Два Ремуса и маленькая девочка

13 июля 1988 — Ремус, ты уверен в этом? — Дамблдор аккуратно приспустил свои очки-половинки на нос и внимательно посмотрел на Ремуса. — Абсолютно, Альбус, — слегка нервно кивнул Люпин.       Он еще не был уверен в правильности своего решения, но знал, что если сомнения возникают, значит, поступок стоит того.       Ремус слегка улыбнулся, вспомнив, сколько раз на этом самом месте он покрывал Джеймса и Сириуса, когда те влипали в обычные для них неприятности.       Он стоял в директорском кабинете и пытался до конца осознать, на какой риск подбивает самого Дамблдора. Но разве директор Хогвартса не был известен тем, что периодически поощрял самые безумные шутки и непродуманные идеи?  — Представьте, что будет, когда ей исполнится одиннадцать, и она попадет в Хогвартс. Девочка начнет задавать вопросы и, я уверен, очень скоро найдет на них ответы. А уж когда она заметит свое сходство с самым опасным преступником Азкабана, правду скрывать уже будет невозможно, и нам придется рассказать ей, кто она.  — Я не намерен рассказывать ей о том, кто она, пока не буду уверен, что она нашла свое место в жизни, — спокойно возразил Дамблдор. — Но, Альбус, разве это справедливо по отношению к девочке? Она заслуживает того, чтобы знать, кто ее семья. И чем раньше мы ей расскажем, тем быстрее она свыкнется с этой мыслью. Тем более, если мы сможем повлиять на нее, когда ей восемь, то шансы, что она не вырастет похожей на своих родственников, возрастут.  — Сколько раз за всю свою жизнь Вы смогли повлиять на Сириуса, Ремус? — мягко спросил директор, сцепив руки перед собой в замок. Ремус слегка стушевался, и бывший запал угас.  — Но Сириусу и было не восемь, — улыбнувшись, нашелся Ремус. — И на Сириуса в принципе было сложно повлиять, учитывая его мать.  — Вальбурга и ее мать, если ты не забыл, Ремус, — все с тем же спокойствием напомнил Дамблдор.  — Но Яннифер с ней не росла, а, значит, ее психика не настолько травмирована этой старой… — раздраженно начал Ремус, но Дамблдор перебил его.  — Не надо, Ремус. Оскорбление умерших не делает чести живущим, даже если умершие этих оскорблений вполне заслуживают.       Ремус закрыл глаза и глубоко вдохнул. А на что он надеялся, когда пришел к Дамблдору с просьбой забрать малолетнюю сестру Сириуса из дома маглов? Что директор запрыгает от радости и тут же наколдует Ремусу портал прямо к порогу ее дома?  — Я помню ваши слова, Альбус, когда вы забирали ее из дома Блэков. Вы сказали, что не переживете еще одного потомственного Блэка, воспитанного Вальбургой, и что это – крайняя мера, на которую вы идете, чтобы обезопасить девочку. Когда Сириус предложил Вам выкрасть младенца, свою собственную сестру, Вы согласились. Вы подкупили врача, чтобы тот сказал миссис Блэк, что ее ребенок родился мертвым, в строжайшей тайне доставили девочку в Хогвартс, откуда ее забрал Сириус и скрылся с ней в доме, о котором знали лишь Вы и он, а когда он попал в Азкабан, Вы отправили ее к маглам, чтобы та росла вдали от своей безумной матери и волшебного мира. Вы пошли на огромный риск, похищая ребенка, чтобы та не стала копией братьев или, не дай бог, матери, — Ремус остановился, чтобы перевести дыхание посоле монолога. — Но Вальбурга умерла три года назад, а девочка так и живет с маглами. Нет больше Блэка, под чье влияние она может попасть. Вся ее семья мертва, а единственный оставшийся в живых брат пробудет в тюрьме до конца своих дней. Я могу дать девочке то, что она заслуживает – семью.  — Почему ты так уверен, что эти маглы не стали для нее семьей? — прищурился Дамблдор. «Не к добру», — проскочило в голове у Ремуса, но он продолжал стоять на своем.  — Разве маглы – подходящая семья для чистокровной волшебницы?  — Я уверен, что да, Ремус. Это научит девочку уважению и любви к маглорожденным, а, значит, поможет избежать тех проблем, с которыми мы сталкиваемся из года в год, собирая под одной крышей чистокровных волшебников и тех, чьи родители – маглы.  — Представьте, что случится, когда она приедет в Хогвартс и, спустя время, узнает, что она не маглорожденная, как думала всю жизнь, а чистокровная? Не взыграет ли в ней честолюбие? Неужели вы исключаете возможность того, что она уподобится Малфоям и Мальсиберам, решив, что Вы обманом заставили ее жить с маглами? — Ремус швырнул директору свой последний козырь и теперь стоял натянутый, как струна, ожидая того, какое впечатление произведут его слова. Дамблдор улыбнулся ему одними усами.  — Я знал, что ты скажешь это, и ждал этого. Но у меня остался один вопрос, Ремус. Почему ты хочешь забрать и воспитать сестру Сириуса, но ни слова не сказал про сына Джеймса, хотя тот тоже растет в магловской семье? «Вот старый черт.»       Это было как удар под дых. Ремус боялся, что Дамблдор задаст этот вопрос, потому что сам не знал на него ответа. Точнее, знал, но не мог себе в этом признаться.  — Уж не в том ли причина, что ты надеешься, что она будет похожа на него? Не хочешь ли ты в Яннифер обрести старого друга? — только что на козырь Ремуса бросили джокера, и все то, к чему вел Люпин весь диалог, накрылось медным тазом.  — Я считаю, что Гарри должен как можно дольше находиться вдали от волшебного мира, — нервно сказал Люпин. — Он должен как можно дольше оставаться ребенком, который не знает о том, что ему пришлось пережить еще во младенчестве.       Дамблдор встал и обошел стол, подойдя к нашесту с сидящим на нем Фоуксом. Директор коснулся шеи птицы полусогнутым указательным пальцем и провел по ней. Фоукс встрепенулся и поднял голову. Директор молчал долго, даже слишком, и Ремус почувствовал, как у него по спине стекает капелька пота.  — Мне не нравится твоя затея, Ремус, — наконец сказал он. — Но также я уверен, что откажи я тебе, и ты выкрадешь девочку.  — Вы плохого обо мне мнения, Альбус, — настороженно откликнулся Ремус.  — Не вы ли вместе с Джеймсом, Сириусом и Питером ответственны за седые волосы на голове профессора Макгонагалл? — чуть повернул голову к Ремусу Дамблдор.       Внезапно Ремус ощутил себя семнадцатилетним мальчишкой, который спасает провинившихся друзей от наказания, а потому решился на дерзость.  — Я думаю, мы были повинны в этом десять лет назад, сейчас же сказывается лишь Время, — чуть ли не себе под нос пробубнил Ремус.  — Я слышу в тебе Джеймса, каким он был на седьмом курсе, — Дамблдор наконец отвлекся от Фоукса и всем корпусом повернулся к Ремусу. — Взбалмошным, безрассудным и безответственным, а потому спрашиваю тебя еще раз, Ремус. Ты готов взять на себя воспитание сестры Сириуса? Считаешь ли ты, что справишься?       Ремус не верил своим ушам. Неужели Дамблдор согласен? Неужели он правда отдаст последнюю из свободных и живых Блэков оборотню, пусть даже и весьма воспитанному и приличному?  — Да, Альбус, я уверен, — как можно спокойнее слукавил он.       Дамблдор едва заметно кивнул и взмахнул палочкой. На куске пергамента, лежащем перед ним, расплылись ровные строчки чернил. Еще один взмах – и записка подлетела к Ремусу.  — Здесь вся информация, которая нужна тебе, чтобы забрать девочку, — Дамблдор сел обратно в свое кресло и внимательно посмотрел на Ремуса. — Не ошибись, Ремус, прошу тебя. Эта ошибка нам слишком дорого обойдется.       Ремусу резко захотелось подпрыгнуть и ударить каблуком о каблук, как это нередко делал Сириус в школьные годы, когда шалость удавалась, но сдержался и лишь коротко улыбнулся директору.  — Я понимаю, Альбус.       На самом выходе из кабинета Ремус обернулся и посмотрел на Дамблдора. Тот не сводил с него глаз.  — Спасибо Вам, директор… — он слегка замешкался, но все же продолжил. — За возможность.       А после нырнул в дверной проем, исчезая в нем стуком поношенных туфлей по ступенькам. Дамблдор устало прикрыл глаза.  — Да, Фоукс, я знал, что так будет. Он бы просто не позволил мне оставить девочку у маглов. После всего, что Сириус для него сделал. И, знаешь, я ни капли не сомневался, что он выберет ее, а не мальчика. Ни капли не сомневался…

