I.

      Простыни неприятно липли к влажной коже. Казалось, будто она плывёт в болоте, цепляясь ногами не за одеяло, а за куски полусгнивших растений, мягких и противно-скользких. Когда-то давным-давно, в детстве, она уже проваливалась в трясину. Тогда её спас старший брат, оказавшийся неподалёку. Сейчас спасать её было некому.       Спина онемела, невидимые микроскопические иголочки холода закололи ладони и пятки сильнее прежнего. Каштановые пряди, зацепившись за сухие кусочки кожи на губах, прилипли к щекам. Сон с трудом отпускал её, такую бледную и хрупкую на фоне этой громадной черной постели.       Во рту нестерпимо жгло, в горле — саднило. Веки слиплись, в голове ужасно гудел кто-то назойливый, не позволяя вновь провалиться в черноту: должно быть, проспала она долго.       Хрупкая кисть с трудом оторвалась от скользких простыней, добралась до лица. Тонкие пальцы до ужаса медленно боролись с непослушными прядями.       Жива. Хотя бы жива.       Разомкнув растрескавшиеся губы и шумно втянув воздух, она со стоном потянулась рукой к глазам. Хотелось забыть этот кошмар, протянуть руку к комоду, что стоял в её комнате слева от кровати, привычным движением схватить оставленную накануне книгу и читать до утра, пока не рассветет. Но кости не слушались, их будто дробили всю ночь. Вспомнить, где находится сейчас, она даже не пыталась — все равно не выйдет. Напряжение в голове давило на вески, пресекая любые попытки думать о чем-либо.       Страха не было. Кое-как ей удалось разлепить веки. Глаза, не привыкшие видеть что-то, кроме кошмаров, мучавших её во сне, неприятно саднило от тусклого света. Она одна. За окном ночь, темно, в комнате прохладно. Что-то всё так же неприятно холодило ноги. Никогда еще прикосновения шёлка не доставляли ей такого отвращения.       Луна из старых сказок, одинокая красавица, глядящая в окна со звёздного полотна по ночам, сейчас накрылась тучами, погрузив мир в тишину. Эту молчаливую хрупкость нарушал лишь стук механизма напольных часов, стоявших в углу комнаты. Их силуэта едва касался тусклый свет, и поэтому казалось, что это и не часы вовсе, а страж, приставленный к её постели. Чтобы рассмотреть циферблат, ей пришлось бы подходить вплотную, чего сделать она была не в силах. Да и какая к черту разница?       Тонкая свеча в латунном подсвечнике, ножку которого оплетали завитки виноградный лозы, разрывала мрак, будто сказочный маяк. Подсвечник уже почернел от времени и теперь сливался с окружающей его чернотой, перестав отражать золотистые блики горящего фитиля. Ещё полчаса, и свеча догорит и потухнет, отпуская с поводка темноту, рвущуюся проглотить весь оставшийся в комнате свет.       Бывало и страшнее.       С шумом выдохнув, она поднялась на локти. Ещё полчаса, чтобы во всём разобраться. У неё есть всего полчаса. Боль между лопаток заставила сжать зубы. Сморщив нос от ужасного напряжения, она спустила ноги на пол. Мокрые половицы заставили её сморщиться сильнее, но убрать ступни требовало дополнительных телодвижений. Кое-как собрав все силы, она села, обернувшись через плечо. Кости прорывали себе путь наружу, натягивая кожу на ключицах до предела. Волосы копьями торчали в разные стороны, и света от этой жалкой свечи хватало, чтобы они отбрасывали безобразные тени на шелковое бельё. Будто в диком танце, эти тени извивались и дрожали, заставляли пространство искажаться.       Горло сильнее сдавило от боли в ногах, но она заставила себя подняться. Ноги мерзли от холодного мокрого пола. Почему он мокрый? Всё равно. Может, кто-то забыл закрыть окно, и ночная роса решила, что забраться в комнату — хорошая идея. Может, что-то ещё, о чем она не хотела думать.       Облизывать губы было бессмысленно, язык как будто облепили острые песчинки. Она брезгливо передернула плечами. Какие-то непонятные куски белой тряпки касались тела, вызывая ощущение еще большей брезгливости, липли к спине и бедрам. Полупрозрачная материя была похожа на нижнюю рубашку, её длинные завязки неприятно щекотали живот. Затошнило.       