Полное дыхание

      Спустившись из нашей с Даней квартиры на первый этаж, я нажала на дверной звонок. Странность… Все жильцы нашего подъезда уже давно поменяли входные двери с простых деревянных на надежные железные, у всех модные мелодичные звонки. И только у бабы Зои звонок отчаянно резал уши своим пронзительным не звоном — воплем. А дверь, что открыла мне соседка, была самой простой деревянной с местами облупившейся темно-коричневой краской.       Баба Зоя раньше работала лаборанткой в той же лаборатории, где над научными трудами корпела моя Даня, куда после окончания института пришла работать моя мама… Баба Зоя не была сплетницей, не была человеком, возводящим напрасные наветы, не была праздным трепачом.       Баба Зоя была человеком, повидавшим жизнь.       — О, Лизонька, заходи моя радость…       Искренние лучики в глазах и добрые морщинки. Баба Зоя любила нас как дорогих людей, единственных для нее дорогих людей. Были у соседки и муж и дочь, вот только жизнь жестоко ударила, не позволяя подняться. Муж и маленькая дочь погибли в автокатастрофе, когда ехали навестить ее в больницу, где молодая мамочка лежала на сохранении со вторым ребенком. Трагедия, случившаяся с родными, потрясла женщину. Через неделю Зоя Леонидовна вернулась в опустевшую квартиру одна… В тот момент жизнь для бабы Зои остановилась. Именно тогда для всех она стала бабой Зоей.       Молодая женщина целыми днями сидела за кухонным столом и смотрела в одну точку, ночью перемещаясь в спальню, так же недвижно коротая темноту и тишину. Заторможенность и пустой взгляд заметила моя Данечка, я тогда была еще совсем маленькой. Но Даня как-то разговаривала с мамой (родители еще жили вместе со мной в бабушкиной квартире, о загранкомандировках еще никто не помышлял), я услышала, что бабушку волновали бутылки, которые соседка с первого этажа носила из магазина. Я своим детским умом не могла понять, что такого в этих бутылках? По моему уразумению в бутылках всегда вкусная газировка, которую мама строго запрещала мне пить, или сладкий сок. Если это так, почему это так волновало мою Данечку?       И тогда наивная Лиза тоже стала наблюдать за Зоей, а потом рассказывать почему-то хмурившейся бабуле, сколько бутылок Зоя принесла из магазина. Тем более, что сосчитать их было не так трудно, считать до десяти я уже умела, а те самые бутылки Зоя носила в обычной сетке-авоське. И когда я в очередной раз поведала, что бутылок было четыре, бабушка резко поднялась из кресла и стремительно вышла из квартиры. Я тогда заплакала, а мама, выскочив из комнаты, стала меня успокаивать и говорить, что я все сделала правильно, что Зоя больна и ей нужна помощь… Чем конкретно больна баба Зоя, я тогда, конечно, не понимала, но заметила, что после этого разговора соседка надолго пропала. Мне объяснили, что ее положили в больницу, там доктора полечат и выпишут домой здоровой.       Так и вышло, через довольно продолжительное время я снова увидела бабу Зою. Обрадованно кинулась к соседке:        — Баба Зоя! Ты теперь здоровая? Тебе снова можно пить так много газировки?       Честно… Мне до сих пор стыдно за мою детскую глупость. Но откуда я тогда могла знать, что подобные вопросы у подъезда, где полная лавочка наших местных «кумушек», задавать категорически нельзя? Сплетни о бабе Зое ходили по нашему двору еще долгое время, пока моя Даня довольно резко не осадила соседок, сознательно испортив с ними отношения, посоветовав им дома борщ варить, а не на скамейке жопы отращивать.       