Часть 1

Дверь захлопнулась так резко, что любой другой человек наверняка бы испугался. Кто угодно — только не Макаров, который, кажется, и бровью не повёл на неожиданного нарушителя спокойствия. Была пятница — они с Алиной должны были дополнительно заниматься. Так что вопросов о том, кто же пришёл, не возникало. Она тяжело дышала и сильно сжимала в дрожащих руках дверную ручку, будто надеялась, что это сможет ей чем-то помочь. Историк усмехнулся: он не понимал, как у Евсеевой так часто получалось выглядеть встревоженной и напуганной. Она всегда появлялась перед ним неожиданно, переворачивала всё с ног на голову и, довольная собой, уходила. Алина, кажется, не умела по-другому. А Макарову всё ещё было непривычно из-за того, что он никак не мог это контролировать. В конце концов, когда девушка уходила, он единственный, кто оставался в осадке из-за всего, что она творила. — Что?.. — Василий Андреевич повернул голову в сторону ученицы и так и не смог договорить то, что хотел. Перед ним стояла совсем не та Алина, которую он обычно видел: она была встревожена и даже немного раздражена, но из-за непривычного макияжа с блёстками, казалось, сияла. А вместо привычной короткой юбки и свитера — белое довольно пышное платье. — Ты замуж собралась? — Шутить изволили? — буркнула Евсеева, отворачиваясь. Ей стало неловко от слов учителя, поэтому она попыталась спрятать себя и своё лицо. Макаров увидел, как она обняла себя за плечи и сжала их. Кажется, ей было действительно неуютно находиться теперь рядом. Мужчина почувствовал вину, поэтому прокашлялся, привлекая к себе внимание и, когда Алина посмотрела на него, показательно отвернулся. — Я хотел сказать, что ты выглядишь непривычно. Но это не значит, что плохо, — усмехнулся Василий Андреевич. Он искоса глянул на ученицу: она и в самом деле выглядела прекрасно. Белый цвет и пышное платье придавали ей какую-то возвышенность, воздушность. Она выглядела так невинно, что мужчина растерял в миг все колкости, которые мог бы сказать. — Да ладно вам, — отмахнулась Алина, прикладывая ухо к двери. — Уродливого человека никакая одежда не сделает красивым. Повисло молчание. Евсеева слушала, что происходит на коридоре, а Макаров наблюдал за ней. Иногда, когда слышала что-то, она крепко хваталась за дверную ручку, напрягаясь всем телом. Потом выдыхала, успокаиваясь. В такой ситуации, в которую загнала их своим самобичеванием Алина, надо, обычно, говорить комплимент, который звучит так, словно его за уши притянули по простой надобности; от таких комплиментов искренностью не пахнет. Или можно было бы начать переубеждать человека. Но Василию Андреевичу мало того, что было лениво это делать, так он ещё и знал, что это будет бесполезная трата времени и слов. Девушка никогда никого не слушает — а он и подавно не станет исключением. Между ними было молчание и несколько метров от учительского стола до двери, от которой Евсеева не намерена была «отлипнуть», поэтому историк решил, что наблюдать за девушкой — единственно разумное решение. — Так всё же, — решил заговорить Макаров, которому просто не терпелось узнать, почему ученица так отчаянно пытается услышать что-то на коридоре. — От кого ты прячешься? — От Введенской, — глупо улыбнулась старшеклассница, наконец-то отпуская дверь. — Я как раз шла с репетиции, чтобы переодеться, как она возникла из ниоткуда! — начала активно жестикулировать руками девушка, а лицо её отразило испуг и недовольство. Эмоция эта была какая-то чересчур естественная для реакции на классную руководительницу, так что Макаров решил, что это вышло само по себе у ученицы. — Она ругалась на меня, что вчера я пропустила биологию, грозилась занизить мне отметку и всё такое… Ну, вы знаете, как она реагирует на меня, — сконфузилась Алина. — В общем, я не нашла лучшего решения, как сбежать от неё, пока она на что-то отвлеклась — иначе век воли не видать с этой биологией. Алина улыбнулась и тихо похихикала со своей же не очень находчивой выходки. Оставалось только надеяться, что Регина Николаевна не пошла на её поиски, ведь в противном случае не спасёт ничего: можно прятаться хоть на северном полюсе — учительница всё равно найдёт её. — Ох уж мне эта ваша любовь с Введенской, — показательно закатил глаза Василий Андреевич, которого знатно напрягала ситуация Евсеевой с классной. Если так продолжится, то выпуск со школы обернётся для одиннадцатиклассницы катастрофой. Макаров поднялся со стула и подошёл к девушке как раз в тот момент, когда она приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь на этаже. Выглянув из-за двери, девушка увидела, что Введенская, которую