Часть 1

***       Где-то там, наверху, где когда-то кружили чайки, чьи перья обдувал морской ветер; откуда доносился гомон другой жизни, жизни тех, кто умеет летать, теперь взмывали устрашающие, пышущие дымом машины, вынужденные заменить исчезнувших из-за внезапно нависшей над всем миром угрозы морских птиц. Устремлены они к вершителю геноцида, к настоящему убийце всего человечества, чтобы остановить увеличивающиеся в геометрической прогрессии людские потери. Но не слишком ли это самонадеянно? Порой чрезмерная уверенность лишь выставляет смельчака посмешищем, дураком, до конца не осознающим очевидных вещей, например того, что конец не имеет продолжения.       Под чутким взором пилотов красная масса, стремительно уничтожающая источник ненависти, исполняет первый и последний марш, который обязательно достигнет свою цель и получит аплодисменты от своего заказчика и одновременно дирижера. Стоны ежесекундно разрушающейся действительности плавно соприкасаются с молениями проживающих свои последние часы жизни марлийцев. Эрен обязан причинить боль, выдавить слезы из глаз и кровь из тел ненавидящих и стереть их континент к чертовой матери. Он изменит историю, вытащит из голов и мыслей, снимет с прожженного языка ненавистное «демоны с острова».       Перед обществом же, что подлежит болезненному исчезновению, встал тяжелый выбор. Что для них легче: сдаться или продолжить бороться? Последствием принятого в попыхах решения стали громкие речи о совершенных ошибках, не затихающие и на час, и невыносимый смрад, указывающий на начало разразившейся войны, от которой совершенно некуда бежать. В воздухе уже давно тягостно обитает запах топлива, использующегося в огромных количествах для снабжения дающих хоть какие-то надежды дирижаблей, и размазанных человеческих останков, оплакивать которые нет лишней минуты. Этот аромат борьбы человечества со всемирно известной угрозой, идеально дополняющий нечеловеческие крики, стал чем-то вроде символа конца всего и бессмысленных попыток его предотвращения. ***       В раскаленных лучах неспешно плывущего по небосводу солнца, слишком часто скрываемого воздушными судами, меж многочисленных, острых как лезвие песчинок текли в неизвестность струйки крови, ранее бегущей по венам товарищей. Смерть переусердствовала в завершающем аккорде их жизни с алым цветом, залила кровью струны их молодых душ, однако исправить картину уже не получится, да и не хочется – уж слишком сильно она понравилась художнице.       Пустые взгляды, намертво прилипшие к песку тела придавали портретам небывалую реалистичность, именно в эти секунды отражающуюся в серых радужках, на время застывших в трудно контролируемом ужасе. Внутри все горело, обжигая пальцы; ускорялось кровообращение, в учащенном ритме колотилось сердце. Хотелось жадно глотать пересохшим ртом раздающиеся в голове бодрые голоса приятелей, навсегда запечатлеть их в своей памяти именно живыми и радостными, шепчущими глупые шутки. То ли в гневе, то ли в растерянности глаза бегали от одного родного тела до другого, руки зарывались в жгучие, облитые идеального бордового цвета вином золотистые крупинки, до боли перебирая и сжимая их крепче бесчисленное количество раз, и снова касались разгоряченной кожи лица, дабы вытереть льющиеся вне очереди слезы.       Близ крепости Сальта, около часа назад выступающей центральной фигурой наскоро составленного Армином плана, все застлано пеленой дыма и запахом гари. Величественная крепость, когда-то по-настоящему внушающая последнюю надежду, превратилась в тлеющие развалины, в последнее, что пронеслось перед полными живых эмоций лицами товарищей. Лишь посвистывающий ветер разрушает гнетущее молчание и трепетно сдувает пылинки с одиноких кирпичей, прежде слышавших тысячи прощаний с жизнью под грохот новейшей военной техники, раскрывающей все свои карты на поле боя.       И снова воспоминания. План составлен. Позиции заняты. Крепость виднеется все четче. Еще немного, и первый его пункт будет выполнен. Однако самолет невольно меняет траекторию полета, в одну секунду прорываясь через свежие потоки ветра, в следующую – гадко притягиваясь к суше в ожидании неизбежного крушения. Теперь, одиноко пылая и крепко вжимаясь в высушенную землю, летальный аппарат едва напоминал груду бесполезной нержавеющей стали, к чему Эрен Йегер не мог не приложить свою костлявую, нечеловечески длинную руку. Неужели он все-таки увидел в друзьях детства угрозу?       Думал ли он, что его план все еще подвержен опасности внесения исправления, именуемого провалом?       Или беспощадный Эрен даже не стал дожидаться разведотряд и решил «облегчить» их страдания, оборвав на кону любые попытки изменить или, быть может, оттянуть время наступления конца?       В нескольких метрах от разбившейся из-за собственного бессилия стальной птицы, оказавшейся неспособной пробить твердую стену предстоящей задачи, ощущалось присутствие лишь одной живой души, и все-таки постепенно гаснущей.       Микаса боязно отодвигается от искалеченных тел, не желает запоминать эти обезображенные лица. Однако образы друзей невольно находят свое место в памяти девушки в виде черных, бездушных пятен, через время превращающихся в красную язву, теперь занимающую особенное место в тени длинных коридоров души. Она не доверяет собственным глазам и ощущениям – это не могут быть ее товарищи, этого не могло произойти, ведь им оставалось совсем немного. Они были так близки к Эрену. Так близки. Однако реальность с каждой секундой лишь безобразнее улыбается, радуясь мгновенно сменяющимся эмоциям страдалицы.       