К лучшему

- Советница… - Тамбовский волк тебе советница, морда каторжная! Не видишь - очередь! Александр потёр ушибленный бок, в который от души пихнула локтем костлявая рыжая женщина в синем платье, так похожим на одежду советниц-жертв путча. Синий ассоциировался теперь у него с трауром и “траурной амнистией”, по которой его вытащили из каменного мешка сёстры Всеобщего корпуса. Эвакуация отпечаталась в памяти душной лихорадкой суеты: потерянные вещи, перепутанные койки в поезде до Берна, бритьё перед водонагревателем вместо зеркала, танцзал какого-то захудалого пансиона, кривые доски под хлипким матрасом, нудное ожидание документов в узком коридоре без единого стула, грязные, воняющие рыбой доки Сан-Ремо, тошнотворная качка, сухой и горький от соли воздух Феодосии, толкотня перед трансгрессатором, и, наконец, Советы. Феодосийский распределительный центр должен был стать для Александра передышкой и местом восстановления сил. Там, думал он, можно было услышать русскую речь, почти забытую после бегства от революции, успокоить душу видами моря, мерно перетатывающего сизые валы пенистых волн, связаться через генпрогрессисток с семьёй и, вдоволь нарыдавшись о собственной судьбе, убедить их, что всё в порядке. Розовые мечты разбились, оскалившись острыми краями: в общежитии распределительного центра круглые сутки стоял гвалт, в котором было не разобрать ни слова, гулять “временным” позволялось лишь среди бетонных коробок микрорайона, а генпрогрессистки были так заняты и злы, что одним взглядом отгоняли “зевак” с “дурацкими просьбами” от шубировальных аппаратов. Рыжая, откинув назад растрёпанные локоны, исчезла в кабинке общественного шубировальника. За тягучие и тоскливые недели вынужденного безделья Александр посчитал, что часа непрерывных звонков на нём хватило бы, чтобы дозвониться, подбирая наугад код связи, до полутысячи человек в любом уголке света и времени. При должном знании комбинаторики - до шестисот. Но какова вероятность на час занять линию в общежитии, где на семь блоков микрорайона и пять стационарных шубировальников семьсот эвакуантов один другого болтливее, а в кармане тает последний билет, на котором едва набиралось десять минут? - Мужчина! Да, вы, в очках и кудряшках, я к вам обращаюсь! Александр повернулся на хриплый, но доброжелательный голос. Коренастый человек в белом халате навыпуск и зелёной шапочке набекрень хлопнул его по плечу. - Хотите тридцать шубировальных билетов получить? Мне уезжать послезавтра, а за полторы сутки такое состояние не протрещишь. За тридцать билетов можно было подбирать номера хоть тридцать часов подряд, вызывая глухую ярость остальной очереди. Александр мёртвой хваткой вцепился за внезапную и светлую, как падающая звезда, возможность. - Да, конечно, я к вашим услугам. - Эй, а со мной поделиться не хотите? - возмутился субтильный блондин с впалыми щеками, куривший у входа в “болталку”, как называли местные шубировальный зал. - Туберкулёзников и фашистов в санитары не берут, - осклабился коренастый. - А ты под обе эти категории попадаешь. - Попридержи язык, колхозник. Я за твою шкуру на фронтах отечественной воевал! - Ага, чтоб потом в австрийском нацфронте куролесить и докуролеситься до лагеря. - Он Отечественный фронт, дубина! - субтильный сжимал кулаки, костяшки его пальцев яростно белели. - Нам, колхозникам, до балды! Пошли уже. Александр засеменил за коренастым. Санитарская работа одной лишь мыслью о себе пробуждала лёгкую тошноту, но тридцать билетов и загадка сцены в “болталке” толкали идти дальше. - Он тоже из Австрии? - Вестимо, хромоножка. Всеобщий корпус натаскает в Советы всяких архаровцев без разбору идей и состояния, а мы сопли им вытирай за галеты и