Часть 2

      Гаара заказал сукияки. Сакура обошлась легким, незаправленным салатом. Он ел с аппетитом. Она даже не притронулась к своей порции. Лишь подперла подбородок кулаком и всем своим ликом источала нарастающее напряжение. Слова казались излишними. Молчание было комфортным для Гаары, но не для Сакуры. Тем не менее, ее детское упрямство не позволит ей заговорить первой. — Са-ку-ра, — со вздохом он откинулся на спинку стула, стараясь расположить ее к себе открытой позой и добродушной улыбкой. Он смаковал ее имя своим соловьиным голосом, но Сакура сжала губы в тонкую полоску и поклялась себе не очаровываться, — долго ты будешь на меня так смотреть? — Пока не получу ответ на свой вопрос, — ее фраза была брошена до смешного быстро и явно отрепетирована. Харуно словно боялась, что если замедлится, то непременно споткнется. — У тебя он ни один.       «Как всегда проницателен». Сакура заняла оборонительную позицию: челюсть чуть выдвинута вперед, глаза мечут молнии исподлобья, руки и ноги скрещены. Гааре потребовалось приложить усилие, чтобы ничем не выдать своего огорчения. Она привыкла защищать себя колкостями, и в такие моменты он отчетливо видит — у них точек соприкосновения больше, чем может показаться на первый взгляд. — Верно. Но ведь и у тебя заготовлен не один ответ. Гаара, не думаю, что ты приглашаешь на свидание каждую девушку-должницу. Почему я? — Ты особенная. Смею заверить, что твоя настырность исключительна. — Лестно, но меня не устраивает этот ответ. Ты же знаешь, что я хочу услышать. Скажи мне.       Ловушка захлопнулась. Вот и все, Гаара. Обходных путей нет. — Предложение руки и сердца. Полагаю, на меньшее твое самолюбие не согласно?       Сакура задохнулась от возмущения: он подставил ей подножку. Почему он просто не может сдаться и сделать, как она хочет? Капризный ребенок в ней взбунтовал. — Мне нужна правда. Только она, — Сакуре не хотелось просить или умолять.       Это выглядело жалко. И все же она чувствовала, что на грани то ли крика, то ли плача. Она обняла себя руками, утешая. Это так раздражает. Какие бы уроки ей не преподносила жизнь, она продолжает натыкаться на те же грабли. Вот и сейчас — она не способна дать Гааре достойный отпор: ей хочется убежать или спрятаться, но не бросить вызов. Может, у нее есть шанс ускользнуть? Она смотрела через плечо Казекаге в панике. Ну же, думай. Хоть какая-то зацепочка. Какая может быть причина уйти? — Я люблю тебя.       Сакура резко приосанилась. Самодовольная ухмылка тронула ее уста. Ну, наконец-то. — Ты меня не знаешь.       Гааре потребовались чудеса выдержки, чтобы не закатить глаза. Она хотя бы представляет, насколько очевидна? Этот эмоционально изматывающий диалог затевался ради одного аргумента. Она хотела знать, в какой момент он узнал ее настоящую — узнал и полюбил. — Я наблюдал за тобой, Сакура, — смазано, неоднозначно. Ничего ей это не дает. — Уже очень давно. — Это взаимно. Но я бы никогда не подумала, что ты… что мы… — Харуно взмахнула руками, очерчивая пространство вокруг них. Она тоже наблюдала за Гаарой, и это нормально — смотреть за людьми, анализировать их поступки и делать выводы. Но не в каждого, за кем наблюдаешь, влюбляешься. — Все это.       Ком непонимания превратился в валун — Сакуре нечем было дышать. С пугающей ясностью она осознала, что больше не может продолжать диалог. — В Суне так душно, знаешь? — натянуть милую, беззаботную улыбку оказалось легче простого. — Мне нужно выйти, проветриться.       Казекаге не стал ее задерживать: — Ночи опасны, — что-то зловещее рокотало в его голосе. — Не уходи далеко. — Разумеется, — она кивнула и встала. На улице действительно было темно — редкие прохожие были в основном мужчины, которые странно на нее косились.       