Часть 1

Мы познакомились с ним в одном приличном месте, куда я пришёл с дочерью. Хорошо, когда есть взрослая дочь. С ней можно пойти туда, где требуется быть с дамой, а собственная жена не считает мероприятие достаточно масштабным и достойным для своей сиятельной персоны. Дочь тоже нужно предупредить заранее, они же девочки, им надо собраться, накрасить глаза, причём оба, и правый, и левый, затем подумать, что надеть, а «надеть совсем нечего». Помимо этого, дочь, что вовсе не является утончённой девушкой, а скорее — один из знаков времени — гопником, может предпочесть рэперский концерт. А значит, следует забить день заранее, а то может получиться: «Ой, а мы хотели с девочками в…», — и называет место встречи — какой-нибудь андеграундный клуб. А девочки — это реальные девочки, только играющие мальчиков, причём не каких-нибудь изысканных, богемных и непонятых, а простых быдловатых гопников. Есть у них в определённом возрасте эта страсть к образам в кепках, кроссовках, с сигаретой в зубах и жестяной баночкой в руках. Ладно бы выросли, как пацаны с района — семки, «борсетки», спортивки с лампасами — так нет, хорошие семьи, приличные родители, сильная школа и интересные занятия. Моё чувство прекрасного стонет, раненое в самую сердцевину, когда я вижу их, женского полу от роду, сидящих на кортанах и курящих, отхлёбывая из яркой пёстрой баночки какое-то пойло. Даже становится неловко. И смешно, и стыдно, хотя и понятно, что это у них поза и дурачество. Забегая вперёд, скажу, к счастью, они перерастают, поиграли и будет, берутся за ум. Всё же думается, что это своего рода протест против условностей, проявление свободы и независимости, противопоставление себя инстаглянцу, от которого тошнит их, зажравшихся красотой. И ещё выход за рамки пристойного, того, что должно. Сейчас принято делить народ на поколения. Миллениалы, зумеры, бумеры и т.д. Я же безо всякой теории замечаю в сверстниках дочери это свободолюбие и смелость быть собой, не следовать толпе, но в то же время быть в курсе всего самого передового, что появляется в молодёжных субкультурах. Ещё один маячок — симпатия к ЛГБТ, феминизму и даже, мягко говоря, юзание нетрадиционной ориентации, причём это скорее дань моде, желание попробовать перчинку в красивом фантике, чем настоящая суть. Ну не верю в одновременное рождение целого поколения представителей сексменьшинства. Меньшинство, хотя и секс, но особого интереса к сексу у них вроде не наблюдается. Они горазды вести заумные разговоры о нём, подковавшись статьями и книгами психологов, но не заниматься им. Знают всё о сексе, о трансгендерности, об истории, культуре и философии ЛГБТ, о татуировках до кучи, но личная жизнь — это эротический интерес к девушкам и «Дота» с мальчиками. Но умение преображаться чисто женское. Только что было нечто в бейсболке, штанишках и футболке «оверсайз», а потом раз и лакированная инстатёлка. Но не сразу. — Пап, ты только не нервничай, я щас быстренько в душ сбегаю. — ЧТО?! Нам через десять минут нужно выезжать! — Да я быстренько, пять сек, — и на полусогнутых на цыпочках бочком в ванную. Пять секунд магическим образом растянутся в пятнадцать минут. Зная это, решаю поработать, а потом поинтересоваться: — Мы выходим? — Да, да, да, щас высушу волосы, буквально несколько секунд. Через пять минут: — А теперь мы выходим? — Но я ещё только один глаз накрасила! А где один глаз, там и второй. А где глаза, там и рот, и вся прилегающая территория. Ещё через десять минут я: — Мы выходим! — Ну что, норм? — Да, — говорю, — ты очень, всегда бы так. Если честно, мы в России настолько избалованы женской красотой, что не особо ценим и замечаем её. Она бросается в