Часть 1

Этот дом всегда казался Дэвиду самым неправильным местом на земле. Тяжёлые шторы, почти полностью закрывающие окна от солнечного света, дорогие ковры, глушащие звуки шагов и множество различных вещей — чучела животных, старинное оружие, причудливые маски и картины на стенах, завершающие мрачную помпезность особняка. Всё здесь буквально кричало о излишней любви хозяина ко всякого рода ценностям и антиквариату, но мало кто знал, что за всем этим скрывалась давящая, щемящая пустота жилища, в котором уже давно никто толком и не жил. Уильям Тёрнер не был тем человеком, который стремился вечно засиживаться на одном месте, но вместе с подобной ветреной натурой, в нём уживалась бесконечная, почти маниакальная любовь к сбору различных, порой пугающих коллекций. Дэвид остановился возле очередного крепления на стене. Его взгляд, словно подтверждая мысли, привлекло странное оружие, чем-то напоминающее топор, но с более широким лезвием. Он присмотрелся, замечая следы отколовшихся зубьев и странный механизм рукояти, судя по виду, безнадёжно сломанный и держащийся лишь благодаря узким полоскам грязной ткани, покрытой бурыми пятнами. Грубое, пугающее оружие. И подобных экземпляров было множество. Мечи, топоры, сабли, алебарды. Кремниевые ружья, мушкеты, старые револьверы. Полиция могла бы найти множество способов задать неуместные вопросы, но этого, почему-то, никогда не происходило. Старый особняк — единственное место, которое его отец мог назвать домом, собственной крепостью, которая была воплощением идеальных мечтаний о презентации своих трофеев. Но, к удивлению, всем этим великолепием обычно наслаждался только он сам. Уильяма редко видели знакомые, а ещё реже — собственная семья. Тем не менее, в доме снова и снова появлялись новые вещи, за годы почти скрывшие настоящие стены множества коридоров и комнат. Дэвид вновь остановился, проводя кончиками пальцев по застывшему в атакующей позе чучелу зверя, скалящегося в пустоту белёсыми клыками, встречяясь с мёртвым взглядом искуственных глаз. Это был волк, по крайней мере, нечто очень на него похожее. Хищник, до неузнаваемости изуродованный неизвестным мастером, воплотившим в нём свою больную фантазию. Спину животного прорезали острые кости позвонков, прорывающиеся сквозь шерсть и образующие некое подобие гребня, а хвост представлял собой гибкий отросток, характерный скорее для семейства кошачьих, чем псовых, с острым жалом на конце. Словно насмешка — невозможное в природе существо, но здесь в его реальность нельзя было не поверить. Уродливое чучело, в уродливом доме. Уильям всегда любил нечто подобное. Испытывал странную страсть к пугающим диковинкам, позволяя себе тратить на них любые деньги. Это было возможно, в его случае. Не прикладывая видимых усилий для работы, мужчина был богат. И в равной степени, скрытен. По правде говоря, Тёрнер мог похвастаться не только различными коллекциями, но и своей бесконечной нелюбовью к современным технологиям и подключению к всемирной сети. За всю свою жизнь, мужчина так и не признал даже обычного сотового телефона. Единственное, что чётче всего запомнил Дэвид о своём отце, были письма. Множество и множество белых конвертов, без обратного адреса, которые он исправно обнаруживал в почтовом ящике на протяжении всего своего детства, раз в три месяца, содержащие несколько скупых на слова строк, уведомляющих, что всё в порядке, а так же приложенные к письму деньги, которых более чем хватало на карманные расходы ребёнка. Ещё одна странность Уильяма заключалась в нелюбви к тому, чтобы делиться историями о своих путешествиях. Если подумать, в его доме было всё что угодно, кроме фотографий. Дэвид помнил его плохо, сказывались прошедшие годы. Последняя встреча с отцом произошла почти десять лет назад, но тогда, всё что смог запомнить двенадцатилетний мальчик — образ мужчины, среднего роста, излишне бледного и болезненного, даже по мнению ребёнка, но в то же время так гармонично вписывающегося в любую обстановку, словно он являлся неотъемлемой частью общей картины. Наверное, эта особенность и оставила такой сильный отпечаток в памяти Дэвида — отец казался нормальным, совершенно обычным, и это вызывало порой пугающее чувство поддельности происходящего. Вкрадчивый голос, непримечательная внешность, вежливая улыбка… Идеальную маску Уильяма Тёрнера нарушал только взгляд. Живой, цепкий и