. Дыхание было неощутимым, как и пульс. — Выйдите! — вдруг приказал Рытхэу. — Оба, быстро покиньте ярангу! Я буду камлать. Он выживет, коль на то воля внешних сил. Они вышли. На улице их встретила Айнана. Гитиннэвыт и Лёше стоило немалых усилий, чтобы отвести её от входа и убедить не мешать шаману. Из соседних яранг на шум вышли люди, залаяли собаки. Казалось, всё длилось не больше пяти минут, а на деле — чуть больше двадцати. Юноша сжимал в руках ледяной крестик и бессознательно шептал молитвы, осознавая своё бессилие. Его шёпот с лихвой перебивался голосом шамана, криками на неизвестном языке, словами. Словами, заставившими Лёшу замолчать, ведь лишь в них одних сейчас была надежда. Через некоторое время голос затих. Айнана тут же вырвалась из рук Гитиннэвыт и забежала в ярангу. За ней вошёл Лёша. Измученный, вспотевший, шаман сидел у огня. Рядом, на шкурах, лежал Михаил. Уже не синий, а бледный, он тяжело дышал и кашлял. Но был жив.