Догоревшее

- Аня, объясни мне, что это было? Ты пять лет копила эти деньги на учёбу, чтобы что? Надя яростно размахивала тонким листком бумаги, который казался канареечно-жёлтым в болезненном, приторно тёплом свете новых фонарей канцлерского сада. Её добродушно-мягкие щёки пылали от возмущения, а белокурые локоны сердито дрожали. Симолинь смешливо подёрнула уголком рта. - Ты похожа на недовольную фарфоровую куклу, когда злишься. Папа дарил мне таких, когда приезжал из-за границы, а я играла с ними в Смольный институт… - А ты похожа на Винни-Пуха, у которого в голове опилки! - фыркнула Надя, складывая руки на груди и принимаясь мерять шагами засыпанную гравием площадку у подножия холмика с газебо. - Неужели не понимаешь, что ты давно не княжеская дочка и даже не питомица Всеобщего корпуса, которую в случае чего приголубят, подлечат и выучат по доброте душевной? - Мой papa носил графский титул. В Российской империи конвертантов в княжеское достоинство не возводили. Симолинь рассеянно глядела на Надю, не прекращавшую свою возмущённую тираду. С каждым новым яростным аккордом её уносило из жухлого, утомлённого жарой августовского сада далеко за Альпы, Карпаты, украинские степи и Кавказские хребты. Прервать этот невидимый глазу окружающих, ощущаемый лишь собственным нутром тревожный полёт было бы приятно и радостно, но он никогда не поддавался ни силе воли, ни химическому дурману, будь то алкоголь или снотворное. Симолинь уносило на Аптекарский остров, воздух которого был раскалён взрывом и пожаром; в стылую аудиторию абрамовского университета, где на неё, поступившую на три года позже, чем “принято”, выкатывали глаза со смесью любопытства, жалости и высокомерия; под облезлую крышу школы для дочерей клира, чей директор, потерявший всякую адекватность перед лицом угрозы лишения состояния за издевательство над детьми и потерявшее берега мздоимство, бросился на эвакуационистку Её Величества с фехтовальным штифтом; за черту восставшего Дублина, куда по основной развилке не должно было перекинуться - но всё-таки перекинулось - пожарище Пасхального бунта. “К чему всё это было? К чему?”. Жуткие воспоминания догорали в душе, оседая горстками холодного пепла. Его поднимали более тёплые, более лёгкие, вольные от боли, горечи и разбитых надежд. Озарение подступало на цыпочках в робком ожидании момента, когда надин запал бы окончательно иссяк. - Можно личный вопрос? - Если это тебе поможет, - передразнила Симолинь Надя. - В чём я, честно говоря, сомневаюсь. - Зачем ты поступала на психфак? Ответ “грести деньги лопатой” не в счёт - ты родилась в постсоветской России. Надя от внезапности вопроса выпучила глаза и удивлённо открыла рот. Теперь она походила на оглушённого рыночным гамом и чадом толстолобика, которого вытащили из тесного, заполненного гадкой слизью таза и с гордостью демонстрировали зевакам. - Ну… когда я была школьницей, я хотела помогать людям. Таким, как я. У нас в республике взаправду сходили с ума из-за экзаменов. Одни резали руки и бились головами, чтобы вырваться из пелены паники, другие уходили в кутёж и заканчивали в наркодиспансере, третьи старательно разрывались между медалью и госэкзаменами, чтобы после первого семестра от усталости и ненависти к этому всему отчислиться. А взрослые - это вообще тушите свет. У нас в классе… даже вспоминать об этой мегере не хочу. Хотя нет, расскажу тебе, фиалочке. У неё в девяностые жениха с Кавказа привезли. Ну, как жениха - наши перебитые коммунисты с баррикад и то краше смотрелись. Она по посттравматичке и поплыла. Скрывала, конечно - кто ненормальную на работу возьмёт, а в нашей глуши и нормальный днём с огнём её не сыщет. Пока приступ не найдёт - обычная женщина в пределах нормы. Как триггернёт - спасайся, кто может. Она один раз о голову девочки линейку сломала - деревянную, толстую, той, что на досках чертят. Надя коротко и отрывисто вздохнула. - Отучилась. Присмотрелась вокруг. Поняла, что травмированные и за бесплатно ко мне не пойдут, нормальных на моей родине днём с огнём не сыскать, а денег нет ни у тех, ни у других - и самой ненормальной при таком раскладе оказываюсь я. Махнула рукой, подалась в Радонский корпус - с ленинградскими малышами-эвакуашками работать. Ко мне присмотрелась начальница. “Старательная ты, Надька, - сказала, - вот только не твоё это”. Выхлопотала для меня переквалификацию у Всеобщих, следила не хуже матушки, чтоб я не филонила на занятиях и экзаменах. Курс политконсультирования дался мне несложно. Недаром говорят, что политологи - это гибрид психиатров с искусствоведами, а искусство я до сих пор люблю. Развилки и управление шубировалкой сложнее пошло, но обратно фарш не проворачивался - освоила. Теперь вот тоже помогаю людям. По-другому, да. Но цель достигнута. - Я за этим же собиралась на советницу учиться. Не для себя. Для людей и их благополучия. А потом, после того кошмарного восстания прикинула - а разве я сейчас не добиваюсь для них благополучия? Другими средствами, разве что. А если так, то к чему менять одно на другое? Чтобы расхаживать по дворцу в голубом платьице и обедать с чопорными политиками? Надя усмехнулась. - Значит, ты остаёшься в эвакуационке? А сколько скулила, как она тебя бесит. Симолинь по-доброму улыбнулась в ответ. - Я подумаю. До твоего отъезда приму окончательное решение. Надя расхохоталась. - До шести утра, что ли? Я тогда уже буду в Риме... с твоей записочкой. Где ты научилась их копировать? Жёлтый свет, разрезавший густеющие сумерки, придавал чёрной вязи букв на тонком листке особую загадочность. "Как будто это шифрограмма турецкому султану, а не повстанцу-коммунисту". - В гимназии. А впрочем, неважно. Это уже в прошлом. А прошлое моё... Из кармана Симолинь показался такой же листок. Щелчок зажигалки с изящно выгравированными киви и кенгуру - и от листка остались ломкие чёрные лепестки и тонкая полосочка без единой буквы. -... догорело.