холодный, словно у акулы. Почему-то это и запомнилось мальчику больше всего, и даже спустя годы он мог припомнить мельчайшую деталь. У его отца был вечный блеск в глазах, словно тысячи мерцающих звёзд в ночном небе. Должно быть, он видел что-то такое, оставившее неизгладимый отпечаток в его душе… А может, это была просто игра света. Дэвид не позволял себе обмануться. Воспоминания о взгляде горячо любимого в детстве человека несли в себе привязанность ребёнка к родителю. Без этого, в них оставалась только бесконечная тоска и безразличие к целому миру. Следующими на очереди были маски. Юноша вновь замер, окидывая стену коридора тяжёлым взглядом, ловя призрачные отблески золотой и алой вязи на матово-чёрных деревянных лицах. Провалы на месте глаз словно бы следили за незваным гостем, являясь безмолвными наблюдателями нарушенного покоя. Дэвид подошёл ближе, словно пытаясь проверить, действительно ли кто-то смотрит из-под поддельных лиц. Тем не менее, маски оставались пыльными, заброшенными и пустыми. Тонкий, дрожащий луч солнечного света, пробивающегося сквозь тяжёлые шторы закрыла человеческая тень, и сияющие узоры погасли, оказавшись обычной блестящей краской. Откуда-то из глубин особняка повеял лёгкий ветерок, разгоняя многолетнюю пыль и принося с собой едва заметный, но всё же узнаваемый запах озона. Дэвида поглотило новое воспоминание. От отца всегда исходила едва заметная «свежесть», которая бывает жарким летом, после грозы. Наваждение быстро проходило, к нему привыкали, но он помнил все эти моменты отчётливо, словно они происходили только вчера. Озоном пахли белые конверты. Озоном пахла неприметная одежда и отстранённые объятия Уильяма Тёрнера. Озон был ядовит и смертельно опасен, порой исходя от электрических приборов. И теперь, лёгкий оттенок этого запаха пропитал даже особняк, в котором загадочный мужчина не появлялся более шести лет. Дэвид достиг конца коридора, в нерешительности остановившись перед массивной деревянной дверью, откуда долетали обрывки человеческих голосов. Они были также чужды этому месту, как и редкий солнечный свет, проникающий в дом. Но тем не менее, тёмной, затхлой тишине, принесённой в особняк его последним хозяином, предстояло наконец-то рассеяться, прогоняемой эхом звонких голосов. Члены семьи и близкие родственники были давно готовы перетрясти это место от крыши до фундамента, отыскав все скелеты в шкафу и скрыв неразгаданные тайны в прошедших годах. Они имели на это полное право. Уильям Тёрнер без вести пропал шесть лет назад и был официально объявлен мёртвым по истечении прописанного законом срока, оставив после себя призрачный дом и материальное завещание. *** Гостиная почти не изменилась с того времени, как Дэвид был здесь последний раз. Он помнил это помещение смутно, так же как и всё остальное, связанное с отцом, но не мог не отметить мрачность и пыль, поселившуюся в каждом уголке, на каждом предмете. В воспоминаниях юноши, этот дом ещё не был охвачен тёмными цветами, запахом затхлости и озона, странного сочетания, создающего непередаваемое ощущение. Дэвид сосредоточился на собравшихся в гостиной людях, разместившихся на причудливых стульях с витыми спинками и ножками, а так же нескольких, ещё совсем недавно заваленных хламом диванах. Сейчас же, основное внимание привлекал к себе только семейный адвокат, разместившийся за массивным резным столом и безмолвно следящий за родственниками погибшего, наполнивших помещение. Дэвид всматривался в смутно знакомые лица, пытаясь понять, почему всё же решился придти. Вероятнее всего из-за эгоистичного желания получить в наследство хоть что-то. Он не мог простить Уильяма, который бросил их, ограничиваясь редкими встречами и письмами, но позволить себе поступить так же как и мать, заявившая, что более не хочет ничего слышать о бывшем муже, Дэвид не мог. Наконец-то адвокат взял в руки письмо и вместе с этим, шум в гостиной почти мгновенно стих. Каким-то привычным движением мужчина вскрыл конверт, извлекая из него так знакомый Дэвиду белый лист бумаги, сложенной втрое. Юноша почувствовал странную дрожь и какую-то горькую обиду, разросшуюся где-то внутри. Он почти не слышал первых строчек завещания и пришёл в себя лишь в момент, когда зачитали его имя. Несмотря на чётко поставленный, напускной, скорбящий голос адвоката, сквозь его речь пробивались такие привычные для Уильяма Тёрнера нотки безразличия. Две скупых строки отпечатались в голове не хуже самого громкого крика. Юноша едва сдержал рвущийся наружу гнев. «Я завещаю своему сыну от первого брака, Дэвиду Тёрнеру, свои наручные часы.» Из всего недвижимого и движимого имущества, всех накоплений в банковских ячейках, всё что оставил Уильям своему единственному сыну — древний аксессуар.  — Дэвид Тёрнер присутствует здесь? — поинтересовался адвокат, отвлекаясь от чтения и оглядывая гостинную. Юноша поднялся и не проронив ни слова, на негнущихся ногах подошёл к столу. Мужчина смерил его изучающим взглядом снизу вверх и отложил в сторону белый лист, исписанный знакомым, ровным подчерком.  — Теперь это принадлежит вам, — адвокат подвинул к Дэвиду неприметный свёрток из плотной, коричневой бумаги, до этого лежавший на краю стола, — поставьте свою подпись здесь. Почти ничего перед собой не видя, парень взял протянутую ручку, оставляя на бумаге несколько дрожащих линий.  — Это всё? — хрипло спросил он, чувствуя как отчего-то пропадает голос.  — В целом да. Вы не хотите дождаться конца церемонии? — осведомился адвокат, скрывая раздражение. Дэвид не ответил, подхватывая свёрток и покидая гостиную, под тихие шепотки остальных своих родственников. Теперь, старинные вещи покойного отца не вызывали ни капли интереса, только холодную ярость и обиду. Коридоры проклятого дома слились в один сплошной лабиринт и юноша почти облегчённо выдохнул, оказавшись на улице. Коричневая бумага была сорвана с полученного свёртка, обнажая тусклый корпус наручных часов. В них не было ничего необычного или ценного, только потёртый ремешок, утратившие золотистый блеск циферки, немного надщербленная минутная стрелка и множество мелких царапин на стекле. Дэвид почувствовал подкатывающее отчаяние. Как же это было в духе Уильяма — обнадёжить, а после, так жестоко разочаровать. Юноша начинал понимать свою мать. Чего она ждала, выходя замуж за такого человека как Тёрнер? Интересной и счастливой семейной жизни? А получила? Дешёвую безделушку и потраченные годы жизни. Дэвид замахнулся, намереваясь швырнуть часы как можно дальше, но на секунду замер, ощутив под пальцами нечто необычное. Стоило ему перевернуть механизм, как на задней стороне корпуса отчётливо блеснула выгравированная, короткая надпись. «Почему двенадцать?» Очевидно, Уильям Тёрнер планировал проводить его за нос ещё какое-то время. *** Дэвид упустил тот момент, когда отцовские часы сменили электронный браслет у него на руке. Он старался не смотреть на них лишний раз, будучи не в состоянии сделать хоть что-то с вещью, вызывающей так много противоречивых воспоминаний. В какой-то момент, старый циферблат занял собой все его мысли. Почему-то, ответ на неозвученный вопрос, заклеймённый на корпусе часов и в сознании Дэвида, стал единственно важным и нуждающимся в разгадке. Почему именно двенадцать? Впервые эта фраза возникла в сознании, когда он покидал пригород, где располагался отцовский особняк, возвращаясь домой. На улице бушевала настоящая гроза, пришедшая вслед за удушающей жарой летнего дня, а Дэвид не мог оторвать взгляда от настенных часов, расположенных в здании вокзала. Под ними ярко горело табло, с расписанием поездов, но оно было и не в половину так важно, как поделённый на двенадцать секторов круг. Благодаря которому, самозащита из скепсиса и обиды дала первую трещину, заставляя задуматься о чём-то большем, связанным с Уильямом, чем просто загубленное детство. Его письма приходили словно по графику, каждый раз с невероятной точностью — в последний день третьего, шестого, девятого и двенадцатого месяца. Но, почему год делили именно на такие промежутки времени? Дэвид отбросил эти мысли, не желая погружаться в странную жизнь отца более, чем того требовалось. Это не имеет смысла. Чтобы ни хотел сказать Уильям Тёрнер, он мёртв. А мёртвым не нужны живые, и наоборот. Первый из этих вопросов был только началом. Спустя неделю, Дэвид обнаружил себя на чердаке материнского дома, перебирающий небольшую коробку, заполненную отцовскими, пришедшими из ниоткуда письмами. За долгие годы бумага пожелтела и кое-где истрепалась. Края конвертов частично разорвались, но содержимое листов не пострадало. Слова оставались такими же ровными и чёткими, как и в день получения. Сухой, ровный почерк Уильяма Тёрнера сложно было спутать с любым другим. Но куда важнее была другая