А затем Даня, как позднее рассказывала мне тетушка Лена, похлопотала за бабу Зою в институте. И Зою взяли лаборанткой. Выйдя на пенсию позже моей бабули, баба Зоя не смогла сидеть в «четырех стенах и считать мух» и устроилась в наш театр оперы и балета в центре Новосиба. Была она немногословна, на людей смотрела колючим цепким взглядом. И только со мной и с Даней вела себя совсем по-другому: называла Даню тетей Дашей, а меня Лизонькой и теплым словом «радость»…       Запах выпечки из небольшой кухни вернул меня из воспоминаний в настоящий день. Я обнаружила себя в прохладном, освещенным теплым светом бра, коридоре.       — Лизонька, проходи, проходи, — радостно суетилась баба Зоя, подталкивая мне ногой тапочки.       — Я ненадолго, баб Зоя, — послушно вышагнула из своих тапочек, засунув ноги в предложенные, — бабуля просила передать Вам лекарства, ей коллега из Штатов отправил.       К сожалению, давняя болезнь дала о себе знать проблемами с печенью, лекарства, производимые в России, помогали, но не сильно. Поэтому был налажен канал поставки требуемых медикаментов из-за границы. Даня по-прежнему опекала бабу Зою…       В небольшой двухкомнатной квартирке было по-простому уютно, сияла чистотой посуда в лакированной под темный орех «стенке», на стареньком паласе ни пылинки… На широких, выкрашенных белой масляной краской подоконниках цветы: тысячелистник, фиалки и еще зеленые листочки растений, название которых я не знала. Посреди довольно аскетичного советского быта, как яркий попугай в стае серых воробушков, выделялся большой плазменный телевизор с широкой диагональю. Телевизор на круглую дату презентовал бывшей работнице научный институт. Смешно, но баба Зоя зачем-то прикрывала черный экран специально связанной салфеткой, которая по размеру упорно напоминала скатерть. Размазывая четкие грани мазка современных технологий в полотне: «Начало девяностых». Сегодня телевизор был включен, а кружевная скатерка аккуратно свернутая покоилась на спинке старенького дивана.       Соседка выглянула в коридор, и, не обнаружив меня, заглянула в гостиную.       — Лизонька, посиди немного, сейчас чаю, — хлопотала, вытирая руки о цветастый фартук. — Я булочки медовые спекла, вку-у-усные, ум отъешь!       Баба Зоя, удостоверившись, что гостья села на диван, скоренько сбежала на кухню.       Я, оторвав глаза от ярких зеленых листочков на подоконнике, обратила взгляд в телевизор. «Когда баба Зоя стала поклонницей группы «Twice»? Что это за канал у нее включен?»       — Баб Зой! — завопила я в кухню. — У тебя какой-то новый канал?       На мой крик баба Зоя вернулась в комнату, неся в руках блюдо с румяными булочками, медовый аромат сразу распространился по комнате.       — Ой, Лизонька! — ставя на журнальный столик выпечку, соседка сокрушенно закачала головой. — Я уже согрешила с этим телеком, но так, знаешь, интересно! Мне Сергуня недавно интернет наладил.       Сергуней баба Зоя звала своего бывшего коллегу, моложавого Сергея Николаевича Матвиевского, кандидата технических наук, гладко выбритого щеголя и франта. Единственным и существенным недостатком которого, с точки зрения женской половины коллектива, была жена — тетенька огромных размеров и весьма весомых достоинств. Главным из которых являлся папа — заведующий сектором микробиологии. Так вот, Сергуня был обязан бабе Зое по гроб жизни и мчался по первому зову помогать бывшей коллеге. Еще будучи лаборанткой, баба Зоя скрывала от угрожающе монументальной жены Сергея Матвиевского бесконечные вечерние «мозговые штурмы» с молоденькими аспиранточками. Изрядно потрепанный за «славные» годы, Сергуня не утратил свою «непокабелимость», до сих пор используя помощь бабе Зое как предлог улизнуть из дома к очередной даме сердца. И баба Зоя снова прикрывала Сергуню, если его монументальная женщина вздумает позвонить и проверить.       