***

      Яна сидела за обеденным столом в гостиной и старательно выводила кривые линии на листке, высунув от усердия язык. Она провела в такой позе не меньше получаса, но почему-то яркие образы из головы никак не хотели переходить на бумагу, оставаясь неуверенно нарисованными каракулями разных цветов.  — Это будет нога… — и она рисовала длинную загогулину. — А это рука… — рядом появилась загогулина покороче. В комнату вошла миссис Элкинс – молодая женщина тридцати лет с копной каштановых волос, сейчас стянутых в аккуратный пучок, в разношенной старой футболке и домашних штанах. Она была стройной и красивой, от нее всегда вкусно пахло домашним пирогом с абрикосами, а мягкие губы, целующие Яну перед сном, улыбались тепло и влюбленно – в жизнь, в мужа, в маленькую дочку, в дом, который Джейн так тщательно обустраивала.       Яна бросила испуганный взгляд на нее – нельзя, чтобы она увидела рисунок раньше времени!  — Привет, солнце, — Джейн направилась в сторону стола, намереваясь потрепать Яну по волосам. — Чем занима… — Мамочка, стой! — выкрикнула Яна. — Это сюрприз!       Она была на грани истерики: так тщательно спланированный план подготовки к годовщине свадьбы родителей мог сорваться такой нелепой случайностью, как приход мамы домой на час раньше! «Она же должна быть еще на работе!» — в панике пронеслось у Яны в голове. — «Как же так получилось?»       И тут шальная мысль накрыла Яну с головой. «Сегодня же пятница! Она возвращается на час раньше! Как я могла про это забыть!»       Миссис Элкинс остановилась в недоумении.  — Сюрприз? — переспросила она, но лукавые чертики в глазах дали понять, что замысел Яны она разгадала, хоть та этого и не заметила, слишком волнуясь, чтобы мама не подошла ближе и не увидела, чем она занимается.  — Да, сюрприз, — солидно кивнула головой Яна, а потом резкими быстрыми движениями начала сгребать все со стола так, что карандаши посыпались на пол, а уголок рисунка загнулся. — Я тебе потом покажу!  — Потом покажешь? — продолжала показательно недоумевать Джейн.  — Честно-честно, мам, потом, — на бегу бросила Яна, как можно быстрее стараясь покинуть гостиную. «И почему я не догадалась рисовать в своей комнате?», — продолжала ругать себя Яна, с грохотом перепрыгивая через ступеньку.       Захлопнув за собой дверь («Яна, не хлопай, пожалуйста, дверями!»), Яна свалила кучей карандаши на стол и села на кровать. «Потому что у меня очень неудобный стол, я постоянно бьюсь коленями об столешницу, а новый купят только в августе», — машинально ответила она на свой вопрос.       Так как времени до прихода отца оставалось совсем мало, Яна села на стоящий около неудобного стола стул, подложила под себя одну ногу, больно проехавшись коленкой по столешнице, и сдвинула в сторону с рисунка карандаши.       Уголок листка был помят, а сверху справа виднелась дырка от грифеля, которую Яна, вероятно, сделала, когда бежала по лестнице.       Детское личико исказилось неподдельной гримасой ужаса. Как же так, подарок родителям должен быть идеальным!       Но долго ужасаться времени не было, и Яна провела пальчиком по смявшемуся уголку, приговаривая себе под нос:  — Ничего, сейчас исправлю…       И, о чудо, уголок как по волшебству разгладился, снова становясь острым и прямым, как в самом начале, когда Яна только взяла лист.  — Так, теперь волосы… — сосредоточенно пробубнила она, ища коричневый карандаш.       Но его нигде не было, будто Домовой украл!  — Ничего страшного, — приободрила себя Яна, — Заменим на синий… Вечером в комнате будет темно, а у нас очень тусклый свет, мама и не заметит разницы!       И Яна уверенно взяла синий карандаш.