Она пытается встать, опираясь на горячую землю, хранящую в сантиметровых трещинах колючий песок, и сопротивляясь солнечным бликам, изящно играющим в ее широко распахнутых глазах, но чувствует едва заметный металлический холод и острую, поступающую волнами резь под ребром, на несколько минут парализующую тело.       В объятиях нарастающей паники она тянет дрожащую руку ко рту, надеясь не завыть от боли, однако ощущает теплую жидкость, заботливо окутывающую тонкие пальцы, – кровь. Сердцебиение учащается. Кровотечение сообщает о назначенном времени прощания Микасы с жестоким миром, подверженном не менее жестокой участи. К вискам прилегает кровь, превращаясь в опасную смесь вместе с нарастающим от любых мыслей шумом, к телу неприятно липнет порванная, давно не белоснежная рубашка и от высокой температуры, размывающей все, что могла видеть едва пережившая крушение девушка, и от стремительно сокращающего несчастные минуты жизни ранения, сковывающего любые телодвижения.       Как же она теперь ненавидит этот желтый, смешавшийся с кровью близких людей пейзаж. Как же ей осточертела и опротивела висящая на волоске действительность в погоне за тем, кто подарил жизнь и семью, не забыв защелкнуть с громким бряцанием наручники на запястьях подруги и забрать от них ключ, а затем молча, ничего не объяснив, уйти. Подарил ли ей Йегер свободу, если та вынуждена идти за ним в полную неизвестность, прячущую в своем мраке летальный исход?       – Эрен... – охрипшим голосом выдавила Микаса из себя утопающее в людской крови имя. – Как ты мог... – тихо взвыла она, посмотрев в расплывшуюся от влаги на глазах высь. От каждого вдоха, от каждого слова ее телом овладевала боль. Она понимает, что борьба подошла к концу. Попытки и время закончились, просочились сквозь крепко сжатые пальцы быстрее, чем ослепляет солнце в зените. Нет и шанса. – Ты… ты бы никогда, – ее голос дрожал, – Не посмел это сделать, но почему же здесь, у крепости лежат мертвые, близкие люди не только для меня, но и… для тебя? Разве не ты хотел для нас лучшей жизни…       Воспоминания цепко сжали сознание девушки, окрасили его в иные цвета, придали ранее невиданную страшную форму, явили очертания других слов, чувств, желаний, расщепили его на жалкие точки, что никто не в силах рассмотреть, кроме самого обладателя. Для нее более не существует Эрена. Он будто продал свою душу дьяволу, беспрепятственно предоставив свое тело, и позволил сжечь в себе все человеческое, развеяв пепел по ветру, что нес весть о кончине марлийского континента.       Глупые надежды. Слепое следование. Ошибочные выводы. Защита опаснейшего человека.       Самолично истязаемая Микаса резко тянет руки к голове, небрежно зарывается в черные пыльные пряди, осознавая, что ее путь сюда проложен сплошными просчетами, что осели на каждом миллиметре разума, выдавая себя за управляющую ей верность. И вдруг она замирает, прекращает какое-либо движение. Только смотрит вперед, не моргая. Сверкающее яростью сожаление берет полный контроль над чувствами. Память явно желает заставить бедную девушку ненавидеть себя еще сильнее: «Микаса… Послушай, меня не волнует то, что сделает с нами Йегер. Он уже занял свою нишу в аду. Меня больше ничего не волнует. Однако… знай, что не он один по-особенному заботился о тебе. Мне жаль, что я не осмелился сделать большее, чем просто быть рядом с тобой в нужный момент. Прости…»       Она снова слышит каждое слово капитана Леви, руками снова овладевает дрожь, снова и снова ноет под грудью сердце.       Тот разговор состоялся на загнутом наконечнике стрелы, впредь не указывающей путь к мирной жизни. Уже тогда все шло к черту. Управление самолетом потеряно. Едкий дым проникает в кабину, планируя в ближайшем времени занять и человеческие легкие. Отчаяние ни одного товарища не обходит стороной. Чтобы попрощаться, остается совсем мало времени. Именно поэтому необыкновенной теплоты слова настигли своего адресата.       Проклятая фраза, сопровождаемая встревоженным взглядом, сжимающими сиденье пальцами и тяжелым кашлем, сделала Микасе только хуже. Только больнее. Ведь свои последние слова, последнее наполнение легких воздухом капитан потратил на то, чтобы высвободить малую часть своих чувств и болезненных сожалений, касающихся именно ее, именно Микасы. Эти слова нещадно режут сознание, и она едва знает, почему. Слишком много тайн, а, может, и очевидных вещей набросилось на конец, как оказалось, сплошь запутанной жизни. Поздно раскладывать случившееся по полкам. Однако та не может не начать безжалостно переосмысливать каждый вдох своего существования, каждый из сотен промахов. Она безрассудно следовала не за тем человеком, отдавала все свои силы, а в какой-то момент и жизнь тоже ради не того человека. Почва для жизни оказалась насквозь ядовитой.       Она не простит себе эти ошибки. Она готова принять справедливую участь.       Без колебаний Микаса позволила металлическому осколку продолжить начатое, выкачивая остатки горького, с привкусом золотистого песка сока настоящего, что с каждым движением стрелки на часах неизбежно обличается в прошлое.       В груди почти ничего не слышно. Она поднимается и опускается все реже. Жизнь напоминает о себе лишь раз в минуту, потом раз в две, в три. Издалека доносится шум разбивающихся волн, переливающихся разноцветной пеной под солнцем, которое светит и будет светить несмотря на происходящее под собой. Она слышит, как временно поступающая вода забирает в свою глубину десятки маленьких камней, намертво, под собственную толщу зарывает их в вечно мокрый песок.       Микаса чувствует, как и ее что-то забирает в неизвестность.