2

      Утро встретило меня ледяной водой, инеем на редких зелёных пучках травы, пробивающихся из каменной кладки, а также тяжёлыми серыми тучами, которые нависали над головой подобно остро наточенной гильотине. Я не была сторонником теории «а вот у них трава зеленее и воздух свежее», но разницу нельзя было не почувствовать — марлийцы не были окружены серыми стенами, давящими на мозг и психику, и жили вполне себе припеваючи, будучи не оклейменными мерзкими повязками приглушённых цветов.       У нас с Георгом повязки были грязно-серыми, сравнимыми по цвету с камнем под ногами или с грозовыми нависшими тучами. Почти у всех вокруг были такие — единственное исключение, которое я знала, пожалуй, составляли кадеты. Они носили жёлтые, почти солнечные повязки на своих плечах, ярко выделяющиеся на фоне идеально белой униформы. Это казалось мне глупой шуткой: элдийцам нельзя было носить одежду ярких цветов, единственным исключением была военная форма, и та — белого цвета. Как будто мишень, показывающая, куда нужно стрелять.       Если сначала это даже казалось мне смешным, то со временем лишь вызывало злобу. Да, марлийцы сами не участвуют в военных столкновениях, но ради безопасности своего же государства могли бы и озаботиться пошивом нормальной военной формы. Ладно, кадеты — пока они учатся и набираются опыта, такая белая форма может и служит плюсом, так как из города их не выпускают до поры до времени, но вот на войне…       Нет, самой мне повезло не попасть в открытую конфронтацию между сильными мира сего, но как велись скрытые войны нашей реальности, я знала не понаслышке. Тут система была несколько другая — Марлия использовала труд некогда покорённых государств, в основном как раз силу Элдии, к которой и принадлежали почти все жители гетто. Однако ситуация мне не нравилась совершенно: было в ней что-то неприятное, натянутое и липкое как ложь. Скорее всего так оно и было, но мне не была знакома целиком даже та версия истории, которая угодна Марлии, поэтому про истинную историю не стоило даже заикаться.       — Энни! — позвал отец с кухни и я, наспех обтерев мокрое лицо полотенцем из жёсткой ткани, на самом деле являющейся просто каким-то отрезом от шторы или чего-то подобного, поспешила к нему, опуская рукава просторной кофты. — Садись.       На столе одиноко стояли две тарелки, наполненные только что приготовленным подобием риса, а также стаканы с водой. Не в моём положении возмущаться, особенно если вспомнить, что я вообще-то должна быть сейчас мертва, но простого человеческого комфорта всё-таки мне не хватало. Ни микроволновки, ни телевизора, ни вентилятора, даже батарей здесь не было. Не уверена, что такого чуда нет и у марлийцев (учитывая, что жизнь за стенами была вполне себе развитая для этого мира, и по уровню доходила до начала двадцатого века), но жизнь в гетто была сложна как раз-таки этим — банальным отсутствием хоть каких-либо удобств.       Усевшись за стол и при этом кое-как запрыгнув на довольно высокий стул, грубо сколоченный скорее всего руками самого Георга, я подхватила левой рукой вилку, которая почему-то лежала слева и перебросила её в правую руку. Георг проводил такую манипуляцию лёгким прищуром, пускай и пытался сделать вид, что занят вовсе чем-то другим. Энни была правшой, я же — левшой, и эта особенность вызвала некий резонанс в теле, так как физическая оболочка не могла привыкнуть к тому, что душе удобнее пользоваться именно левой рукой, а не правой. Впрочем, все дети были гибкими и могли подстраиваться, а мне повезло загреметь именно в детский организм, поэтому и перестройка прошла гораздо проще — сначала я не могла справиться со своими конечностями, так как привыкла к длинным и худым рукам и ногам, а тут совершенно иная ситуация, — так что теперь в моём арсенале имелось и пользование обеими руками. Но чтобы не вызывать подозрения у и так не особо-то доверчивого Георга, следовало пользоваться правой рукой, а владение левой всё же приберечь для определённых или опасных ситуаций.       — Ты о чём-то хотел поговорить, папа? — спросила я, отставляя от себя вилку, когда порция была наполовину съедена. В свою очередь Георг уже расправился со своей тарелкой и сейчас спокойно допивал воду, краем глаза следя за тем, как ем я. Не сказать, что такое внимание мне импонировало, вовсе наоборот, я находила такие взгляды достаточно раздражающими, но не была бы собой, если бы не умела держать лицо в любых ситуациях.       — Да, — Георг наскоро осушил стакан с водой и прокашлялся, прочищая горло. Кажется, ему этот диалог не доставляет никого удовольствия, а подбирать слова для объяснения, считай, ребенку — это совсем уж мука. На его счастье, вместо Энни сейчас находится человек, который сможет говорить без ужимок и недосказанностей. Однако провернуть это всё надо было так, чтобы Георг не подумал, что с его дочерью что-то не так. — Помнишь, ты спросила у меня про воинов?       Я кивнула, потянувшись рукой к стакану с водой. В этот раз я задействовала уже левую руку, пальцами правой руки постучав по такому же грубо сделанному столу, потемневшему от времени.       — Для тебя не секрет, что звание марлийца не достанется нам с тобой просто так, — Георг потёр пальцами переносицу и устало прикрыл тускло-голубые глаза, почему-то избегая смотреть на меня. — Его нужно заслужить.       — Для этого мне нужно стать воином? — и побольше смиренного отчаяния в голосе. Я опускаю глаза в стол, буквально затылком чувствуя взгляд Георга. Чувствует себя виноватым, но не сможет уже отказаться от своего гениального плана, ради которого использует ребенка. Несмотря на всё это, ради чего ему самому нужно проталкивать свою дочь к каким-то воинам? Я не верю, что причина кроется только в том, что Георгу хочется жить в более комфортных условиях.       — Прости, Энни, — отец всё так же избегает смотреть мне в глаза, но я вижу, как дрожат его руки. Он говорит тихо и тон его голоса не скачет вверх-вниз, но почему-то чувствую, что Георгу самому не нравится то, что он говорит мне. — Ради матери, умоляю…       Я хмурюсь и опускаю голову, чтобы Георг вдруг не увидел моих эмоций. Что случилось с матерью Энни, что Георг так настойчиво хочет впаять своему ребёнку возможное нерадостное будущее и роль марионетки. В том, что Энни будет ведомой я не сомневалась — в таких государствах нельзя мыслить критически, а уж учитывая, что Леонхарты элдийцы, шаг влево-вправо, и тебя отправят на корм собакам. Во мне не было никаких сомнений по поводу того, что делать дальше — перво-наперво нужно выбраться из гетто, а относительную свободу передвижения можно получить либо будучи солдатом, либо будучи важной шишкой. До второго я в свои неполные, как оказалось, восемь лет не дотяну, поэтому выход был один.       Когда я подняла голову, вновь навесив на лицо прежнее грустное выражение лица, то даже несколько растерялась, видя на глазах взрослого мужчины слёзы. Георг спешно вытер непрошенную влагу рукавом шитой-перешитой домашней рубахи и тяжело вздохнул, успокаиваясь.       — Я… — промямлила как можно более неуверенно я и сцепила пальцы в нервном жесте. Это даст Георгу понять, что я нахожусь в сложных раздумьях, но плавно склоняюсь к решению пойти у него на поводу. Энни не была неуверенной девочкой — по правде говоря, она была такой же пустой, как и все жители гетто: с тусклыми глазами и пустым взглядом, просто какая-то худая и уставшая тень, — но в подобной ситуации она была бы растеряна и скорее всего согласилась бы с уговорами отца даже несмотря на ненависть к нему. Её не тронули бы слова про мать — потому что Энни её совсем не помнила, и даже те редкие обрывки памяти, которые остались, не давали полной картины.       — Пожалуйста, Энни, — не бросал попыток Георг. Он вцепился длинными крепкими пальцами в углы стола и приподнялся на стуле, словно нависая. Подобная тактика давления определённо была ему не в плюс, потому что таким образом не стоило действовать на ребёнка, чтобы впаять ему какую-либо точку зрения. На самом деле Георг Леонхарт был никудышным отцом. Не мне, конечно, его судить, но он совершал до безобразия много ошибок в общении с маленьким ребёнком. Это всё копилось бы и копилось, а в конце Энни просто не выдержала бы давления и либо сбежала бы, либо попыталась бы решить всё с помощью насилия.*       — Хорошо, отец… — почти отчаянно прошептала я. Играть с голосом в теле ребёнка было проще простого — недоиграть просто не вышло бы, а голос Энни идеально подходит ко внешности, такой же милый и тонкий. Даже в двадцать, думаю, Энни не смогла бы похвастаться высоким ростом или глубоким, чувственным голом, а это значит, что я буду выжимать из этого по максимуму — актриса из Энни получится просто загляденье. — Ради мамы я…       И опустить голову, чтобы скрыть победный блеск в глазах. Продолжать не требовалось — Георг вздохнул с облегчением, а это значит, что в мою игру он поверил и убедил себя, что я на его стороне. Пока что это действительно было так — мне нужен доступ к внешнему миру и выход из гетто, а там уже можно искать союзников. Не уверена, какая сейчас ситуация творится в этом мире, а это означает, что первостепенная задача всё же в осмыслении всего, что происходит вокруг, потом — вступление в армию, а там уже можно и показать свои таланты, чтобы вклиниться в максимально высокую ступень.       Только вот что за воины и на кой чёрт мне нужно идти именно туда — я так и не поняла. Кажется, предполагалось, что я изначально буду знать, кто это такие и с чем их едят, но в голове было пусто: ни отрывков воспоминаний, ни картинок, ни голосов — вообще ничего. И что с этим делать?..       С того памятного разговора прошло около недели, в течение которой я наконец перешла от тренировок Леонхарта к своим приёмам, которые тоже необходимо было вбить себе на подкорку и довести до автомата. Конечно, в нынешнем теле и с нынешними возможностями мне не светит даже половина того, что я могла, но как база, развивающая тело — очень даже. Начинать всегда надо с основ, на которые потом будут накладываться пласт, позволяющий вытворять почти что невообразимые вещи.       Стиль рода Леонхарт определённо был хорош: он полагался в основном на точные удары, уклонения и захваты, но ему определённо не хватало гибкости и пластики. Именно этим я и занялась, как только Георг начал оттачивать со мной приемы и позиции, уже не тратя время на объяснение и запоминание. Всё схватывалось налету, а благодаря детскому телу все конечности гнулись под невообразимыми углами. Сейчас самое главное — закрепить это и довести до автоматизма, чтобы в будущем это сыграло свою роль. Конечно, в грубой силе я проиграю в любом случае, но именно на это мне и пригодится гибкость, а также все приёмы Леонхартов.       Когда у меня получилось наконец ударить Георга в полную силу, он дал мне полное право распоряжаться самодельной тренировочной площадкой, чтобы работать уже над другим стилем. Дело шло медленно и топорно, муай тай сложно комбинировался с моими приёмами, но, кажется, дополнительные тренировки пошли мне на пользу.       Месяц пролетел стремительно, и в один момент я поняла, что от боли в сбитых костяшках начинает сводить скулы. Георг, вчера почти весь день проведший со мной на заднем дворе, всё же решил, что пора взять настоящий перерыв от всего этого — хотя бы до момента, пока кожа на моих руках не покроется тонкой коркой и перестанет кровить. А до тех пор — лоскуты старой ткани вместо бинтов, длинные рукава свободной кофты из грубого материала, а также долгожданный выходной, о котором я совсем забыла. Почти месяц проведя в компании четырёх стен и деревянных тренировочных столбов, я совершенно забыла о своих первоначальных планах разведки местности.       