Что-то было не так. Он не стал ее задерживать. Гаара, которого она знала, проводил бы ее до отеля. Сакура упускала нечто важное, но не имела понятия, что именно. Вкус собственной крови был неприятно-соленым. Она всхлипнула и прислонилась спиной к стволу дерева. Даже укус языка не отрезвляет. Какая жалость. Раньше срабатывало.       Она находит в кармане шорт ключи от номера и сжимает их в кулаке. Домой, нужно срочно ехать в Коноху, пока она не заработала в этой пустыне нечто похуже нервного тика. Хотя…       Гаара — хороший парень. Может, ей следует выбросить из головы глупые опасения и в кои-то веки сделать так, как хочет она, а не другие. От нее ждали, что она будет встречаться с Саске после войны — и она стала, хотя сомневалась, честна ли перед собой.       Она всегда-всегда хотела быть лучше, правда. О, как она боялась совершить ошибку! Не оправдать чужих надежд — что может быть хуже? Но сейчас ее трясло — трясло ощутимо, потому что Гаара был человеком, которого она хотела. Она не была уверена ни в чем кроме этого. Она не могла дать гарантий и клятв в посмертной любви, потому что она не знала, способна ли на высокие чувства. Сакура не хочет жертвовать ничем, но…       Ей хочется рискнуть. А риск — это всегда жертва, зачастую неоправданная. Потому что если не сейчас, то когда еще ей выпадет такой шанс? Гаара не станет ждать, пока она с горем пополам разберется со своими внутренними войнами. Пусть она не любит — пусть. Ей просто безумно, до лихорадки хочется быть любимой. Разве ощущала она себя желанной в отношениях с Саске? Ничуть!..       Сакура оторвалась от дерева и резко выдохнула. Зелень глаз ее приобрела странный, давно невиданный оттенок — то был один из полутонов уверенности.       Вших!       Между ее ног пронесся сюрикен, задев внутреннюю сторону бедра. Идеально отточенные инстинкты позволили ей увернуться от дымовой бомбочки. У Сакуры заслезились глаза — она чертыхнулась и зажала нос пальцами, но был поздно — яд уже проник в ее организм, смешался с кровью.       Кряхтя и сотрясаясь всем телом, она медленно осела на колени и упрямо, не мигая, смотрела вперед себя не приближающийся силуэт. Она должна увидеть лицо этого человека, чтобы дать максимально приближенные к реальности показания, когда ее спасут. Иначе ведь быть не может, так ведь?       Не успела — ее вырубили одним ударом по затылку. Сзади. Как подло. Как трусливо. Как…

***

      Сакура проснулась на кровати. Прохладный ветер пробирался под ее рубашку, порез на бедре неприятно щипал. Она перевернулась на живот и посмотрела в приоткрытое окно. Когда она вышла из ресторана, было часов одиннадцать вечера, ведь Казекаге не может освободиться раньше. Сумерки только-только рассеивались. С момента ее похищения прошло не больше четырех часов.       «Вот глупые, — усмехнулась Харуно. Оставили окно открытым». Дернула руками — звякнули короткие цепи. Сакура чертыхнулась. Не беда. Она сконцентрировала чакру в кистях рук, но… ничего. Она ахнула. Как же так? Если бы на наручники были наложены печати, блокирующие чакру, она чувствовала как минимум истощение.       Девушка прокрутила в голове симптомы, мысленно ставя галочки или, напротив, крестики. Что-то не сходилось. По ощущениям с ее пробуждения прошли всего лишь минуты, но у нее уже кипел мозг от напряжения. В горле пересохло от жажды, желудок скрутило.       «Тот салат, — с горькой усмешкой подумал она, — нужно было съесть хотя бы его. Да и в огурцах содержится вода — только выиграла бы. Но нет же, надо было упрямиться, строить из себя невесть знает кого… ненавижу».       На смену самоиронии пришло праведное негодование. Неважно кто и зачем ее похитил. Страшит другое: что с ней будет дальше? С ней могут сделать все, что угодно. И в таком состоянии она никак этому не воспротивится.       В тот самый момент, когда она чихнула, вошли похитители. Она сочла это недобрым знаком.