глаза, только если очень явная. Зато в поездках невзрачность женщин некоторых стран изумляет так, что начинаешь срочно вспоминать, как много ухоженных красавиц в Москве. Неспроста считается, что самые красивые — русские женщины и украинки. Красотка на красотке и красоткой погоняет. Наконец, мы едем. Говорят, бытие определяет сознание. Наоборот тоже верно. Если ты глянцевая кукла, ведёшь себя соответственно. Куда делся цинизм «мне двадцать лет, я знаю за жизнь»? Вместо этого драматическое выражение безупречно отштукатуренного лица, выпученные глаза, открытый круглый рот: — Пипяо! Где мои наушники?! Если я их забыла, мы вернёмся! Я без них не вывезу, весь салон тебе заблюю. — Поищи, — отвечаю, возвращаться не только «плохая примета», но и неразумное действо, по пробкам-то. Она открывает крохотную сумочку размером с кошелёк. Но вопреки ожиданию вынимает оттуда не только телефон, но и пачку сигарет, металлическую зажигалку (моя, отдал ей, когда завязал с курением), пластиковую зажигалку из «супермаркета у дома», псевдозиппо, подаренную ей подружайкой где-то в седьмом классе (девочки сентиментально хранят подарки друзей у сердца) и до кучи пластиковую в виде круглого печенья. — Зачем столько? — спрашиваю. - Рюкзак разгружала, — следует ответ. Ага, значит, в крохотной, но очень бездонной сумочке ещё куча барахла, оказавшегося лишним в рюкзаке. Словно в подтверждение вынимается ещё ножик со множеством мелких лезвий и штопором. Актуальненько для них. Ещё вещь на злобу дня — металлическая открывалка для бутылок. — А, вон они где мои таблетосы! — достаёт таблетницу. Для чего они, не спрашиваю, не моё, так сказать, собачье дело. Но промолчать тоже не хочу. — Ну ты старушка, уже с таблетками ходишь. — Ну так, старость не радость, сам знаешь. Это их забавное отношение к возрасту. Как-то она «порадовала» эпизодом. Рассказывала что-то. Слушать-то я умею, но когда болтают много, обычно абстрагируюсь и воспринимаю болтовню, как фоновый шум. Для таких случаев есть вопрос, который не подводит: — И что? Он спасательный и спасительный, когда ты отвлёкся и прослушал «важную часть», он создаёт впечатление, что ты внимательно следил за развитием истории и ждёшь кульминации. — Да зачем ей старый больной парень? — пояснила она в ответ на моё недоумение. Само словосочетание «старый парень» звучит, как оксюморон. Заинтересовавшись, расспросил подробнее. Оказалось, речь об одной из её подружаек, которая не хочет встречаться с симпатизирующим ей существом мужского пола и непонятного мне пока возраста. Конечно, поспешил узнать, сколько же лет старому парню. Оказалось, двадцать восемь. Спросил, почему больной. По объяснению стало понятно, что он не болен, а просто полноватый, склонный к полноте, наверно. По меркам современных юных лукистов — жирный, а значит, не следит за собой. Для мужчины непростительно. Понятие о возрасте с возрастом и меняется. Когда мне было лет девять, стал свидетелем разговора моей бабушки с сыном соседей по даче. В те времена не было принято жить обособленно за высокими заборами. Как раз поспевали груши в саду. Бабушка варила из них варенье и делилась с соседями, хотя у них тоже росли груши. Просто люди привыкли жить дружно. Этот парень зашёл за вареньем. Бабушка половником черпала сироп с красивыми дольками груш, переливала в банку и говорила с ним. Спросила, сколько ему уже лет. Он ответил, что двадцать четыре. Тогда бабушка сказала: — О, давно пора жениться. Тогда было принято рано жениться. А у меня с тех пор на годы осталось убеждение, что двадцать четыре — это очень зрелый возраст, едва ли не пожилой. Потом, когда я сам достиг этого рубежа, понял, что ничего не очень зрелый, а