Ситуация не полыхала огнём и в целом я могла не спешить, потому как до набора в кадеты оставалось ещё полгода, за которые Энни должно было стукнуть восемь. За эти полгода возможно было отточить до максимума всё то, что вбил в Энни Георг, а также наконец придумать, как совместить акробатику моего стиля с эффективностью стиля Леонхартов. В том, что здесь пользуются в основном обычной армейской рукопашкой я не сомневалась, а значит мои умения точно смогут выделить меня на фоне всего остального рекрутского набора.       — Энни, хлеб кончается, — послышался голос Георга откуда-то из дома. Я заглянула в дом через открытую дверь, чтобы увидеть, как отец перетряхивает крупы и посуду в ящиках кухни. Быстро промыв свои ладони и костяшки в ледяной бочке с водой, я наспех вытерла руки, подхватила чистые высохшие лоскуты ткани для перевязки, и поспешила в дом. На улице стоял тёплый сентябрь, поэтому двери, ведущие во внутренний двор, мы с Георгом держали открытыми.       Уже на кухне, наматывая на кулаки лоскуты ткани, чтобы скрыть сбитые в хлам костяшки, я наблюдала за тем, как отец перетряхивает ящики в поисках съестного, впрочем, безуспешно. Хлеб у нас, на самом деле, кончился ещё вчера днём, но то ли Георгу было лень идти за новой порцией, то ли он не хотел гнать меня за продуктами, но собраться в город мы с ним решили только сейчас. Вернее…       — Энни, сходи за хлебом. К Маре, помнишь её?       Я удивлённо подняла голову, приподнимая брови. Неужели это такой намёк на то, что теперь он мне доверяет и именно поэтому спокойно отправляет в город уже одну? Как-то слишком быстро — всего-то стоило согласиться на участие в военной подготовке, и самой начать прикладывать силу в тренировках, чтобы он так просто начал выпускать меня одну. Слишком просто, слишком просто.       — Да, помню, — киваю в ответ я, спрыгивая со стула и подхватывая плетёную корзинку, в которой обычно мы носим яблоки или другие продукты. — Она держит лавку на углу?       Георг покивал и протянул мне небольшой мешочек с монетами. Ни больше, ни меньше — ровно на две булки свежего хлеба, который я должна купить у Мары. Эта тучная, достаточно ворчливая женщина, души в детях не чаяла, поэтому, если повезёт, мне могла перепасть и бесплатная булочка. Сладкое я любила, поэтому и подобные плюшки мною особенно ценились. А Маре я, кажется, нравилась, поэтому мы с Георгом ходили в основном только к ней.       Идти по гетто Либерио было немного непривычно, но не думаю, что у меня было много времени, чтобы гулять по улицам и изучать их, поэтому делать всё надо было быстро. Толп на улицах гетто никогда не было, как я могла судить по памяти Энни, да и сама я ни разу не видела тут столпотворений. Либо их тут же разгоняли, либо забитые жители гетто просто физически не могли собираться в компании больше десяти человек. С какой-то стороны это плохо — не получится потеряться в толпе, потому как на пустой улице ты всегда навиду, но и если гнаться за кем-то, то этому человеку также не получится неожиданно исчезнуть.       Идя по основной, достаточно широкой, улице, которая однако была почти полностью пустой несмотря на тёплый полдень, я уже не оглядывалась так, как в свой первый поход по всяким лавочкам и небольшим магазинчикам. По пути мне попадались уже более живо выглядящие люди, кое-кто даже улыбался. В том числе мимо пронеслась стайка детишек от семи до десяти, которых я проводила скучающим взглядом. Даже будь тут вместо меня Энни, она сама не захотела бы носиться вместе с этой ребятнёй — тренировки выбивают всякую дурь из головы.       