пролог

      

теперь же, стоя одной ногой над пропастью, и вспоминая о прошлом, я всегда задаюсь одними и теми же вопросами где был тот самый, упущенный, мною момент, после которого всё пошло не так? когда моя жизнь свернула в эту бесконечную череду ненависти и потерь? как всё дошло до такого конца? за что я расплачиваюсь?

      Прошлые деньки, исполненные каким-то необъяснимым теплом, возникающим внутри всякий раз, когда вспоминаешь о них, всегда вызывают искреннюю полуулыбку на лице, независимо от того, при каких обстоятельствах они вспоминались — лежа на траве под голым небом, в окопе под пулями, на выстиранных простынях или же находясь на грани жизни и смерти, шагнув одной ногой в пропасть. Будь то попойка с товарищами, первое убийство, или первый поцелуй — как бы ты не отрекался от этих эпизодов в своей жизни, они всегда будут занимать особенное место, и, порой, часто тревожить во снах, чтобы в очередной раз напомнить тебе, кто ты есть на самом деле. В конце концов, сколько бы ни появлялось непреодолимых условностей, раскидывающих всех по разные стороны баррикад, былая жизнь, хоть и неидеальная, всегда будет вспоминаться по-особому, даже если ты будешь стремиться к тому, чтобы выгрызть все её остатки из своей памяти.       Куда не беги, исход всегда одинаков — ты совершаешь в своей жизни череду непростительных ошибок, а потом в обязательном порядке платишь по счетам. Так всегда было, есть, и так всегда будет. Эту парадигму ещё никто не смог обмануть.

её даже невозможно исправить

849 / Парадиз

      Впервые с бойцами, окончившими своё обучение годами ранее, цель которых была ознакомиться с новобранцами, сто четвёртый корпус, близившийся к своему выпуску, встретился во время полевых учений, в далёком восемьсот сорок девятом.       Тогда, если вспомнить, был теплый, весенний день, в разгар которого шли последние тренировочные бои на полигоне, часть с которых была до смешного наигранна и нелепа, многие, устало лежа плашмя на земле, отстранённо глядели в небо, в то время как самые упорные всё еще мутузили друг друга до изнеможения. Лучшие среди них были уже давным-давно предопределены, а потому растрачиваться на лишние телодвижения казалось бессмысленным и расточительным. В конце концов, зачем лишний раз напрягаться если на результат это никак не повлияет?       Солдат же, прибывших на ознакомление, помнится, тогда было пятеро. Две женщины, два парня, и один угрюмый мужик.       Полиция, гарнизон, внешняя разведка — понятное дело, старшие солдаты из разных корпусов оказались в тот день на полигоне не просто так. Их главными задачами были осмотр рекрутов, оценка подготовки и потенциала, и, возможно, вербовка в свои ряды самых лучших. Выражение их лиц, правда, были такими разнящимися, что временами становилось даже жутко. Пока они оживлённо беседовали с их любезным главным инструктором, Кисом Шадисом, новобранцы успели разглядеть каждого с ног до головы, вплоть до того, какого цвета рубашки солдаты носили под формой.       Носящие полицейское отличие оказались, на удивление, самыми разговорчивыми среди остальных солдат. Их было двое — коротко остриженная темноволосая девушка, и высокий, смазливый парень, в любом удобном случае навязчиво пытавшийся околачиваться рядом со своей напарницей. Со стороны это выглядело крайне нелепо и неуместно, но даже так дюжинная часть всех новобранцев считала своей прерогативой поступление именно в ряды защитников правопорядка, потому что это было проще и выгодней.       В отличие от них, из гарнизона прибыл всего один — ворчливый, коренастый мужик, всем своим напыщенным видом стремящийся доказать свою значимость, с чрезвычайно отталкивающей манерой речи. С него даже смеяться было неохота.       А вот последние привлекали к себе куда больше внимания, нежели все остальные, потому что они слишком отличались от других. Они были из разведкорпуса.       Угрюмые, отстранённые, равнодушные — те двое, каждый с которых, вероятно, успел пройти свою церемонию инициации в мир бесконечной кровопролитной резанины, выглядели не просто закалёнными в сражениях солдатами, они напоминали молчаливые машины для убийств. Полные уверенности глаза, не дрожащие руки, ровное дыхание — одного взгляда на этих солдат хватало на то, чтобы понять чего стоят бойцы, успевшие побывать в жерновах сражений.       Мужчина-разведчик был не последним среди всего корпуса, поэтому многие его тут же узнали — он был одним из приближенных к самому командору, и, вероятней всего, успел много всякого дерьма повидать в своей жизни, чтобы теперь иметь такой отстранённый взгляд, лишенный каких бы то ни было эмоций.       Последней же была девушка.       Равнодушная, с таким же отрешением в своём тяжелом взгляде, молчаливо держащаяся в стороне со своим напарником. Она стала офицером корпуса внешней разведки, по слухам, не успев даже разменять третий десяток, наравне с товарищем стоя в обмундировании, в трепыхающимся плаще, неся на своей спине «свободу». Многим она показалась в тот день очень странной, и, почему-то глядя тогда на неё, помнится, возникало ненормальное жуткое ощущение, будто смотришь не на человека вовсе, а на обнаженное, заточенное с двух сторон, лезвие.       Ближе к делу, после импровизированных «смотрин», каждый с прибывших солдат, выступал с речью. Кто говорил о своих боевых заслугах, а кто о важности сплочённой работы в рядах солдат для всеобщей благородной цели. Контрастными на фоне остальных, понятное дело, были слова разведчиков.       Они говорили кратко и по сути, никаких обиняков и приукрашиваний. Выберешь разведку — подпишешь себе, вероятнее всего, смертный приговор. Но больше всего запомнились слова той самой девушки-разведчицы, когда она вышла наперёд, после речи своего товарища, и спокойно расправив плечи, непоколебимо, с твёрдостью во взгляде и без единой дрогнувшей мышцы на своём лице, произнесла:       — Меня взяли в разведотряд, потому что я умею убивать — если вы на это не способны, в наших рядах вам делать нечего.