***

      Сакура не ошиблась. Она понадобилась той самой организации, которая подражает Акацуки. Она говорила о них с Гаарой накануне, и была осторожна — так осторожна, правда! — тогда почему… как они ее вычислили?       Что хуже — она диагностировала у себя первую стадию обезвоживания. Такие долгие мысли, как эта, утомляли еще более.       Она чувствовала слабость, апатию и большую часть времени проводила в беспокойной полудрёме. Она давно сбилась со счёту, какой это день? Они завесили окна плотными шторами, чтобы она хуже ориентировалась.       Спасительный стакан с водой стоял прямо на тумбочке рядом с ее кроватью — цепи пусть и были короткими, но дотянуться ей позволяли. В первый раз, когда похититель заглянул к ней и поднес стакан к ее приоткрытым губам, она насторожилась, принюхалась и спросила, подмешан ли там наркотик. К ее удивлению мужчина не стал лгать. Он хотел сломить ее таким образом, чтобы она первой сделала шаги к нему навстречу.       Сглотнув слюну, она отвернулась с гордо поднятым подбородком. Она не собиралась сдаваться, но он был терпелив. Несколько раз он погружал ее в гипноз с помощью своего причудливого дзюцу, и она видела волшебные сны, в которых Гаара спасал ее, и они вместе… Харуно задыхалась: проще будет сказать, чего они не делали в этих снах.       Чувствуя, что такими темпами жить ей осталось недолго, Сакура избавилась от иллюзий на свой счет. Ненависть к себе, ловко запакованная психикой в мнимое высокомерие, прорвалась наружу бурным потоком реки и не давала ей покоя. Сакура выплакала слезы, которые держала в себе долгое время, и ненавидела себя за это пуще прежнего.       В ее организме и так не осталось влаги, а еще эти слезы…       На наручниках она заметила печати, блокирующие поток чакры, слишком поздно: к тому моменту ей уже не хотелось бороться. Она так устала, а Шого — так он назвался — был с ней очень мил. Когда он снял с нее наручники, она поняла — это грандиозный конец той Сакуры, которую она знала все девятнадцать лет своей жизни.       Она смочила горло долгожданной водой и, наконец, освободилась от ненависти к себе. Больше не было вообще ничего. Одна дума крепко впечаталась в ее сознание: Шого — хороший и желает ей лишь добра. Он не преследует тех же целей, что Лидер Акацуки в свое время, но намерен возродить множество уничтоженных кланов, и в их числе — Учиха. Сакура была полна безмятежного спокойствия, но, услышав эту фамилию, она неожиданно согнулась пополам, как от удара в живот. Всхлипнула. В сердце игла воткнулась будто. Да что же это… Почему эта фамилия звучит так знакомо?       Шого засуетился над ней, как врач над нерадивым пациентом, а она тогда, прежде чем отключиться, подумала «А ведь врач здесь я. Стоп, я — врач?.. Ах, точно, я же училась у самой Цу…»       Она помнила грохот. Затем — хлесткие пощечины. Ее голова мотается из сторону в сторону от ударов. Она не может понять, чего от нее хотят: убить или привести в чувство? Кто друг, а кто — враг? Или она сама по себе? О, Ками, помилуй! Голова раскалывалась так, словно в ее виски вонзили клинки.       Больно-больно-больно. Собственное тело — бесформенный сгусток. Как облако. Как вата. Безумие. И эти адские, когтистые орлы, царапающие ее горло — как пить хотелось. Снова, снова и снова.       Человека, что бил ее по щекам, толкнули. Перед ней на колени опустился другой. Она не смотрела на него, но вздрогнула, когда его подбородок лег на ее колени. Он тоже собирается ее бить? Нет, не похоже… — Я задержался надолго. Непозволительно долго… — она узнала этот соловьиный голос, но вместо привычного спокойствия он был пронизан чувством вины. — Прости меня.       «Простить тебя? — не понимала она. — Но за что ты извиняешься?» — Гаара… — ее горло напомнило о себе болезненным жжением. — Воды, пожалуйста… — Конечно. — Он сел рядом с ней и, отведя ее сальные волосы за плечи, придержал флягу, пока она жадно пила. — Прости меня, милая. — Она не сдержалась и отхлебнула слишком много — ручей покатился по ее подбородку, горлу, намочил рубашку. — Прости, что пришлось так поступить.       Сакура отвела флягу и посмотрела на Гаару с неожиданной яростью. «Главное, что боль прекратилась. Остальное неважно». — Потом. — Она успокаивающе погладила его по костяшкам пальцев. — Поговорим об этом… потом.