Уже на углу, когда я собиралась зайти в небольшой магазинчик-пекарню, сбоку показалась знакомая темноволосая макушка. Не узнать Бертольда было трудно — его всегда выдавал довольно большой для семилетки рост, приглаженные волосы, а также нос. О да, по носу можно было узнать кого угодно. Увидев меня, он стушевался, но робко улыбнулся и помахал. Благо, хоть на всю улицу кричать не стал, на том спасибо. Помахав ему в ответ, я не стала терять времени и зашла в магазинчик, сразу примечая за прилавком Мару.       — Энни, детка! — дружелюбно поприветствовала она. Я поздоровалась в ответ и закинула корзинку на небольшую подставку, чтобы не держать в руках лишний вес. В пекарне пахло свежей выпечкой, молоком и почти домашним уютом. Эти запахи обволакивали, заставляя блаженно прикрывать глаза от наслаждения. — Где Георг?       — Остался дома, — ответила я, доставая небольшой кошель. — У него дела, поэтому он сказал мне сходить за хлебом.       Расплачиваясь за свежий и ещё теплый хлеб, я слушала причитания женщины и свежие новости, которые мне ни о чём пока не говорили. Редко появляясь на улицах города, я пока не могла похвастаться знанием всех слухов, а также тех людей, что жили в гетто. К сожалению.       Как и думала, в подарок Мара кинула мне небольшую сладкую плюшку, которая даже приподняла мне настроение. Распрощавшись с женщиной, я выпорхнула из пекарни с хорошим настроением. В руке болталась тёмная плетёная корзинка, в которой лежал теплый и вкусно пахнущий хлеб, а также великолепная вкусная булочка — всё это просто не могло не поднять настроение. Казалось, что испортить его просто нереально. Казалось…       Когда меня затащили за угол, костлявыми тонкими детскими ручонками закрывая рот, я не успела даже закатить глаза от поднявшегося из недр раздражения, хотя на мгновение мне захотелось вцепиться зубами в ручонку ребёнка, решившего, будто он имеет право портить моё только поднявшееся со дна настроение.       Корзинку вырвали из рук, а саму меня отшвырнули в другую сторону. Едва не ударившись головой о выступающие камни, я пригнулась и сгруппировалась, чтобы не потерять равновесие окончательно, а уже потом повернула голову в сторону группки детишек, выглядевших как типичное мелкое хулиганье. Накаркала, называется — почему каждый раз, когда кажется, что ничего плохого произойти не может, случается какая-нибудь невообразимая мерзость? Спасибо, хоть хлеб эти мелкие паразиты пока не полапали.       — Отдайте, — спокойно попросила я, отряхивая свои штаны, в которых едва не извалялась в пыли. Тайком оглядела парнишек — мелкие, щуплые, в количестве трёх штук. Сами по себе такие же пыльные и худые как я, волосы взъерошенные, лица того премерзкого типажа, видя который почти сразу же хочется если не плюнуть, то хотя бы сломать нос.       Выглядящий самым старшим парнишка премерзко ухмыльнулся и покачал головой, приподняв в руке мою корзинку с хлебом, а также показал язык. Желание побить детей у меня ещё никогда не было таким же сильным, как сейчас, честное слово.       — Попробуй отбери, малявка, — сказал этот мелкий утырок, а двое мальчиков пониже и погрязнее захихикали. Раздражённо закатила глаза я уже на автомате, нормально выпрямляясь во весь свой невысокий рост. Только собиралась сделать шаг вперёд, закатывая рукава на своей кофте, как в небольшом переулке появилось новое, но тем не менее, очень знакомое лицо.       — Н-не трогайте её! — Бертольд точно не выглядел образцом храбрости — видно же, что поджилки трясутся. Куда, спрашивается полез? Глаза закатила уже повторно. Не дай бог ещё и с этим парнишкой придётся что-то делать. — Иначе я!..       Договорить он уже не успел — поймал своим лицом чужой кулак. Корзинка была отброшена куда-то в сторону, а я в свою очередь не стала терять времени зря: метнулась вперёд и один из этой премерзкой банды детишек получил пяткой с разворота прямёхонько в челюсть. От силы удара его повело в сторону, и парнишка впечатался телом в стену узкого проулка, а я, уже не вслушиваясь в его скулёж, принялась за следующего.       