Часть 1

Прощание — самая сложная часть. Эмме было девятнадцать, когда она впервые сверкнула своими прелестными ножками в его кабинете. Его к ней чувства, как и все их отношения в целом — от любви до ненависти, — длинные американские горки. Презрение — интерес — равнодушие — любовь. Круг замкнулся. Эмма морщит носик, когда готова расплакаться — Джефф запомнил это после их первой встречи и помнит до сих пор. Потому что эта сука ревет постоянно. Роль жертвы ей дается превосходно. Возможно, не будь он таким ублюдком, они бы никогда не сошлись. Но Джефф ублюдок. Жестокая, холодная, эгоистичная мразь, которая, не раздумывая, растопчет чужие чувства, если это будет выгодно. Или просто приятно. Женские слезы раздражают его так же сильно, как возбуждают. Когда Джефф первый раз сгоряча не сдерживается и с размаху лепит Эмме звонкую пощечину, на мгновение что-то внутри него замирает — маленькая, хрупкая, наивная девочка вроде нее никогда не забудет и не простит. Отныне она будет смотреть на него, как загнанный зверь. Но Эмма, прижимая ладонь к горящей болью щеке, смотрит на него полными слез глазами, в которых пляшут демоны. Уголки ее губ приподнимаются в улыбке, когда она заходится плачем, и Джефф чувствует, как члену в штанах становится тесно. Они с ней были одной крови. С этого момента все покатилось вниз. Крики и скандалы — бесконечный поток. Стоило Джеффу немного потерять душевное равновесие, и Эмма разжигала в нем роль тирана. Провоцировала, чтобы потом валяться в ногах, оскорбляла, чтобы замазывать тоналкой синяки, заламывала руки, стоило ему проявить сдержанность, и неизбежно захлебывалась слезами. Эмма не испытывала страха. Только извращенное удовольствие, в которое втянула и его. Сначала его даже привлекала эта инфантильность. Смешки и улыбки, надутые губки, влажные от слез глаза — маленькая миленькая чувствительная Эмма. Это продолжалось так много лет, так долго Джефф послушно выполнял свою роль в ее маленьком дебюте, что, в один момент вынырнув из этой психологической мясорубки, он вдруг понял, в каком дерьме они оба находятся. Джефф покрутил обручальное кольцо, которое вдруг так сильно стало сдавливать палец, что тот не иллюзорно начал пульсировать болью. По ощущениям, такое же кольцо стягивалось на его шее. Решение далось ему куда проще, чем он думал. Не потребовалось ни алкоголя, ни сигарет, что могли помочь снять стресс и очистить голову от тяжелых мыслей. Он просто устал. Смертельно устал и хотел лишь одного: прекратить это безумие и вернуться к прежней жизни. Эмма с его решением не согласилась. Задрожали губки, сморщился носик, по щекам покатились черные от туши слезы. Снова истерики и провокации, снова она колотит его в грудь маленькими кулачками и поливает грязной бранью. В любой другой момент Джефф бы выкрутил ей руки и хорошенько выпорол, отхлестал по крепкой заднице и щекам, оставил на руках синяки от пальцев, а она потом щеночком бы ползла к его ногам, чтобы затащить в постель, где это все повторилось бы по кругу. Но Джефф так устал. — Дура, — он хватает верещащую Эмму за руку и заталкивает в ванну. — Я делаю тебе одолжение. Захлопнув дверь, Джефф бросает на столик в коридоре ключи вместе с кольцом и, доставая сигарету, уходит. Он все еще чувствует себя ублюдком. Но теперь — свободным.