вполне себе молодой возраст. А теперь и вовсе, двадцатичетырёхлетние, вне зависимости от карьерных и прочих достижений, для меня, как дети. Точно, старость — не радость. Для тебя все дети, кто младше хотя бы на годик. Но это, конечно, завуалированное кокетство и невинные понты, которые можешь позволить себе, если прекрасно выглядишь, либо правда жизни, если ты старый дед ста восьми лет. — Вот они, вот они, наушнички! — искомое найдено, но судя по тому, как гремит и шуршит в сумочке, там ещё много всякой страшно нужной дряни, которую она хотела бы переложить на хранение в бардачок, но не смеет, зная моё отношение к залежам барахла. В итоге мы на месте. Те, кто не знают её, принимают, вне сомнений, за юную любовницу, потому что с иными не ходят. Но она вскоре покинула меня со словами «У-у, да тут одно старичьё!» — при том, что средний возраст этого «старичья» был около тридцати пяти лет — и бросила якорь в баре, где в компании нескольких сверстников принялась хлебать коктейли и болтать с молоденьким симпатичным барменом. Я присоединился к своим знакомым, среди которых присутствовало некое новое лицо. Нас представили друг другу. И впрочем, на этом всё могло закончиться, не окажись мы с ним похожи в своих тайных влечениях. Не знаю, существует ли мифический гей-радар, но в жизни это шестое чувство не подводило. Думаю, это просто интуиция, которой всё равно, что подсказывать. Главное, понять правильно её сигналы. Когда началась официальная часть мероприятия, произошла, можно сказать, ротация членов в нашей компании, и мы остались наедине. Моментально снюхались, но не в сексуально-эротическом смысле, а дружеском. У меня есть проверенные временем друзья и приятели, потому общаться по душам с новыми знакомыми не рвусь, как в квартал красных фонарей пьяный матрос после полугодичного плавания. Махровые интроверты, социофобы, мизантропы и прочие сомнительные по мнению большинства личности меня поймут. С ним было интересно. Открытый, весёлый и коммуникабельный, но рамки чувствует. Мы продолжили общение и нашли друг друга. У него было сумасшедшее чувство юмора. Давно я не испытывал такую свободу с человеком. Разве что с дочерью, но она во-первых, девушка, во-вторых дочь, это накладывает ограничения в общении. А тут полное взаимопонимание. Он жил на три города. Родом из Питера, головной офис в Москве, а основное производство в одном из мегаполисов урало-сибирского региона. Когда он прилетал, звонил. Если я был свободен, мы встречались и приятно проводили время, как близкие по взглядам люди. В очередной визит в Москву он рассказал, что встретил паренька одного, увлёкся им, ухаживает, а тот не спешит прыгать в постель, дескать, цену себе набивает. Ну мы посмеялись и забыли. В следующую встречу вспомнил про его паренька, спросил, как он. И вот тут стала заметна разница, стало очевидным его изменившееся отношение к этому парню. Если прежде он самодовольно посмеивался, типа куда он денется, когда разденется, посмотрим, надолго ли его хватит и тому подобное, то теперь физиономия стала серьёзной, а прошёл месяц с небольшим. — Да вот не знаю, что и думать, — ответил он, — общаться не отказывается, подарки принимает, но как только намекаю на постельку, сразу даёт задний ход. Был бы девчонкой, ещё бы понял, но парень… К чему кокетство? Ты идёшь с мужиком, а значит, готов подставить зад. Подставляй. Но он даже ширинку себе не даёт расстегнуть. — Стесняется, может? — Не знаю, чего там стесняться. Впервые у меня такое. — На это и расчёт? Распалить посильнее. — И поиметь побольше? Да кто их знает, что у них на уме. Но со мной аферы не пройдут, ручки-ножки поотрываю. При первой возможности, когда