***

 — Где моя маленькая зверушка? — басом прогремел отец, едва распахнув входную дверь.       Яна бегом скатилась по лестнице, запрыгнув отцу на руки.  — Папа!.. — счастливо выдохнула она ему в шею, зарываясь лицом в его запах: пахло краской – отец работал в типографии, почему-то специями и – совсем чуть-чуть – одеколоном.  — Как прошел твой день, лисичка? — Оливер подкинул дочку в воздух, совсем невысоко, но Яна восторженно завизжала и забултыхала в воздухе ногами.  — Я была дома у Кайли, мы с ней ловили бабочек в саду! Я поймала одну ярко-желтую, мама Кайли сказала, что она называется лимонница, а Кайли поймала другую, совсем маленькую и серую, с точечками на крылышках, — восторженно затараторила Яна, едва отец опустил ее на пол. — Потом мама Кайли накормила нас луковым супом и дала по большой шоколадке, но я сделала вид, что рада, а потом отдала шоколадку Кайли, потому что она любит сладкое, а я…  — Терпеть не можешь, — смеясь закончил за Яну отец, снова подхватывая ее на руки.       Яна надулась, потому что отец ее перебил, но стоило тому достать из кармана блестящий браслетик с крохотной лисичкой с глазами-бусинками, как Яна и думать забыла про свою обиду и, восторженно разглядывая побрякушку, посмотрела на отца огромными серыми глазами, которые от удивления и вовсе стали немыслимых размеров.  — Это, что, мне? — пораженно выдохнула она.  — Конечно, — улыбнулся Оливер, и из-под усов блеснули крепкие белые зубы. — Лисичка для лисички.       Яна только хотела расцеловать отца в обе щеки за столь чудесный подарок, как из кухни высунулась мама и, наигранно грозя им обоим кухонным полотенцем, строго сказала идти мыть руки и за стол.       Ну, и ладно. В другой раз расцелует.       Яна сидела за столом ровно, а вилку держала в левой руке. Не потому, что того требует этикет, а потому, что она была законченной левшой. Отец смеялся и говорил, что у них с Джейн получился зеркальный ребенок, а Яна страшно обижалась, потому что не знала, что значит «зеркальный», но явно что-то нехорошее.  — Джейн, а у меня ведь и для тебя есть подарок, — лукаво прищурился отец, когда мама уже раскладывала по тарелкам куски столь ненавистного Яне торта, и, как самый настоящий фокусник, выудил из-под стола огромный букет пионов и запечатанный ярко-красный конверт.       Яна даже рот открыла от удивления. Она же точно помнила, как отец шел к столу, и в руках у него ничего не было, да и под столом было пусто. Куда он прятал такой огромный букет? Наверное, он все-таки волшебник и умеет делать вещи невидимыми. А еще Яна никогда бы никому ничего не подарила в ярко-красном конверте, это выглядит так, будто у дарящего совсем нет вкуса. Яна бы предпочла черный конверт, ну, или темно-синий. Но Оливер Элкинс никогда не отличался хорошим вкусом, поэтому одежду ему покупала жена, а Яна усердно ей помогала, составляя просто немыслимые комплекты из темно-зеленой футболки с прекраснейшим крокодильчиком и шорт гавайской расцветки, а Джейн смеялась и говорила, что это будет любимой одеждой отца.  — Это билеты на плей-офф? — восторженно выдохнула Джейн, которая уже успела распечатать конверт. — Ты шутишь?       Мистер Элкинс отсалютовал ей бокалом с шампанским.       Мама была ярой болельщицей «Ливерпуля», поэтому на рисунке Яна дорисовала ей длинный красный шарф, обвязанный вокруг шеи, точь-в-точь как тот, что носила Джейн зимой. Рисунок!..       Яна ойкнула и, соскочив со стула, унеслась в свою комнату, где на столе лежал такой чудесный и собственноручно сделанный подарок родителям.  — Куда это она? — спросила Джейн, проводив убегающую дочь взглядом.  — Монстра под кроватью покормить забыла, — обыденно хмыкнул в ответ отец. — А, ты же знаешь, монстры – они такие, привередливые…       В этот момент Яна вбежала обратно в столовую, держа в руках листок, который миссис Элкинс уже видела днем. Яна запрыгнула отцу на колени.  — Вот, папочка, смотри! Это – мой подарок! — с гордостью выдала она. — Это вся наша семья!       