пенициллин, - съязвил коренастый. - А с чего бы тоже? Ты ещё один нацфронтовец, что ли? - Нет-нет, - испуганно помотал головой Александр. - Я на красных баррикадах воевал, ранение получил - вот Отечественный фронт с полицией меня и сцапали. - Славная история. А по тебе не скажешь. Такие, как ты, в кабинетиках сидят статейки пишут обычно. Ладно, пришли. Бери вот эти блестяшки, - указал коренастый ногой на аккуратные полукруглые сумочки, сверкавшие нержавеющей сталью, - и тащи на третий этаж. На второй соваться не смей: старшая сожрёт с потрохами, ещё и мне даст баню. Александр кивнул и залихватски схватил пять сумочек разом. На лбу его тут же проступил пот: размер малюток оказался обманчив. Оставив две, он под хмыканье коренастого побрёл наверх. Третий этаж ударил в нос густыми запахами хлора и разведённого йода. У крашеных до середины стен были расставлены койки-каталки. Не пустовала ни одна, хоть одним пациентам недоставало одеял, другим - подголовных валиков, третьим - деревянных ступенек, без которых, вставая с каталки, было немудрено расшибиться окончательно. У входа на этаж лежали, по всей видимости, “лёгкие” - с розовыми бугристыми пузырями на лицах, искривлёнными переломами носами, кровоподтёками у висков. Один из таких - старик с остатками сгоревшей бороды на вытянутом восточном лице со сморщенной оливковой кожей - мерно бил воздух сжатым кулаком, бормоча под нос с всё возраставшей громкостью “Шайтан, шайтан, шайтан”. Ближе к палатам располагались более сложные пациенты - с чёрной, пахнувшей сладковатой гарью коркой ожогов на пальцах и руках, с “коготками” торчащих из переломов костей, в “гиппократовых шапочках” и отупелом сне тяжёлых контузий. Из палаты в конце коридора раздавались взвизгивания и резкие отрывистые звуки шлепков. - Терпи! Не одна тут такая. Александра передёрнуло. Зажмурившись, он добрёл до сестринской с большим крестом на двери. Стальные сумочки со звоном рухнули на пол. - Осторожнее! - всплеснула руками женщина за столом, одетая в белое с головы до ног, как католическая послушница. - Вас Алтуфьев одоброволил? Низенький такой, ещё и хрипит, куряга эдакий. Александр кивнул. - Отлично, - женщина отложила в сторону ручку. - Донесите сюда все “ясенки” и приходите ко мне. Я скажу, что делать. Каталок больше, надеюсь, не будет. Не собираются же они всех с гражданки в Феодосию перетащить… - Гражданки? - выдавил Александр. - И… “ясенки”? - “Ясенки” - это ваши чемоданчики. Да-да, гражданской в Таджи… ой, зачем я вам развилку раскрываю, вы же эвакуант. - Я конвертант, - спокойствие возвращалось к Александру. - Я знаю про эту гражданскую. Вернее, знал… не так хорошо. Слышал, скажем так. - Конверта-ант, - протянула женщина. - Додвадцатник или последвадцатник? - Просто двадцатник. Иммунизированный. - Боже, как хорошо, - снова всплеснула женщина руками. - Тогда быстрей кончайте с “ясенками” и идите со мной на второй этаж. - Алтуфьев сказал, мне туда нельзя - старшая наругает. - Я и есть старшая. И да - как разгребётесь, маску возьмите. Они в шкафу. Следующие несколько часов прошли в беготне между этажами, перетаскивании крытых носилок, чистке прорезиненных противочумных костюмов едкой противной смесью и натирании громоздких, увешанных трубками аппаратов искусственной вентиляции. Александр со всей силы пытался сосредоточиться на своей монотонной работе, чтобы не смотреть по сторонам на детей с впалыми щеками и складчатой жёлтой кожей без капли жира, под которой проступали сухожилия, и на взрослых с багровыми от одышки лицами. “Ссылка” в сестринскую - катать ватные шары - казалась после смены на втором этаже лучшим отпуском на свете. Когда Александр добрёл до сестринской по уже опустевшему от коек коридору, уже было