Отвернувшись от кровати, она уцепилась взглядом за свечу, освещавшую тумбу и клочок комнаты вокруг. По бледному телу свечи стекали густые восковые капли, оставляя объёмные застывающие на воздухе дорожки. Как будто янтарные слезы, они скапливались в подсвечнике лужей, застывая. Догорит через двадцать минут.       Она заставила себя ухватиться за ручку — изогнутую виноградную лозу. Металл неприятно обжог холодом и без того холодную бледную кожу. Оставив позади кровать, которая островом посреди черноты блестела шелковыми простынями от света крохотного пламени, она побрела к двери.       Два несмелых шага. Дрогнуло крохотное племечко. Ещё один шаг. Свет стал тусклее, но не погас, наклонился из-за движений воздуха, золотым кинжалом пронзая брюхо тьмы. Ещё несколько дрожащих шагов. Левая рука нащупала ручку массивной двери, грубую, большую, железную. Пальцы заскользили по непонятным знакам, украшавшим её. Сил хватило лишь на робкий толчок.       Тяжёлая дверь скрипнула давно не смазываемыми петлями, неохотно повинуясь. Казалось, что этот страшно громкий и протяжный скрип добрался до костей, заставив их дрожать. Появившийся из щели сквозняк потянулся к её щиколоткам, добрался до тусклого пламени и затушил его. Темнота восторжествовала.       Вот теперь стало страшно.       Мурашки запутались в волосах на затылке, спускаясь вниз по позвоночнику. Зябко поежившись, она наклонилась, поставила ставший бесполезным подсвечник на пол около дверного косяка. Теперь нечем занять немеющие от холода руки.       Повинуясь неведомой силе, она протиснулась в полуоткрытую дверь и продолжила свой путь, громко шлепая босыми ступнями. Как она не пыталась, ступать тише не выходило.       Предчувствие её не обмануло: за дверью действительно кто-то был. Тиканья часов, оставшихся за дверью, было почти не слышно, лишь звуки шагов отскакивали от стен. Она остановилась. Ей не следовало выходить из комнаты, не следовало вылезать из своих кошмаров в поисках помощи. Ей уже никто не поможет.       Резкий протяжный скрип заставил её вскрикнуть. Сразу после раздался другой звук — длинный натужный вдох: так тяжело вдыхают последний раз, перед смертью. И снова звенящая тишина, вязкая и скользкая, и одновременно будоражащая. Тишина секундой после снова восторжествовала, а сердце пропустило несколько ударов и забилось заново с удвоенной скоростью. Она старалась уловить каждый мимолетный шорох, но не было ничего, за что может уцепиться внимание, кроме грохотания сердечных кульбитов.       Она шагнула навстречу звуку. Стоять на месте было бы глупо, да и какой в этом смысл, если её уже заметили. Озябшие руки теребили завязки нижней рубахи. Она перестала чувствовать холод, боль в костях и голове, отдавшись в лапы страха.       Нужно напрячь связки и выдавить из горла хоть какой-нибудь звук.       Чиркнула спичка, мрак моментально рассеялся, заставив её снова остановиться и показывая того, кто скрывался во тьме. Он неспешно поднес спичку к свечному огарку, стоявшему на столике напротив большого кресла, обитого темно-зеленым сукном, и поджог искривленный фитиль. Воздух покинул её легкие, мир качнулся. Его лицо она узнала бы из тысяч других лиц.       – Кто ты? – голос её не слушался. Она уже знала ответ.       – Тот, кого все боятся, – пожал плечами он и ухмыльнулся, зная о своей правоте. Этот бархатистый звук никак не вязался со смыслом, что скрывался в короткой фразе.       О Тьме ходили легенды по всем землям, окружающим Бездонное море. Часть из них, как это бывает, приукрашалась и становилась похожей на мрачные сказки, которыми пугали детей няньки. Другую часть не отважились бы рассказать друг другу даже торговцы, любившие собирать разного рода сплетни.       Представляться он не спешил, взглядом мясника оглядывая хрупкое тело. От этих глаз защищала лишь нижняя рубаха, всё так же липшая к вспотевшей от страха и напряжения спине. Ничто не защищало её от этого враждебного тёмного мира.       