***

      Восстановление шло медленно. Сакура бездумно спала, ела и пила два дня. Наблюдать за ней было грустно. Она ловила на себе сочувствующие взгляды персонала и раздражалась.       Бледные, впалые щеки, круги под глазами и сухие губы. Живой труп. Каждое утро на ее тумбочке появлялись новые цветы — от неприметных подсолнухов до распустившихся акаций.       Канкуро и Темари навещали ее, но не приносили букеты. Им не было нужды скрываться. Пазл в ее голове постепенно сложился в единую картину.       От Ино она немного знала о флориографии — языке цветов. Ее знаний хватило, чтобы понять его намерения. Но сейчас были вещи поважнее его раскаяния.       Однажды посреди ночи она встала в туалет, и столкнулась в коридоре с Гаарой со свежими — кто бы сомневался? — маргаритками, зажатыми в руках. Он не выронил их даже при столкновении. Удивительно. Сакура потерла ушибленный лоб и холодно приказала дождаться ее в палате.       Она вошла, щёлкнула выключателем и не удержалась от яда: — Вот это да, тебе хватило мужества встретиться со мной лицом к лицу. — Ты вновь ехидничаешь. — Он заметно нервничал, сидя на ее кровати и перебирая пальцами, но смотрел на нее без утайки. — У меня нет времени на твои капризы.       Сакура поморщилась. Ей пришлись не по вкусу его попытки прикинуться крутым парнем. — Но чтобы менять цветы, — она глянула на часы, — в полпервого ночи у тебя нашлось время. — Тебя это волнует? — Не особо. — Она пожала плечами, качаясь из стороны в сторону. Сакура не решалась приблизиться к ночному гостю, но и уходить от собственного вопроса не хотелось. — Я хочу знать, правильно ли я поняла: я была приманкой для той организации… как их там, Акацуки 2.0?       Сакуре не верилось, что она произнесла это без выражения. Пять дней. Она провела пять клятых дней в той комнате на цепи, как бешеная собака, изолированная от общества. Почти не двигаясь и не подавая каких-либо признаков жизни.       Гипноз. Она смутно помнила подробности своей биографии, но от зубов у нее отскакивало одно — Шого ее друг, она должна его защищать. У него были растрёпанные каштановые волосы. А сколько ему было лет? Он не говорил. На вид — тридцать с хвостиком. — Прости, что пришлось так поступить. — Ты уже извинялся, много раз! — Сакура всплеснула руками: водоворот эмоций, охвативший ее, прорвался наружу, и она более не контролировала свои действия. Страхи, сомнения и опасения — все рассеялось, как предрассветный туман. Она в три шага сократила расстояние между ними и склонилась над его лицом — его вьющиеся ресницы цвета сангрия почти касались ее щеки. — Как видишь, никакого результата это не принесло. Я не совсем понимаю, Гаара, то есть наше свидание, и твое признание в любви, нет, раньше… даже наша встреча на пляже — все это не было случайностью. Вы все спланировали? — Это так, — она видела, как дрогнул его кадык, когда он сглотнул. Его нервозность не вызвала в ней торжества — лишь отторжение. — Гаара, посмотри на меня. — Он сделал, как она велела; ей пришлось отступить, потому что глаза его оказались неожиданно пронизывающими. Столько души в них было, что она оторопела. — Ты считаешь меня дурой? Почему вы не сказали мне все прямо? — Ты не дура. Ты своевольна. Я опасался, что ты придумаешь свой план. — Хорошо, я… — ей пришлось согласиться. Далеко не всегда она действовала обдуманно или так, как наказало начальство. — Я своевольна. Но я могла понять, а ты — объяснить. — Сакура! — Он встал — матрас под ним зловеще прогнулся, и этот звук вывел Сакуру из равновесия: она вздрогнула всем существом, но еще хуже стало, когда Гаара пошел на нее — походка его была целеустремленной, а взгляд — сердитым. Он резко схватил кисть ее руки, ослабил хватку и провел указательным пальцем до локтя и обратно. Равномерные, чуть грубые поглаживания ее руки показались эротичными. Душа в ней затрепетала; ей казалось, она почти услышала шепот его мыслей. Смысл, что он вложил в это касание, током взбудоражило ее импульсы. — Ты играешь в героиню. По-твоему, я должен доверять тебе после всего, что видел?       