Баба Зоя принесла белоснежный, паривший кипятком, чайник из кухни.       — Ой, Лизонька, моя ты радость, как сяду смотреть, так не оторваться. Я теперь кино смотрю многосерийное азиатское, Сергуня научил меня, как искать, как интернет к телевизору подключать. А девочки в театре все уши мне прожужжали: посмотри да посмотри. Вот и посмотрела… Сволочи эти китайцы, ни дела с ними, ни работы.       — Это корейцы, баба Зоя, — я, вздохнув, протянула руку с кружкой, подставляя ее под заварник. — А насчет сволочей согласна…       «Лиза! Ну что? Пора к психиатру? На экране всего лишь корейские девочки, а руки уже трясутся, как у паралитика. Это не нормально, так зацикливаться на собственной боли и страхах. Перекладывать «вину» за это твое состояние с конкретной кучки людей на всю страну. Идиотство полное! А в Корее, куда ты в ближайшее время поедешь, в массе своей живут корейцы (надо же, какая неожиданность)! И что будет, когда ты, Лиза, увидишь «живого корейца»? Кинешься на него с намерением придушить?!»       Хмыкнув, баба Зоя налила себе ароматного чая в большую кружку. Расспросов о моей странной реакции на телевизор не последовало, чуткая к моему настроению соседка уловила нотки злости в моем голосе.       Между нами повисла какая-то напряженная тишина, каждая думала о своем.       Неожиданно тихий голос соседки разорвал кокон молчания:       — Ты думаешь, почему я тогда чуть не спилась, Лизонька? — Откинувшись на заскрипевшую спинку дивана, баба Зоя задумчиво смотрела в свою кружку. Я молча ждала продолжения, в животе заныло подзабытой болью. Сейчас мне качественно прополощут мозги с намеком: «будь взрослой девочкой». — Лизонька, нужно уметь прощать, отпускать. Потому, что жить не простив — это дышать в половину, очень тяжело. — Морщинистая рука легла на грудь, как будто показывая: где болело.       Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, без аппетита вгрызлась в румяный бок булочки, нос защекотал тонкий аромат меда.       «Простить? Кого, их? Да лучше сдохнуть!»       — Мой Сашка тогда за руль выпивши сел…       Ладони ослабли, я чуть не выронила выпечку на палас. Крупно вздрогнув, подняла изумленные глаза на собеседницу. Баба Зоя никого, никогда не посвящала в подробности давней трагедии…       — Они с друзьями отпуск его отмечали, он отпуск взял, чтобы с Настёнкой сидеть, пока я в больнице. Тут я и позвонила, чтобы срочно лекарства вез. Тогда, Лизонька, в больницах практически ничего не было… — баба Зоя спрятала лицо в кружке. — Он Настёну посадил в машину, сам сел за руль… Вот и… — Голос, и без того тихий, надломился. Отсутствующий взгляд пугал.       — Как я его ненавидела, Лиза, — мягкое «Лизонька» ушло, и официальное «Лиза» царапнуло слух, — винила его во всем, что сам ушел и Настёну забрал… Хотелось откопать его и задушить собственными руками…       «И мне, и мне хочется задушить собственными руками!»       Губы, затрясшиеся с первых неожиданных слов, выдавали меня с потрохами. Глаза наполнились соленой, тяжелой влагой, картинка поплыла. Сдержать слезы невозможно… Слова разом постаревшей и иссохшей от горя женщины отзывались во мне, вибрировали, били хлыстом по оголившимся нервам. Соседка будто услышала мои мысли…       — И боль такая была… — сквозь искаженную влагой пелену, я заметила, как ломкие пальцы с силой сжали ручку кружки, — а вина выпьешь, и вроде не так больно и дышать можно.       Подбородок затрясся, в голове моментально всплыла картинка: я, уткнувшаяся в подушку в собственной комнате, дышать тогда было действительно больно.       — Меня спасла врачиха… — сквозь вату в ушах слышала я. — Она меня так за плечи тогда встряхнула и как зашипела: «Не простишь мужа, не прекратишь пить, отправишься следом за дочерью. Только вот рада ли будет твоя девочка, увидев, что мать ее — опустившаяся алкоголичка?»       Слова соседки заставили натянуться струной, неожиданные откровения открывали какие-то шлюзы в душе, до сегодняшнего момента наглухо задраенные. Я не замечала, как соленая влага свободно стекала по щекам.       — Б-баба Зоя, — всхлипнула, уже не стесняясь.       — Ты не повторяй моих ошибок, Лизонька, опасно это, — я почувствовала, что меня ласково и осторожно погладили по голове. — Ходишь, смотришь, как замороженная. Ты прости его, Лизонька. Задышишь в полное дыхание, а не в половину, как сейчас.       «Безупречно правильная жизнь. Можно, Лиза! Просто дыши в полное дыхание!»       Через секунду я обнаружила себя ревущей в голос, уткнувшейся в колени бабушки Зои…       — Они играли на меня, на деньги… — рыдала я захлебываясь, выкрикивая, выплакивая… — Эти сволочи играли на меня, их так много было… А я одна… А он даже поцеловал за деньги… А они все были на его стороне… А мне так больно было… Ведь я ему даже не нравилась… Просто переспать и выиграть… Он, наверное, каждый раз руки мыл и зубы чистил… А они все приценивались, после него… Как он со мной… А потом они… И потом этот ролик, а я нож к горлу… Сволочь, испугался… А они все равно, за деньги… И ролик показал всем, и меня такими словами обзывали… Так больно было… И Вихрашку моего из-за этих сволочей бросила…       Теплая рука ласково перебирала мои прядки:        — Вот правильно, покричи, поплачь, а я послушаю, пожалею…       Пожалею… Вот чего мне все это время не хватало! Я сознательно, оберегая от стрессов Даню, закрыла тему Кореи, загнав все то, что случилось, глубоко внутрь себя. И оно болело, ныло, мешало жить и дышать. Как все-таки нужно, чтобы тебя просто пожалели. Просто принимая, просто позволяя плакать… Но просить жалости, понимания, принятия у людей меня не научили!       Я подняла зареванное лицо с колен соседки, но меня мягко вернули на место:        — Ты говори, Лизонька, я на тебя смотреть не буду.       Слезы, что начали было останавливаться, хлынули из глаз с новой силой:        — Я почти забыла, заставила себя забыть… А они снова… Написал на телефон мне. — Истерика, начавшись резко, так же резко прекратилась. Осипшим голосом я продолжала говорить: — А на днях мне сказали, что поеду туда в командировку. В Корею. Я так не хочу, баба Зоя! Я так боюсь!       Вот я и сказала это… Вслух сказала, для кого-то, чтобы поняли. Попросила понять… И тут же подленький страх, а вдруг не поймет, посмеется?       Ладонь легла на макушку:        — А ты не бойся, Лизонька. За правым страха нет. Вот и за тобой его нет. Ты в своем прощении сильнее их, и мальчика этого сильнее тоже, радость моя. Ты просто прости, пожалей. Не будет у него в жизни ничего настоящего, пока деньги все затмевают. Жалко же его, правда? Сам у себя ворует. — Баба Зоя осторожно усадила меня и ласково вытерла щеки от влаги сухими подушечками тонких аристократичных пальцев: — А к таким людям, как ты, Лизонька, грязь-то не липнет. Осыплется она серенькой пылью, сделать тебя грязной не сможет. А мальчик твой поигрался, да потерял тебя, вот как сам себя-то наказал… Потому и пишет.       Меня неслабо потряхивало, судорожно всхлипнув, прилепилась пересохшими губами к кружке, делая глоток.        — Он только себя способен ценить, баба Зоя. Женщины для него — предмет неодушевленный.       