Часть 1

Каждая жинка в хуторе, как водится, немного ведьма. Пацюк насмотрелся на таких за свою жизнь: плетут заговоры, развешивают на стенах всякую дрянь, глядят исподлобья так, что хочется почесаться. Не испытывает он к ним приязни, но и враждовать открыто тоже не решается. Свяжешься с такой — будешь страдать коликами в животе и оступаться через порог, пока не простит. Не понимает Пацюк их. Взять для примера ту же Солоху. Чудит баба, поговаривают, водит дружбу с нечистью и подолом перед каждым мужиком трясет. Нет в этом никакого смысла для человека православного, только лишняя затрата сил. Пацюк, конечно, в чужую жизнь не лезет, но скрыто осуждает подобное. Сам живет уединенно, про него тоже басни слагают. Будто бы, если обидится, скот перепортить может или хату на голову обвалить. Чушь. Такие россказни, естественно, помогают авторитету среди народа, но ничуть не отражают правды. Да даже если обладал он способностями чудеса творить, то не стал бы маяться такой ерундой. Душа к этому попросту не лежит и всего делов. Любит пан дела тихие и неспешные, практически ничем не отличаясь от любого другого хуторского мужика. Есть у него на самом деле, кроме знаний, почерпнутых у бабки-покойницы, только один скрытый талант. Хорошо покушать — это не просто потребность, это скорее движение души в полете, что удержать невозможно ни одним добрым или дурным словом. Пацюк с юных лет поглощен этим делом, ведь уже тогда его скрытый талант проявил себя за столом, где сидели мать, отец и пятеро его братьев. На глазах у всех он силой мысли вытащил галушку из супа и задержал в воздухе. Сам сначала испугался тому, что сделал. Ох, сколько же раз он получал ложкой по лбу за то, что поедал еду без рук, ведь как дитятко любопытствующее не ограничился одним разом, пытаясь понять, чего это такое он умеет. Крестились родичи его да сторонились, сплевывая через плечо, в угол на горох его ставили. Обидно было, Пацюк дул губы и злился малость. Вот тогда-то старая, подслеповатая бабка по отцу подошла к нему и шепнула на ухо: «Дар у тебя есть, развивать надо». Побаивался Пацюк родной бабули, говорили еще та карга, что порчу на детей чужих наводит и сглазы. На горохе стоять ему все равно не нравилось, потому он все же пошел за ней день спустя, когда родители вроде как простили его. Что бы ни предложила ему бабка проделать колдовского, всегда в итоге злилась, ведь не получалось у Пацюка ничего. Где-то через месяц, в сердцах обозвав его «йолопом», забросила она его обучение, предоставив самому себе. Пацюк даже рад был такому повороту событий, ведь многие действия бабки его пугали до дрожи. Правда, почерпнул он тоже немало. Это позволило ему в будущем обходить десятой дорогой подобных ей. Свой талант он не забывал, поумнев, применяя его только в те моменты, когда был один. Пытался он как-то горшки и утварь домашнюю силой мысли двигать — не выходило, но стоило перед глазами замаячить салу, вареной картошке, мясу, вареникам, как дар его без всяких сбоев помогал ему полакомиться этой снедью, даже не притрагиваясь пальцами. Сейчас, когда чуб его уже седой и сам он весь усыпан морщинами, знает он прекрасно, какой властью обладает его умение поглощать пищу. Любой, кто взглянет, глаза широко раскроет, задрожит, а потом задом попятится восвояси. Надумает брехни всякой сверх меры да уважение заимеет. Для него это — убить двух зайцев разом. Доволен он этому безмерно и пользуется время от времени. И кушать, к тому же, полюбил еще крепче.