наедине, сажусь рядом, целую — даёт, тискать даёт, но ниже пояса ни-ни. — Ты заморачиваешься, а может, воспитание такое, целомудренное. — Да я замучился ломать голову, а сам он молчит. Думаю, вроде не противен ему, целуется с удовольствием. Разговариваем, светится прямо, рассказывает всё, но как только намёк на секс, сразу скукоживается. — Ты не думал, вдруг его изнасиловали, вот и внутренняя преграда сразу? — Но тогда он не подошёл бы совсем, боялся. Нет? — Ну, а вдруг он преодолевает себя, чтобы избавиться от страха? Ты для него терапия. Мы посмеялись над ролью быть терапией и стали думать, что с парнем не так. — Иногда сажусь с ним на заднее сиденье, беру водителя, но он тогда совсем как деревянный, отодвигается, стесняется при постороннем. — Вы что в машине встречаетесь? Как школьники. — А он не идёт со мной ни в квартиру, ни в номер. Что делать? В ресторан приглашаю иногда, только болтаем, а ничего больше не сделать. Вот и сидим в машине. Давно бы послал, да нравится он мне. Тут мне пришло в голову, что ни разу не поинтересовался, а сколько же лет парню. Может, он глубоко несовершеннолетний, а мой новый друг — банальный педофил? Нет, оказалось, паренёк студент, лет девятнадцати от роду. — Распалишься весь, возбудишься, а тебе не дают, — засмеялся он, — и что делать, не насиловать же. Самое странное, что ему нравится, дышит часто, раскраснеется. Правда, у нас борьба каждый раз происходит в машине. Скажи кому, не поверят. Целуемся, хочу снять с него рубашку или кофту там, он не даёт. — Может, у него на теле что-то? Витилиго, например. Люди могут стесняться этого. Да и так, что-то надумает себе человек, комплексы состряпает и всё. Никто в нём недостатков не замечает, а ему кажется, что он ущербный. — Нет, переднюю часть я видел, грудь, живот, всё чисто. Вот думаю иногда, зачем мне такой мозготрах. Парней, что ли, мало. Но получается, если у него это стратегия, то она удалась. — Ты заглотил наживку. Он задумчиво кивнул. — Он девственник? — Спрашивал. Он надулся, краснел, пыхтел, но признался, что как будто да. — Почему как будто? Ты, может, привык иметь дело со шлюшками, готовыми по требованию и без подставить зад, а он идейный. Ну или воспитание такое. Мало ли… — Не знаю, что там с идейностью, но хочу его, аж зубы сводит, — он сжал кулаки, — вот стиснул бы его, раздел полностью, когда он в моих руках, сладкий такой, мягкий, нежный, да как подумаю, что он ни с кем ещё не был, ух! Даже мысли возникали не обращать внимания на его сопротивление и взять его прямо в машине. — Удовлетворение сиюминутного желания вкуснее отсроченного удовлетворения. А потом последствия. От испачканного салона, угрызений совести и до проблем с законом. Это у тебя. А у него всё, что угодно, вплоть до суицида. — Вот это и останавливает. Эти современные неженки жизнь свою ни во что не ставят. Пойдёт что-нибудь с собой сделает. — Или с тобой. — Или со мной, — согласился он, — но это уже маловероятнее, я вырос в бандитском Петербурге. Мы помолчали. Бывают такие паузы, когда молчишь не оттого, что сказать нечего, и при этом возникает неловкость и быстрый поиск в голове новой фразы, а оттого, что предыдущая рождает воспоминания, образы, картины перед мысленным взором, и ты чувствуешь, что собеседник занят ровно тем же, и вам хорошо, вы синхронизировались где-то на нематериальном уровне, контакт замкнулся и пошла круговая реакция. — Всё-таки, он запал мне сюда, — он стукнул кулаком себе по груди, — вон в телефоне, — кивнул на лежащий на столике аппарат, — с десяток номеров. Студенты, нормальные, не эскорт, не проституты, некоторые местные. Зачем он мне, спрашивается? И так после него звоню кому-нибудь из парней, едем