закономерность. Дэвид едва смог поверить своим глазам. В письме было двенадцать строк, включая приветствие и прощание. Почти одинаковая система в каждом из посланий, замеченная только сейчас. Возможно, в прошлом именно этот факт и вызывал чувство стерильной сухости текста, но теперь он обрёл совершенно другое значение. Едва сдерживая странную дрожь, охватившую тело, Дэвид поднялся на ноги, окидывая взглядом пыльный чердак в поисках чистой бумаги и чего-то, чем можно было бы писать. Таковые быстро обнаружились. Возле небольшого окна, размещённого на скате крыши, стоял старый деревянный стол, оставшийся ещё с тех времён, когда парень жил с матерью и проводил большую часть времени на этом самом чердаке. Почти всё на столе оказалось нетронутым. В одном из ярких подстаканников быстро обнаружился простой карандаш, а на самом столе стопкой лежали белые листы, покрытые толстым слоем пыли. Дэвид быстро выдернул нужные ему предметы, переборов желание брезгливо отрусить руки и вернулся к коробке с письмами. Он сам не понимал, что именно искал и что хотел найти, но смутная идея текла куда быстрее здравых мыслей, а глаза почти самостоятельно начали подмечать вырванные из контекста слова, на первый взгляд, никак не связанные с друг другом. «Почему… двенадцать? Ты… знаешь… Дэвид?» Он почувствовал, как по спине прополз холодок нарастающего страха. Фраза, которая вышла из-под его рук, была собрана из слов первого письма, и просто физически не могла оказаться правдой. Это было невозможно. Но тем не менее… Закономерность была до смешного проста и в такой же мере ужасающа. Каждое двенадцатое слово являлось частью одного большого послания, скрытого во всех этих годах. Письма не были настоящими всё это время. Они несли лишь один смысл и понять его Дэвид смог только сейчас. Грифель карандаша треснул, проделывая в листе бумаги неаккуратную, рваную дыру, но, словно не обращая на это внимания, парень схватил письма, продолжая вчитываться в них, забыв о собственной записи. «Ты видел дверь? В наших домах всегда есть двери. Я построил его прямо на ней. Всегда ищи двери, а не лазы. Нет, ты пока её не видел… Но чувствовал?» Дэвид отбрасывал письмо за письмом, выделяя только нужные, двенадцатые слова. «Забери ключ от дома. А затем, найди дверь. Возможно, тогда мы ещё встретимся.» *** Он стоит перед воротами старого особняка, не в силах отвести взгляд. Дом, кажется, смотрит в ответ пустой чернотой окон, и дышит. Тяжёлым запахом старины и свежестью озона. Дэвид со скрежетом проворачивает ключ в ржавом замке и створки ворот с надрывным скрипом открываются вовнутрь. Ветер усиливается. Вихрь бьёт то в спину — подталкивая зайти вовнутрь, то наоборот, выталкивает прочь. Откуда-то издалека доносится громкий звон и парень с трудом узнаёт звук колокола из небольшой церкви у станции. Полдень? Со вторым ударом он проходит вперёд, чувствуя, как мгновенно затихает ветер. Три, и недолгая тишина сменяется хрустом опавших листьев под ногами Четыре — за спиной с лязгом захлопываются открытые ворота. Пять — в голову невольно лезут мысли о прошлом. Обычная, счастливая жизнь, прежде чем отец ушёл. Шесть — что могло быть достаточно важным, для принятия такого решения? Семь — и Дэвид невольно слышит смутный ритм, исходящий отовсюду и, что куда страшнее, из его собственной головы. Восемь — нога становится на ступень крыльца, ведущего в дом. Девять — разум сопротивляется, но усиливающийся ритмичный звук тянет тело вперёд. Десять — кажется, удары звучат в унисон со стуком сердца. Одиннадцать — холодный, резной металл дверной ручки жжёт ладонь. Дэвид пытается отпрянуть назад, но вместо этого распахивает оказавшуюся незапертой дверь. Двенадцать. Ритм стих, достигнув своего пика, а вместе с ним в нос ударил сильный запах озона и соли. Дэвид открыл глаза, чтобы в одно мгновение обнаружить себя на краю скалы, с которой открывался вид на стальные волны бушующего океана и далёкие огни незнакомого города. За спиной же более не было ни ворот, ни внутренней территории особняка, только покосившаяся деревянная рама, чем-то отдалённо напоминающая «дверь». Словно по щелчку пальцев всё стало кристально ясно. Теперь он понимал. Имея такие возможности никто бы больше не вернулся. Глупо улыбаясь, Дэвид стянул с запястья отцовские часы, пробегаясь пальцами по витиеватой надписи, а после, отбросил их в сторону. Они были ему больше не нужны.