Увернулась от глупого прямого удара кулаком, уйдя в сторону, а потом злостно пнула прямо в коленку, завершая всё это красивым ударом локтя в лицо. С последним и, соответственно, самым мерзким мальчишкой я тоже особо не церемонилась — благодаря Георгу пиналась я больно, а удар у меня точно был поставлен на «ура» ещё в прошлой жизни, поэтому это было даже слишком просто. Когда все трое хныкающих мальчишек протирали своей одеждой пыльную каменную кладку, я наконец добралась до хлеба, который успел подостыть, но вроде не выпал из корзинки.       Подхватив корзинку за ручку, я уже хотела было выйти из переулка, как вспомнила о Бертольде, который с усилием поднялся, прижимая ладонь к щеке, в которую пришёл неплохой такой удар кулаком. Мальчишке было больно, поэтому в уголках глаз зелёных уже начали скапливаться слёзы. А с ним мне что делать?..              — Спасибо, — я протянула мальчишке руку, за которую он немедля схватился своей худой ладонью с длинными пальцами. Бертольд шмыгнул носом и утёр слёзы, пытаясь не расплакаться от боли пред девчонкой. Сам виноват — нечего было лезть, я бы без проблем справилась сама. Это же дети, их отпинать было проще простого.       — Но я никак не помог… — всхлипнул мальчик, и пока не видел, я снова закатила глаза. На самом деле он действительно ничем особо не помог, но не расстраивать же ребёнка ещё больше? Не дай бог ещё и затопит тут всё слезами.       — Почему? Ты отвлёк их, — сказала я. Ну, честно говоря, отвлёкся только один из тех мальчишек — тот, что дал Бертольду в лицо, — но лучше об этом не говорить. Подхватив мальчонку, потирающего саднящую щеку, я повела его прочь из переулка, пока нас тут не застукали за дракой какие-нибудь надзиратели или просто кто-нибудь из взрослых.       Однако нас уже заметили. Заглянувшая в переулок молодая женщина первым делом удивлённо приподняла брови, увидев меня, тащащую Бертольда за руку, а потом и мальчишек, которые валялись в пылище и пускали сопли и слёзы. Женщина вымолвила простое и незатейливое «о», а потом усмехнулась. Её тёмные волосы, сзади перехваченные шнурком, слегка развевались на слабом ветру, а голубые яркие глаза искрились почти что нездоровым весельем и блеском.       — Что вы тут наворотили? — спросила она, как только мы с Бертольдом показались из переулка. Первым мне в глаза бросилась её белая одежда, а если ещё точнее — военная форма. Неужели кто-то из кадетов? Нет, повязка у неё была красная, почти что алая, ярко выделяющаяся на фоне белой одежды и серых домов в округе. Честно говоря, я впервые видела красные повязки. Что они значат?..       — Они пытались забрать у меня хлеб, — ответила я, качнув головой в сторону переулка. Рассказывать о том, кто такие «они» не пришлось — женщина была явно не глупая. — Не вышло, Бертольд помог мне забрать выпечку обратно.       — А напинал им кто? — поинтересовалась женщина, потрепав пускающего сопли Бертольда по голове. Судя по ранениям, казалось, что побил всех именно он. Но вот если смотреть на моё убийственное спокойствие… Даже интересно, к каким выводам пришла эта женщина. Но поиграть не удалось — Бертольд ткнул пальцем прямо в мою сторону, выдав с потрохами. Женщина весело рассмеялась и похлопала того по голове, разворошив и без того уже находящие в беспорядке тёмные волосы. — И как же вас зовут, воинственные детишки?       — Энни Леонхарт, — почти что отрапортовала я. Было не похоже, что нас будут ругать, но и права свои тоже не покачаешь — в глубине голубых глаз темноволосой женщины без труда можно было разглядеть пугающую темноту. Взгляд у этой незнакомки был тяжёлый, цепкий и неприятный, как будто пронизывающий насквозь. Казалось, будто одно неправильное слово — и твой труп найдут в какой-нибудь сточной канаве. Да и по своему опыту знаю, что с военными лучше не шутить.       — Бертольд Фубар, — мальчишка наконец отлип от женщины, глядя на неё преданным и восхищенным взглядом, а потом повернулся ко мне. Я же нахмурилась — что это за местная знаменитость такая? Впервые её вижу, да и в памяти Энни не было никого похожего. С чего тогда такая реакция у мальчишки?       — Ну хорошо, Энни и Бертольд, — женщина сложила руки на груди, легко улыбнувшись нам. Что-то в ней было не так, нутром чую — что-то дикое и тёмное. — Обещайте больше не гулять по подворотням, а то в следующий раз может не повезти.       — Обещаем, — закивал головой Бертольд, забыв о покрасневшей щеке и, кажется, вообще обо всём на свете. Я же просто кивнула, перекинув корзинку с остывшим хлебом в другую руку.       — Ризе! — позвал кто-то сбоку. Я, уже ничему не удивляясь, повернула голову и наткнулась взглядом на бородатого темноволосого мужчину, который быстрым шагом шёл прямо к нам. Тоже военный, а судя по алой повязке — из того же подразделения, что и женщина, которую он назвал Ризе. — Чего ты убежала так быстро?       — Услышала, как детишки возятся, — усмехнулась женщина, доставая из нагрудного кармана пачку сигарет. У Бертольда, казалось, глаза сейчас вот-вот вывалятся из орбит — и я не могла объяснить почему, лишь хмуро посмотрела на новое действующее лицо этого спектакля, а потом еле подавила тяжёлый вздох. Кажется, Георг меня за такое опоздание за уши таскать будет или, ещё чего хуже, начнёт промывать мозги теорией и стратегией, в которой я и так как рыба в воде. — Погляди.       Мужчина обвёл нас тяжёлым взглядом, и подхватил из пачки Ризе ещё одну сигарету, доставая параллельно из кармана допотопную зажигалку. Прикурив, он затянулся, и даже выпустив дым из своих лёгких, он не произнёс ни слова, лишь нахмурился, остановившись взглядом на мне.       — Леонхарт? — спросил он. Мои брови слегка приподнялись, выдавая удивление, но я всё равно кивнула, подтверждая его догадку. — У меня дело к твоему отцу. Будь добра, проведи к себе.       — Ник, — шикнула на него Ризе, едва не треснув по голове, отчего мужчина потерял весь свой заносчивый вид. — Это может и подождать, мы только вернулись.       Ник закатил глаза и пожал плечами, явно недовольный таким ответом. Чтобы не доводить ситуацию до абсурда, я подхватила глазеющего на военных Бертольда под руку, а потом, наскоро назвав адрес, сбежала, скрываясь за ближайшим поворотом.       — Ты видела же? — восхитился мальчишка, глядя на меня искрящимися темно-зелёными глазами. Надо же, а я думала, из него кроме неуверенного лепета ни одной эмоции не вытащить даже клещами. — Это же воины!              Знакомое название царапнуло сознание и я покосилась на темноволосого мальчишку, что возбуждённо тряс мою свободную руку, лепеча что-то невнятное. А вот и мой шанс поближе узнать об этих самых воинах и почему Георг так сильно хочет, чтобы я попала в их ряды. Может они вроде наших отрядов спецназначения? Диверсия, шпионаж и прочее? Если да, то почему о них знает, грубо говоря, обычный гражданский? Это же ставит всякую секретность под ноль.       — Воины? — переспросила, ведя оживлённого Бертольда в сторону своего дома. Мальчишка не сопротивлялся, а мне не хотелось бы потом отчитываться перед его родителями, поэтому с его красной и наливающейся синевой щекой стоило разобраться как можно скорее, чтобы потом не было вопросов. В свою очередь, увидев Бертольда, Георг не станет сильно давить на меня, расспрашивая подробности.       — Ты не знаешь, кто такие воины? — казалось бы, искренне возмутился мальчишка, даже не сбавляя шагу. Он заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде неверие вперемешку с удивлением. — Это же герои! Они умеют превращаться в титанов.       Так, стоп. Какие ещё, к чёрту, титаны?!