в гостиницу. С ним только взбудоражишься и ничего. Может, если бы он так не ломался, давно бы потерял к нему интерес. Поимел и забыл, много таких, тонких и на личико симпатичных. Потом происходили всем известные события этой весны с эпидемией. Он позвонил, сказал, что улетает в регион решать на месте проблему с кадрами, с переходом на удалёнку. Видно, хотел сообщить про парня что-то, потом передумал: — Лучше расскажу при встрече. Из разряда «Ты не поверишь!». В следующий раз мы увиделись спустя месяца полтора. Сидели у меня, потому что общественные места прикрывались по указанию мэра. Он сам завёл речь о своей зазнобе. Кстати, это слово всегда звучало для меня, как «заноза». Но ведь так и есть — «заноза в сердце». — «Наташа, ты не поверишь», так вроде? Я тоже не помнил точно: — «Аня, ты не поверишь»? — и тут возникло в мыслях лицо красивой в молодости Наталии Кустинской, — Галка, ты щас умрёшь! — Так вот, ты не поверишь. Пытал я его, пытал и выпытал. Вот, — он взял телефон, порылся в «Evernote», открыл заметку, подписанную одной заглавной буквой с точкой — именем этого парня, и протянул мне, — последняя строчка. Ниже личных сведений было набрано «ВПС ОАП». — Порок сердца, — пояснил он, — оперированный. Врождённый порок сердца, открытый артериальный проток. Я очень далёк от кардиологии и про сердце помню, что оно четырёхкамерное и иллюстрацию в медицинской энциклопедии. Правда, сейчас мне это ничем не помогло в понимании мотивов парня. — Оперированный, значит, угрозы нет? При чём здесь отказ от секса с тобой? — Вот здесь и начинается театр абсурда. — Только не говори, что он боится умереть от сердечного приступа. Он скроил физиономию из категории «Что я говорил!»: — Что и требовалось доказать, товарищ Ватсон. Он боится, что у него случится инфаркт во время оргазма или как-то сердце откажет. — Ну престарелые папы Римские умирали с любовницами в постели. Но никогда не слышал о таких случаях среди молодых. Ему врачи запретили заниматься сексом или он сам себе запретил? — Да всё с ним нормально! Я же проконсультировался с кардиологом, вот, сейчас найду, если не удалил, — он порылся в папках, — скрин был, я его попросил скинуть с медицинской выписки. Удалил, значит. Показал доктору, он сказал, что порок был незначительным, операция проведена и ему ничего не грозит, всё в порядке с сердцем. Но если он боится, то пусть приедет на обследование, сделают МРТ, ещё что-то и точно скажут. Так ведь он не соглашается, даже на приём к этому доктору отказался идти. Упрямый такой. — Значит, не хочет, чтобы его переубедили. Может, причина в другом, а этот страх типа отговорки. Ну знаешь, как бывает, отговорка для себя. Тебе девятнадцать, у тебя нет никакой личной жизни. Почему? А мне нельзя, я могу умереть от оргазма. — Не знаю. Но мозг это выносит. Хочешь человека. Он вроде тоже. Но даже потрогать толком не даёт. Хорошо, хоть от минета не отказывается. — А, значит, не такой уж и девственник? Рот распечатанный, простите за грубость. Мы посмеялись на тему, что важнее, рот или зад. Потом он задумался и ответил: — Нет, не думаю, что он до меня кому-то сосал. Слишком грузится из-за всякой ерунды. Ты прав про воспитание. — Из-за этого порока сердца и носились, видимо, с ним дома. — Да, скорее всего, — он задумался, нахмурившись, — Не будем о нём, надоело уже голову ломать. Бином Ньютона нашёлся. После этой встречи мы только изредка созванивались, дел навалилось, приближалось лето, привычный график был нарушен событиями в стране и мире. Однажды во время очередного телефонного разговора он внезапно сказал с каким-то отчаянием: — А я всё-таки послал его. Я молчал, чувствовалось, что это не стало лёгким