Мурашки вновь стайками побежали вдоль позвоночника. Подходить ближе она не хотела, отступать было некуда: все равно догонит. Она украдкой взглянула за плечо, оценивая расстояние до комнаты, откуда совсем недавно вышла, поддавшись охватившему её любопытству. Закусив губу от досады, что не придумала более надёжный способ отступления, чем бегство через окно, она перевела взгляд на его лицо.       Гладко выбритые щеки были слегка впалыми, образуя под костями острых скул небольшие ямки. Тёмные брови сдвинуты к переносице. Такие же темные пряди касались длинных ресниц.       В детстве, когда они с братом ходили на охоту, он часто рассказывал ей разные интересные вещи про охотников из соседних городов, про освежевание дичи. Самым интересным для неё было слушать о повадках будущей добычи: брат был более наблюдательней, чем она, поэтому чаще замечал разного рода особенности. Иногда он баловал младшую сестру байками, которые обычно рассказывают друг другу дворовые мальчишки, хвастаясь. Они громко хохотали над очередной небылицей, когда совсем близко хрустнула сухая ветка, заставляя детей умолкнуть. В лесах тех краев совершенно обыкновенными были встречи людей и хищных животных, которые часто заканчивались не в пользу первых. Опомнившись, брат строгим шёпотом предупредил, чтобы в случае опасности она не геройствовала и спасала свою шкуру, а он уж как-нибудь справится сам.       "Не смотри в глаза. Медленно отступай назад, затем беги, не оборачиваясь", – всплыли в памяти слова брата.       Она не смотрела, заострив свое внимание на переносице стоящего в метре от нее человека. В тусклом свете он казался ей ещё более опасным хищником, чем медведь, встреченный тогда в лесной чаще. Тошнота вновь подкатила к самому горлу, опалив его желчью. Она догадывалась, что будет с ней дальше.       – Моё имя тебе уже знакомо, – прервал он затянувшееся молчание скучающим тоном, – назови своё.       Нет, этого делать нельзя. Она попятилась, закрывая рот ладонью, будто боялась, что имя само слетит с губ. Все с пелёнок знали, что называть своё имя юному Богу равносильно смерти, но никто не знал, почему. В голове никак не укладывалось, что все сказки вдруг стали страшной реальностью.       Он всё так же стоял возле кресла, в котором уснул, прежде чем его разбудил скрип тяжелой двери. Со свечным огарком в руке он следил за тем, какое впечатление на девчонку произвели его слова. Он заметил, как постепенно её глаза от ужаса становились всё больше, а страх распрощаться с жизнью заставлял трусливо пятится в сторону, как она считала, спасительной двери. Но было что-то ещё, что он был не в силах прочесть.       – Как меня называют люди? – сделав шаг к ней навстречу, спросил он. Расстояние до двери за её спиной неумолимо уменьшалось.       – Юный Бог. Так тебя все называют, – прошептала она, боясь не совладать с собственным голосом, как это было в прошлый раз. Еще немного, и она достигнет двери, добежит до окна, а там будь что будет.       – Забавно. А я-то думал, что вы знаете гораздо больше.       – Твоего настоящего имени никто не знает, – она ответила лишь затем, чтобы хоть немного отвлечь его внимание, продолжая пятиться.       Пока не задела ногой подсвечник. Эта проклятая вещь со звоном отскочила в сторону двери и в дребезги разбила её хрупкую надежду на бегство. Споткнувшись, она не смогла удержаться на бесчувственных от холода ногах, ударившись затылком о край двери, и сползла вниз. Сил сопротивляться не осталось.       Понимание ситуации стрелой пронзило туман, царящий в голове: в этом мире её больше ничего не держит. Всё равно брат уже никогда не расскажет ей свои истории, больше никогда они не будут выслеживать глухарей по весне вдвоем, он больше никогда ей не улыбнётся. Её некому спасать. Спротевление потеряло любой смысл, как только до неё дошло, что брата больше нет. Сразу стала ясной причина, отчего так ломит кости. Отчего в голове так сильно стучит. Отчего ей так холодно.       – Агата, – произнесла она, подавив рвущийся наружу скорбный вой.