она так опасалась, выходила из соседнего кабинета (наверное, она заходила к своей подружке — учительнице географии — Фаине Семёновне). Ученица едва подавила желание закричать и тут же нырнула назад в кабинет, с силой захлопнула дверь и, чтобы наверняка, спряталась за спиной историка. Василий Андреевич чувствовал, как быстро бьётся её сердечко (вероятно, от страха), но не мог сдержать улыбку. Евсеева, наверное, в полной мере не представляла, как сильно играет с его самолюбием, когда делает так. Девушка, может, даже и не думала о том, что могла бы искать защиты рядом с Макаровым, а сделала это просто рефлекторно. Но с её глубинными мотивами пусть разбирается добрый дядя Фрейд и его теория психоанализа. А учитель просто радовался — после всего, что произошло с ними за осень, она перестала выстраивать дистанцию рядом с ним. Чудо, не иначе. И историк взял её за руку, чтобы показать свою поддержку. — Что вы?.. — Алина не успела договорить. Внезапно раздался стук в дверь, который нарушил романтическую обстановку между ними. Девушка попробовала вызволить себя из хватки Василия Андреевича, но он не позволил, только обернулся к ученице и слегка улыбнулся. — Войдите! — громко сказал Макаров. Дверь дёрнулась, но не открылась. Человек за дверью — а это была Регина Николаевна — начал активно дёргать за ручку, но дверь всё равно не поддавалась. Удивление было заметно не только на лице одиннадцатиклассницы, но и у учителя. — Евсеева! — взревела Введенская, чем очень сильно напугала Алину. — Хватит придуриваться и отпусти ручку! — Но я… — попыталась оправдаться ученица, но историк оказался проворнее. — Во-первых, не кричите, вы не одна и не в лесу, — грубо усмирил коллегу Макаров. Алина дёрнула его за руку, чтобы успокоить: в конце концов, проблемы ведь будут только у неё. Но мужчина так непривычно тепло ей улыбнулся, что у неё не было больше ни сил, ни возможности спорить с ним. — Во-вторых, Алина не держит ручку. Вероятно, её заклинило. Василий Андреевич попробовал сам открыть дверь, потому что знал, что иногда её заедает, но это не принесло никаких результатов. Тогда занервничал и сам историк: что вообще произошло с дверью в его кабинете? — Предлагаю вам пойти по своим делам, потому что я сейчас буду звонить кому-нибудь, чтобы вызвали слесаря, — вынес нерадостный вердикт Макаров и, отпустив руку старшеклассницы, взял со стола телефон. За дверью послышались шаги — Введенская и вправду ушла. Тогда Евсеева сама попробовала открыть дверь, но она никак не поддавалась. Девушка испуганно посмотрела на историка, словно осталась один на один с диким зверем. А сам мужчина, закончив разговор с завучем по телефону, поставил ученицу перед фактом: им надо просидеть взаперти как минимум часа два. — Простите, это моя вина, — опустила голову Алина, которая, видимо, сломала замок, когда резко захлопнула дверь. — Или рождественская магия существует, — с улыбкой указал на висящую над дверью омелу Макаров. Он, честно говоря, не знал, зачем его класс, украшая кабинет, повесили её, но одна из учениц тогда сказала: «Пригодиться». Пригодилось. — Видимо, тёмные силы не захотела впускать к нам. — Да, Введенская тот ещё демон, — рассмеялась Евсеева, настроение которой неожиданно поднялось от доброты учителя. Он не винил и не упрекал её, хотя имел полное право. И даже не указывал ей на то, что она пользуется им тогда, когда ей хочется, а в остальное время — делает вид, что вообще незнакомцы. За неимением другого занятия, девушка села за стол, но ей было довольно скучно: все её вещи — в том числе и телефон — остались в кабинете, где они переодевались, а потому сейчас она была без какого-либо занятия. И единственная надежда была на то, что Макаров с ней поговорит, но он сел за свой стол, возвращаясь к своим делам. Кажется, они должны были сегодня поработать, но историк даже не подавал виду, что собирается ей что-либо объяснять. В конце концов, Алина всегда была против. А в последнее время — просто избегала. Ученица мучилась от скуки. Она даже легла на парту и попыталась уснуть, смотрела исподтишка на него, пряча лицо и глаза, когда он реагировал на пронзительный взгляд в себя, но ничего не говорила. И всё-таки где-то через полчаса она сдалась — начала стучать по столу ногтями, говорила тихо сама с собой. — Вот бы здесь был хоть кто-нибудь, кто мог бы со мной поиграть в морской бой, — как бы никому конкретному не говорила Евсеева, бегло поглядывая на историка — проверяла, дошло ли до него её послание. Он продолжал игнорировать. — Ну Василий Андреевич! — вдруг повысила голос ученица, но быстро осела — Ну пожалуйста, поговорите хотя