решением для него, и когда бы это ни произошло, ему больно. — Он звонил. Я скинул, удалил контакт. Боялся, что услышу его голос и опять по новой, как школьник, буду бегать за ним, — он засмеялся, — Видишь, как бывает. Когда бегал, не особо был нужен, а как послал, начались звонки. Даже добавил в чёрный список. — «Чем меньше женщину мы любим…». — Да, похоже на то. Ничего, переживу, и не такое переживали. Студентов много, они сейчас как раз бездельничают по домам. А попки у всех одинаковые. Ничего, всё нормально будет. Не бойся, вешаться не буду. Много позднее, при последующих встречах он больше не упоминал этого парня. А лезть в чужую личную жизнь некомильфо. Его история заставила много размышлять от «что есть любовь?» и до «я тоже никому не даю второго шанса». Более всего ценю в людях преданность и предательства не прощаю, из-за чего эта история и нашла отклик в душе. Чем были его чувства к этому студенту? Эгоизмом ли? А со стороны парня? Но со своей колокольни судить легко. Одно я понял точно. Этот девятнадцатилетний паренёк крепко запал ему в сердце. Только я не знал, почему это произошло. Потому ли, что он сразу не отдался, как делают практически все юноши, вставшие на сомнительный путь однополой любви, или есть что-то неуловимое, то, что не зависит ни каких внешних факторов и условий? То, что называют любовью. Что касается самого героя, то он в очередной раз доказал справедливость наблюдения, что гордость или, вернее, гордыня для многих превыше всего. Этот случай я не мог оставить без внимания и спросил у родственника-доктора, можно ли после такого диагноза получить сердечный приступ во время секса молодому парню. Родственник привык иметь дело с теми, кто не знает, что такое болезни и сердечные в частности, потому он, подумав, ответил, что это сомнительный вариант, скорее всего нет, если человек прооперирован. Для чистоты результата я при случае поинтересовался у другого специалиста, как раз кардиолога. Как и следовало ожидать, он сделал аккуратный вывод, что если парень здоров, не имеет сопутствующих заболеваний с сердечно-сосудистой системой, и операция была проведена успешно, то риск минимальный. Чужая душа — потёмки. Что происходит в голове другого человека понять сложно. Так и у этого студента, вероятно, есть цепь логических размышлений, оправдывающих его страх перед оргазмом и приведших к отказу от естественных радостей жизни. Да и самовнушение — сильная вещь. Может статься, что даже десять академиков не переубедят его. Хочется, чтобы на этом их история не закончилась. Шансы на встречу, случайную или намеренную по инициативе парня, есть. Будь их краткие отношения сюжетом фикбучного ориджа, они бы непременно встретились: «Синие глаза уставились в голубые. «В (зобу) груди дыханье спёрло». Стало больно. Сейчас задохнусь, — подумал Славик. Они молчали и смотрели друг на друга. Потом мчались по ночному Питеру, игнорируя полицейскую сирену. За ними погоня. Завтра, штрафы, разборки, всё завтра, а сейчас пусть весь мир идёт к чёрту. Едва закрыв ногой дверь, они упали в постель. Джинсы улетели в одну сторону, трусы в другую. А потом Славик успел подумать, — Теперь и умереть можно. И умер. А потом очнулся. Значит, я зря боялся, — улыбнулся он. Синие глаза смотрели на него со всепоглощающей любовью». Но в жизни люди не всегда поступают так, как фикбучные персы. И хэппи-энд нечаст. И жизнь заканчивается смертью. Нет, пожалуй, продолжения у них не будет. Мы же люди, со всеми недостатками, в том числе и непомерной гордыней, которая заставляет нас терять любимых и друзей и лелеять своё пышное откормленное эго. И всё-таки какая пикантная причина! Это вам не «голова болит» и ПМС.