Джейн встала со стула и подошла к Оливеру. Он держал в руках помятый и в одном месте продырявленный листок, на котором были довольно уродливо были изображены три человека, в которых невозможно было бы угадать кого-либо, если бы не подписи сверху, выведенные крупным детским почерком: «Мама», «Папа» и «Яна». Оливеру Яна нарисовала кудрявые рыжие волосы, хотя муж был лысеющим блондином, очень длинный нос, совсем как у Пиноккио, и моржовьи усы, больше смахивающие на старую швабру, у самой Джейн волосы были чудесного цвета ночного неба, на шее висела тонкая длинная красная удавка, а на ногах были нежно-салатовые туфли на ужасающе высоком каблуке, таком, что миссис Элкинс даже задумалась, не ходули ли это. Яна была очень высокой, по сравнению с реальной дочкой, на рисунке она доставала отцу до плеча, хотя в жизни пешком ходила под стол – она была чересчур низкой для своих восьми лет. Черные джинсы, черная футболка и черные волосы – устрашающий комплект, а в купе с белой кожей, которую Яна себе почему-то не раскрасила, девочка на рисунке и вовсе походила на довольного пингвина. Под ногами у гигантской девочки-птицы росли белые цветы, больше ни у кого из нарисованных людей такого не было.  — Да уж… — выдохнул Оливер, разглядывая рисунок.       Джейн незаметно ткнула его в ребра, отчего муж громко охнул.  — Тебе не нравится рисунок, папочка? — расстроенно протянула Яна.       Не знай Джейн, что дочь никогда не плачет, она бы решила, что сейчас Яна устроит истерику, с соплями, слезами, как любят это делать восьмилетние девочки. Но Яна только смотрела на отца огромными коровьими глазами и крепко сжимала кулачки.       С того самого момента, как старый бородатый мужчина, назвавшийся Альбусом Дамблдором, принес им годовалую девочку, а Джейн и Оливер, с удивлением для самих себя, безропотно согласились стать ее приемными родителями, Яна, как назвал ее старик, ни разу не заплакала. Ни когда соседский мальчик Джо сломал ее любимую куклу, ни когда она пребольно упала с велосипеда, ни когда миссис Элкинс, мать Оливера, назвала Яну приблудным щенком, девочка не плакала. Она лишь сжимала кулачки, кривила губы и коротко, но очень серьезно говорила: «Ай. Больно». Именно так, спокойно и медленно, не визжа и не крича.  — Ты чего? — настолько испуганно спросил Оливер, что даже Джейн ему бы поверила, не будь она замужем за этим человеком уже девять лет. — Это настолько потрясающе, что Леонардо да Винчи в гробу перевернулся! Он бы такую красоту никогда не создал!       Яна недоверчиво посмотрела на отца.  — Не врешь? — спросила она, чуть прищурив глаза.  — Честно-честно, — клятвенно заверил ее Оливер, протягивая ей мизинец.       Это было что-то вроде жеста непреложной истины между отцом и дочкой, хватаясь мизинцами, они будто сообщали друг другу о том, что точно говорят правду. Джейн уверенно притворялась шлангом и делала вид, что она не понимает, что значит этот жест, пока Яна ей по секрету не сказала, что они с Оливером придумали это, как залог доверительных и честных отношений. «Не особо честных», — промелькнуло в голове у Джейн.  — Только объясни мне, лисенок, почему здесь нет нашего домашнего питомца? — продолжил Оливер.  — Он спрятался, — радостно пояснила Яна, а потом ткнула пальчиком в угол рисунка, где была нарисована какая-то кривая коробка. — Фредди под кроватью! — Ах, вот он где! — подыграла Джейн, скрывая удивление от того, что кривые палки оказались кроватью. — А разве мы покупали тебе такие джинсы и такую футболку? Ты хочешь обновить гардероб?       Мистер и миссис Элкинс дружно посмотрели на нарисованную девочку, одетую во все черное, и как-то синхронно вздрогнули, но Джейн быстро убедила себя, что это не более, чем дурацкое совпадение. Из скольких случайностей состоит наша жизнь? Это всего лишь одна из них.  — Я не нашла оранжевый карандаш, — надула губки Яна. — А черный — красивый!  — А эти чудесные цветочки? Неужели ты решила пройтись ногами по труду нашей мамы и залезть в клумбу? — подшутил над дочкой мистер Элкинс.  — Нет! Это я так умею! — гордо заявила Яна.       Теперь Оливер и Джейн переглянулись уже не совсем осторожно.  — Ну, ходить по клумбам — много ума не надо, — попытался отшутиться Оливер, но Яна вдруг вскочила с его колен и топнула ножкой.  — Ты мне не веришь? — максимально грозно спросила она. — Смотри!       И она прошлась по комнате, а в тех местах, где ступали ее ноги, из ковра прорастали мелкие белые цветы.  — Видишь? — Яна с превосходством посмотрела на отца. — Кайли тоже не верила, а я могу!