Ей не нравилось, что он использовал ее слабости против нее, но это говорило о другом, более важном, чем ее неприязнь, — он успел хорошо ее изучить. Сакура опешила: а что, если намерения Гаары серьезны? Она не думала, что слова, сказанные в кафе, могли быть правдой. Даже не брала это в расчет. Сердце в ней пропустило несколько толчков. Какова вероятность, что он сделает ей предложение? — Знаешь, почему я благодарна всему, что со мной произошло? — Харуно склонила голову — сил бороться с ним невербально не хватало. Она боялась, так сильно боялась увидеть в озерах его души укоризну, осуждение и хоть малейший намек на непонимание. Она точно не выдержит, если он оттолкнет ее сейчас. Сейчас, когда она впервые за долгое время открывается кому-то по-настоящему. — Я никогда… я и подумать не могла, что в моей башке столько мусора. Я даже вообразить себе не могла, я… я ненавижу себя, как оказалось. Вся моя жизнь — это попытка доказать самой себе, что я чего-то стою. Обучение у Цунаде-сама, изнурительные, душевыматывающие тренировки, отношения с Саске — все это я делала на самом деле не для себя, а для окружающих меня людей. Я круглая дура. Хорошо, что у нас с Саске хотя бы не получилось ребенка! Иначе я бы точно попала. — Сакура… — Ты правду говоришь — я в героиню играю. — Когда она рискнула вскинуть подбородок, зелень ее глаз блестела воистину демоническим безумием. Так выглядит несправедливо казненный? Ему уже нечего терять. — О, боги, в кого я только не играю! И дурой была, и бесполезной, и фанаткой, и воином, и незаменимым медиком… Но Сакурой Харуно, знаешь ли, никогда. Кто она вообще такая, эта Сакура? Чего она хочет?       Битым стеклом звучал ее голос. Истерика уже сотрясала ее ноги, и только тяжесть чужой руки давала ей понять — здесь она не одна. Истерика — это унизительно. Что он подумает о ней? А впрочем, какая разница? Чего он в ней только не открыл за эти дни? — Сакура, — он понизил тон до угрозы, потому что она не давала ему возможности вставить хоть одно связное предложение. Подсознательный страх толкал на откровения. — Я на тебя обижусь, конечно, ради приличия. — Сакура попыталась выдернуть свой локоть из слабого захвата, но Гаара зло потянул ее на себя, демонстрируя, что не собирается отпускать. — Пусти. И сейчас уходи, прошу тебя. Ты же видишь, я не в себе. Уже завтра я пожалею об этих словах. Ты, наверное, считаешь меня идиоткой. Но знаешь, я так хочу напиться.       — Сейчас это лишнее. Ты и так была в забвении. Это нужно пережить.       Сакура нахмурилась, анализируя. Его интонация была глубокой, обволакивающей. То была обманчивая мягкость или желание утешить? Тяжко ей в груди стало. Она вновь додумывает мотивы человека за него. Успокоилась, повторила свою просьбу: — Уходи. — Нет. — Если ты не уйдешь, — ее голос был ожидаемо сиплым из-за упорно сдерживаемых слез, — я разозлюсь на тебя по-настоящему. — Я переживу. А тебе еще нужно выговориться. То, что ты мне сказала — это лишь малая часть твоих переживаний, не так ли?       О, ненормальный!.. Он что, психологом подрабатывает? И голос его соловьиный… он притягивал. Хотелось поверить — даже если эта вера будет дорого стоить. Даже если она ступит в омут — и черти утянут ее на самое дно, обвивая скользкими пальцами ступни. — Не нужно спасать тонущих, если они сами хотят утонуть.       Сакура прикрыла рот рукой и в ужасе распахнула глаза. Что она только что… о боги. Слово само птицей вылетело изо рта. Неужели это было у нее на уме?  — Ты не из тех, кто бросается в воду, чтобы утонуть. И не из тех, кто воспринимает это как судьбу. — А из каких я, ну, скажи? — Из отчаявшихся. Из тех, что борются до последнего вздоха, но устали. — И что же бедолагам делать? Дождаться помощи? — Помощь может не успеть. Стало быть, если тонущий не может выплыть, ему следует успокоиться и направить энергию в другое русло. Не получается ногами — двигать руками. И наоборот.       Сакура откинула голову и безумно, давясь полувздохами, расхохоталась: — Я еще кое-что поняла: я ненавижу Хокаге, Казекаге, Мизукаге и всех Каге. Вы такие проницательные, что аж тошнит. — Приму за комплимент.       Они проговорили всю ночь, и впервые за много лет Сакура не чувствовала вину, доставив человеку «неприятности». Она стала причиной его бессонницы: ей не хотелось убиваться из-за этого. Стать для нее жилеткой этой ночью — это было его осознанное решение, за которое она не несет ответственность. Провожая его, она думала совсем о другом: прощение нужно заслужить. Гаара… она благодарна ему за сегодня, но простить его она не может. Нет прощения — нет совместного будущего. Довольно девичьих грез. На что она только надеялась?       Рассвет был красивым. Сакура глядела на линию жизни на ладони — естественный свет позволял рассмотреть каждую неровность. Это последнее ее утро в Суне.