бы со мной. — Не хочу, — передразнивал повседневное поведение девушки Макаров, нисколько не считая себя виноватым. — Разве нам есть о чём говорить? — Ну и ладно, — фыркнула Евсеева. — Может, у вас хотя бы еда какая-нибудь есть? — с милой улыбкой на лице спросила она. — Может и есть, — дал неоднозначный ответ учитель, но всё же встал с места и прошёл к шкафу, стоящему в другом конце класса. — Есть только печенье, будешь? — Ну… Да? — неуверенно ответила девушка. Они сели рядом и ели имбирное печенье. Теперь настала очередь Алины искоса поглядывать на преподавателя, который улыбался, поедая сладость. В какой-то момент девушка потянулась за печеньем, но так и застыла с рукой в коробочке, глядя на Макарова. Было в его выражении лица что-то настолько непривычное и новое, что Евсеева так и не смогла классифицировать это состояние по какому-либо признаку. Кажется, он едва заметно улыбался, но опущенные плечи и грустный взгляд говорили о том, что он опечален. Он смотрел вниз, но не видел куда: шарил рукой по столу, пока наощупь не находил то, что искал. Василий Андреевич задумался о чём-то, что вызывало в нём тёплые воспоминания, но заставляло грустить. Их пальцы в коробке соприкоснулись, потому что Алина всё ещё не двигалась, глядя на учителя, а сам мужчина просто не смотрел, что делает. Они одновременно посмотрели на руки, а потом старшеклассница, смутившись, одёрнула руку, прижимая её к своей груди. Это вернуло Макарову прежнюю энергичность. Он с совершенно серьёзным лицом, которое так редко можно было увидеть, взял её пальцы в свои, проводя по ним большим пальцем. Алина была так смущена и удивлена его поступком, что просто старалась не дышать, чтобы не спугнуть неожиданно появившуюся личность историка. Но всё же её интерес был куда выше желания чувствовать его тепло. И девушка заговорила первой: — Вы не любите печенье? — Почему же? Люблю, — Василий Андреевич продолжал смотреть на ладонь школьницы. Он поднял взгляд и посмотрел ей в глаза. Улыбнулся. Сердце Алины пропустило удар, а потом бешено начало стучать в груди, что, кажется, пульсировали даже кончики пальцев. Во всяком случае, ей казалось, что даже Макаров слышит, как оно стучит. — Тогда почему вы так странно реагируете на рождественское печенье? — собравшись с силами, чтобы не выдавать, что у неё дрожит голос, медленно и тихо проговорила Алина. — Это напоминает мне о школьных годах, когда я сам кое с кем готовил имбирное печенье. Теперь мы с этим человеком… Очень далеки друг от друга, но, знаешь… Кто-то каждое рождество оставляет мне на столе коробочку с печеньем. Я думал, что это Настя — потому что она младшая сестра того человека, но она сказала, что не готовит уже лет восемь. Так что я в замешательстве, — слишком честно для себя ответил Макаров, что Алине только оставалось гадать, с чего он такой послушный сегодня. А ещё одиннадцатикласснице стало интересно, кто же был тот человек — у Евсеевой почему-то не было сомнений, что это девушка, — который теперь «очень далёк» от учителя. Ведь видно, что его эта история очень печалит. Наверное, ему разбили сердце. Сердце девушки обливалось кровью от мыслей об этом. Она почти заплакала, но Василий Андреевич снова заговорил: — Но я хотел бы сам научиться готовить его. — Правда? — Алина шмыгнула носом и улыбнулась. — Тогда я могу вас научить. Будьте уверены, равным мне в готовке сладостей вы не найдёте! — Тогда приходи ко мне на каникулах, — Макаров протянул ладонь Евсеевой ближе к себе и поцеловал костяшки пальцев. Это было странно и неожиданно. А ещё напомнило ей о начале учебного года, когда она и подумать не могла, что её жизнь так круто повернётся. Казалось, будто она за несколько месяцев школы пережила событий лет на десять вперёд. Но теперь, когда они потихоньку начали забываться, Евсеева всё чаще стала замечать, что всё ещё склоняется к Василию Андреевичу. Он притягивает её к себе, а она, как бы ни старалась сопротивляться, не может устоять. Впрочем, если раньше её это беспокоило, она боялась, что будет растерзана на клочки одним только нахождением рядом с этим человеком, то теперь становилось спокойнее — Макаров не такой уж и плохой. И она обязательно сделает так, чтобы он выбрался из своей «скорлупы». И когда он перестанет бояться любить, она обязательно будет свободна. А сейчас они ели имбирное печенье под скрежет, который раздавался снаружи — пришёл человек, который должен был починить дверь. Хотя теперь, кажется, им этого даже не хотелось. Ни Алина, ни Василий Андреевич ещё никогда не чувствовали себя рядом так хорошо и свободно. Кажется, всё дело в Рождественской магии — не иначе.