***

      Люпин в нерешительности топтался на пороге дома Элкинсов. «Мерлинова борода, чем я думал? Прийти в дом к незнакомым людям, сказать, что я волшебник, помахать перед ними палочкой и попытаться увести их дочь. Блеск, Ремус. План надежный, как техника Альфарда Блэка. Ах, да, кстати, я еще оборотень, забыл сказать. Привет, давайте дружить»       Ремус перескакивал через три ступеньки, сбегая по лестнице, ведущей от кабинета Дамблдора. Он был так рад, так рад, что, казалось, почувствовал в себе силу волка при рассудке человека. Ему хотелось пробежать весь Запретный Лес, доплыть через Северное море до Азкабана, показать Сириусу фак и вернуться в Хогвартс, просто потому, что он сейчас это МОГ.       Записку Ремус проглотил целиком, одним взглядом охватив весь текст. Яна, восемь лет, Далвич, Пиквик-роуд 24. Не любит шоколад.       Эти слова пульсировали у него в мозгу красным, пока он бежал до ворот школы, сжимая в кулаке записку, как самое ценное, что у него сейчас было. «Яна»       Он снес по пути какого-то мелкого пуффендуйца, который отлетел в гобелен и, кажется, всем телом обнаружил тайный проход между вторым и третьим этажом. На бегу, не оборачиваясь, Ремус крикнул ему: «Прости!», и побежал дальше, к девочке, которую жаждал увидеть больше, чем труп Волдеморта. «Восемь лет»       В горящий от восторга мир Ремуса неожиданно из-за угла повернула профессор Макгонагалл.  — Доброе утро, профессор? — крикнул он, отчего Макгонагалл вскрикнула от удивления. — Как у вас дела? Я готовлюсь совершить ужасную шалость!       И он отсалютовал ей рукой без записки и скрылся за поворотом, а Минерва инстинктивно отступила к стене, словно ожидая, что следом за ним пронесутся еще трое семикурсников в распахнутых мантиях и мятых рубашках.  — Привидится же такое, — устало покачала она головой.       Но Ремус этого, конечно же, уже не слышал. Он выбежал в школьный двор, все еще не веря, что у него получилось. Черт подери, уговорить самого Дамблдора! Да это сотня очков Гриффиндору! «Далвич»       Солнце заливало двор Хогвартса, то же солнце, что светило тут десять лет назад, когда он, молодой и смеющийся, подбрасывал вверх остроконечную шляпу, обещая самому себе, что его жизнь после Хогвартса будет самой счастливой, а вокруг него еще десятки выпускников клялись себе и миру в том же.       И сейчас эти восемнадцатилетние когда-то волшебники кричали Ремусу в спину своими звонкими чуть дрожащими голосами: «Мы верим в тебя, Люпин!»       И Ремус сам в себя верил. «Пиквик-роуд 24»       До ворот оставалась какая-то сотня метров. Всего лишь сотня, отделяющая его от маленькой сестренки Блэка, которую он поклялся когда-то давным-давно защищать ценой собственной жизни. Не было Непреложного Обета, не было договоров, была лишь клятва Мародера, нерушимая, несмотря на то, что никаких Мародеров больше нет. «Не любит шоколад» «Какая ирония», — подумал Ремус, когда его желудок приперло к ребрам вихрем трансгрессии.       Но стоило ему оказаться в маленьком безлюдном переулке за пару кварталов до дома, где сейчас жила девочка, как его будто лицом впечатали в гранитную стену. «Господи, что же я делаю?»       И весь запал будто пропал из Ремуса. Он стоял абсолютно потерянный, не понимая, что же ему делать раньше.       В каком-то бреду собственных мыслей он дошел до нужного дома и вот уже добрых десять минут топтался на пороге, боясь поднести руку к дверному звонку.       Впервые его делили пополам две сущности, отличные от волка и человека. Где-то внутри прямо под ребрами боролись два Ремуса: прошлый, слегка сумасбродный девятнадцатилетний мальчишка, горячо шепчущий лучшему другу о том, что будет опекать девочку, пока она в этом нуждается, и Ремус настоящий, потрепанный всем, чем только можно, без семьи, без друзей, без дома и работы. «Ты обещал! Ты дал клятву!» — гневно вопил прошлый Ремус. «Я дал клятву другу, а не убийце. Если Сириус посмел нарушить клятву, то почему я не могу?» — спокойной отвечал настоящий, чуть склонив голову.       Молодой Ремус натурально по-волчьи зарычал и с размаху врезал кулаком настоящему по челюсти. Тот мгновенно отключился, и телесный осязаемый Ремус нажал на дверной звонок.