Тихая улыбка тронула глаза соседки:        — Так если вокруг него женщины, как ты говоришь, неодушевленные предметы, твоя-то душа живая, теплая. Вот и спохватился.       С неожиданным желанием вонзила зубы в ароматный бок выпечки. Дышалось легче и свободнее. Выплакавшись, прокричавшись, я будто скинула с себя что-то тяжелое. Меня никто не взвешивал на весах логики, не пытался высчитывать правильные и неправильные порывы и поступки. Мне просто тихо сказали о теплой живой душе и о серенькой пыли. В голову пришла очень ясная мысль: баба Зоя всегда видела меня только такой — теплой и живой девочкой, к которой никогда не могла прилипнуть грязь из дурных мыслей.       — Я вот книжку недавно прочла, так мне там строчка одна понравилась. — Приподнявшись, баба Зоя стала рыскать вслепую рукой на нижней полочке журнального столика. — Да где же она… — В жилистой руке появилась тоненькая тетрадка. — Я вот даже записала, как мне тогда докторша посоветовала. У меня тут знаешь сколько всего! Но больше всего слов, Лизонька, о прощении.       Нашарив между сидушкой и боковиной дивана очки, баба Зоя, нацепив стекляшки на нос, зашуршала тетрадными листами. Я с любопытством ждала, что же такое прочтет мне соседка из своей тетрадки.       — Вот слушай. «Не думайте о том, что ваше прощение означает для ваших противников, тех, кто обижал вас в прошлом. Наслаждайтесь тем, что прощение даёт вам. Научитесь прощать, и вам станет легче идти к своим мечтам, не обременённым багажом прошлого», Вуйчич Ник, (1) — торжественно закончила баба Зоя.       У бабы Зои не было научных званий и регалий, не было высшего образования. У моей соседки было нечто гораздо более ценное: умение сострадать, умение слушать и принимать. А еще огромное жаркое сердце, полное нерастраченной любви. Мне хотелось обнять баб Зою, расцеловать ее в обе щеки. Мое существо рвалось благодарить за подаренную возможность, за разделенные слезы и боль. Но тут же в голову полезли мысли об уместности. Строгая собранная Лиза вернулась и погрозила пальчиком маленькой заплаканной Лизе.       — Я буду думать, баб Зоя.       Поднимаясь по лестнице к своей квартире, рассеянно машинально считала ступеньки. Что-то серьезное сегодня произошло… Что-то поменялось. Что конкретно поменялось, я еще не могла сформулировать точно. Только на уровне неясных ощущений. Но с каждой ступенькой во мне росло и крепло желание «поднять голову». Перестать скулить и прятаться при каждом упоминании о Южной Корее. Пускай они скулят и прячутся, пусть вздрагивают и мучаются бессонницей после каждой смс на собственном телефоне…       Я больше не буду так жить. А если судьба заставит нас встретиться, я буду смело смотреть этим разбалованным славой подонкам в глаза. Мне стыдиться нечего! У меня живая, теплая душа! Ко мне не липнет грязь, мне так русские люди говорят. А корейцы пусть что хотят, то и думают.       В кармане мягких домашних штанов завибрировал телефон. Такого корейского номера я не знала. Хекдже я заблокировала… Ну кто бы сомневался! Ли Донхэ собственной персоной! Кто будет следующим? Шиндон? Чен? Кому они еще продадут мой номер?       «この冬、私の魂は痛い… 私はコースを失い、夜の風が私の胸に浸透します».       «Донхэ, Сеул, 20 марта 2018».       Автоматически сразу перевела японские иероглифы: «Прощай!» Я не могу поверить, что ты уходишь… Этой зимой моя душа болит».       Бесшабашная злая радость, сегодня баба Зоя, сама того не осознавая сняла с меня оковы и ограничения. Пальцы забегали по клавиатуре. Русский текст сложился моментально.       «Нечему там болеть, Дони. Пустота болеть не может».       «Зотова Лиза, Новосибирск, 20 марта 2018».