5.

17:11 — 28 марта, 1897 — Как он посмел?! — задыхаясь от беспричинной злости, восклицала Анна. — Зачем он так рассудил то, что несудимо вовсе?! Я ему сейчас же напишу! Он должен мне объяснить всё то, что так яростно ведал на протяжении битых нескольких минут, нет, часов! Анна остановилась в рассуждениях, приняв серьёзный вид, будто говоривший «не ручаюсь за себя!»: — А за последнюю неосторожность он особенно обязан извиниться. За ложь всегда извиняются. — она села за свой стол, а затем снова встала со словами: — И почему это он подумал, что у меня вообще есть «безудержный интерес» к такому невеже, как он? Почему он был мне симпатичен? Груб, бестактен, говорит невесть что! Юная Батурнина начала ходить по комнате взад-вперёд, заложив руки за спину и сомкнув в замок ладони, якобы приняв думающий вид. — Когда я успела себе доказать, что этот молодой человек мне нравится? Ах! Как я бедна и скупа, чтобы как следует разобраться в собственных чувствах в своём-то возрасте, казалось бы, самом романтичном и чувственном… Животрепещущий возраст влюблённости… Анна легла на заправленную кровать, скомкав под собой всё одеяло. «Влюблённость начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого. Почему это МЕНЯ незаметно обманывают? Я должна ему написать, и, вероятно, я должна буду высказать в этом письме всё, что у меня камнем лежит на душе. Да! Именно так и сделаю! Ведь так поступают все те, кому что-то непонятно — спрашивают у источника.» — на этой последней ноте бессвязной мысли Анна быстро принялась что-то каллиграфически выводить на листке бумаги, лежащем на столе ещё до прихода гостя. «Дорогой Димитрий Александрович,.» — Анна не сомневалась в том, что уже написано и только будет написано в этом письме. — «.знаете, по-моему, я готова писать вам всякие легкомысленные бредни, лишь бы вы время от времени вспоминали меня. Так вспомните и сейчас о том, что вы сказали мне о вере и религии недавно. Боюсь, я вынуждена с вами с…» — Анночка, идёшь ли ты в церковь через десяток минут, как обычно? — раздался писклявый, но премилый голос Елены Батуриной с другой комнаты. — Non, maman, aujourd'hui sans moi! — забывшись, прокричала в ответ на французском Анна Михайловна. — Tu ne le regrette ras pas? — раздалось снова на французском от Елены Ивановны. Когда Анна говорила на французском, все в доме понимали, что, забывшись, юная леди занималась очень важным для неё делом, оттого и не замечала того, на каком языке говорит. — Non. — отрезала дочь. Наступила тишина. Анна ещё раз всё обдумала в своей голове и принялась продолжать письмо. «…я вынуждена с вами согласиться. Вы были правы, но не во всём. Не стану врать вам, льстить, это не в моих интересах. Я пишу это письмо, чтобы разобрать куда более важный вопрос, чем правоту или лживость ваших речей: что между нами произошло такого невиданного? что по сей день съедает меня мыслями о вас? Послушайте, Дмитрий, я запамятовала свои навыки красивых изречений на бумаге, но мне бы очень хотелось передать письменно всё то, что вы обязаны знать и частично запомнить, ибо всё написанное сейчас станет лишь воспоминанием потом. Каким, — хорошим ли, плохим, — я не знаю и знать не могу. Поэтому прошу, относитесь к этому письму от меня, как к признанию в прошлое, обращённое в будущее…» Анна, уверенная в том, что она собирается написать, торопливо мочит конец перьевой ручки, модной и сомнительно практичной в то время, и, не останавливаясь, пишет следующее: «Ни разу за те дни, проведённые в общей компании друг друга, вы не подали мне повод заметить на вашем лице следы обожания, коими я вас проводила к своему пристрастию. Честно ли то, что я откровенно говорю вам, что вы мне не безразличны, я не знаю, и знать не желаю. Главное, вы знайте это. Мне хочется верить, что я, или неуверенное «мы», сможем отвоевать чувства у обстоятельств. Верьте в то, что наши беседы не напрасны. Вы могли бы подумать, что оскорбляете меня своим присутствием в следствие последнего нашего разговора. Спешу сказать, что ваши догадки есть ложь. Время, потерянное с вами, не считается потерянным. Я до глубины собственного бездонного эгоизма поражена тем, как вы смогли влюбить меня — девушку приличных слоёв и приличных манер, — в вас самих…но тем не менее! я не могу представить, что заслуживаю взаимности от вашего ума в первую очередь. Ответьте на нескромный вопрос с моей стороны: вы уже полюбили меня разумом? Я вовсе не наивна и не глупа, помилуйте, но я хочу знать, я хочу быть уверенной, что все мои доводы и мысли имеют почву не только в моей фантазии, но и в вашем сердце. Но не говорите и не пишите мне, что я слишком мала для того, чтобы истинно любить! Уж не вам, холодному и благоразумному, судить о чувствах, вроде моей любви! Мы, — могу ли я так называть наш негласный союз? — верно, никогда не станем называться парой в свете, и ни разу не станем говорить о совместном будущем. Мы просто вместе проводим время. Да, именно так. Вы не любите меня. Я вам, должно быть, всего лишь очень нравлюсь вам. О, как самоуверенно звучит! Я могу написать и то, что вы желаете меня…» «Я слишком много пишу лишнего и конфузного. Но разве это плохо? Он просто будет знать, что творится во мне.» — заключила Анна Михайловна. «…Может, поэтому нам так хорошо вместе. Но всё не о том. Слова, слова, слова… Дмитрий, я…» «Рано.» — сказалось в голове Анны. «...просто даю вам понять этим письмом, что всё написанное выше, возможно, я не столько хочу, чтобы вы это знали, сколько хочу сказать это вам. Au revoir, Анна Б.» Перечитав, Анна заметила, что текст не связан, и что изначально она действительно хотела написать о вере и религии, но откинула мысль о переписи тем, что произнесла вывод всего признания: «А нужны ли эти оковы связи? И нужно ли его переубеждать в том, в чëм он так уверен? Нет, ничего из этого не нужно. Ему нужна любовь.»