темно. Звёздная феодосийская ночь топила госпиталь в прохладном загадочном полумраке, менявшим очертания всего в кабинете. Лишь включив свет, Александр разглядел на подоконнике шубировальный аппарат. Внешне от ничем не отличался от обычного для принявшей его эпохи стационарного телефона - за исключением, пожалуй, платформы, которую посторонний принял бы скорее за подставку, чем за корпускулярно-волновой преобразователь. Ладони Александра вспыхнули, внутри всё сжалось от напряжения. “Это служебный аппарат. Но упускать такой шанс… А вдруг будет срочный вызов, от которого зависит чья-то жизнь? Но моя семья… Нет, наверное, лучше не рисковать”. - Саш, вы на посту? - донёсся из коридора голос старшей. - Наберите пятнадцать ноль двести три, скажите, что всех неинфекционных приняли, но на инфекционных коек уже нет! Если что, переходите на английский - они на нём переговоры ведут. И ради всего - не поддавайтесь на их “скажи то-скажи сё”. Уже попадались мы на эти их уловки. Двадцать первый век, а мозгов, как у Кеннеди после покушения. - Да-да, конечно, - ответил Александр. “Ну вот, не успел я подумать, как оно случилось”. От усталости и досады мысли путались. Стёртые пальцы соскальзывали с вертушки набора, цифры плясали джигу. “Пятнадцать ноль что? Вот это я даю, конечно. Ладно, попробую пятнадцать ноль ноль ноль ноль. Чёрт, молчат. Такой номер вообще существует? Так, вариантов немного. Начну с пятнадцать ноль ноль ноль один… Занято. Пятнадцать ноль ноль ноль два… не существует”. Ладони катали вату, а пальцы всё привычней перебирали номера. Щёлканье стрелок на круглых настенных часах усыпляло, но тиски вертушки и гудки гнали сон прочь. “Пятнадцать ноль сто пятнадцать было… Пятнадцать ноль сто шестнадцать. Должен же хоть кто-то ответить”. Привычный звук гудков уже тянул Александра бросить трубку, когда на другом конце провода раздалось немного недовольное: - Австрия-май-1936, генеральная прогрессистка Баскаулова на линии. - Наконец-то, - выдохнул с радостью Александр. - Это Феодосийская служба, мы разместили неинфекционных… - Вы ошиблись: не было у нас в мае… Подождите, а вы кто? - Я Александр Кардон, эвакуант Всеобщего корпуса, санитар-доброволец. - Мда уж, типичная хрущёвская эвакуационка: уже добровольцы на шубировальной линии сидят. Ладно, так и быть, помогу - сейчас отправлю запрос в центр и продиктую номера с эвакуациями неинфекционных. Хоть один да окажется верным. Какой у вас год? - Шестьдесят второй, апрель. - Ваше имя? Запишу как внештатника, поймут. - Александр Кардон. Отчество нужно? - Кардон? С отчеством?.. Симолиньский питомец, что ли? - Пожалуйста, у меня мало времени. - Ладно, извините. Знаю, соль на рану и прочее. Просто у меня для вас новости хорошие. Про семью вашу. - Правда? - недоверчиво бросил Александр. - Они в Штатах. Эвакуированы Американской службой трансграничной защиты. - Хорошая шутка, госпожа прогрессистка, - горько усмехнулся Александр. - Моя семья не бедствовала, но в жизни не расплатилась бы за эвакуацию. - Семья ваша да, а комиссар Симолинь расплатилась. Пять лет на хорошую аспирантскую школу копила, а тут возьми да спусти все свои сбережения на вашу эвакуацию. - Симолинь? Да вы издеваетесь?! - Не верите мне - пусть сами вам скажут. Бруно, переведи на частную линию. Калифорния-сентябрь-1934, Беркли-кампус. Мишнинг к аппарату. Раздались мерные щёлканья, разбивавшие любые мысли вдребезги. - Алекс? Это ты? - Эрика? - на глазах Александра проступили слёзы. - Милая… ты… я… - Всё будет хорошо, - голос Эрики дрожал, но был полон светлой радости. - Мы с Сандрой в Беркли, я секретарь при юридическом факультете, Сандра пошла в школу при университете. Пока сложно, но она справится. Ты же справился? Как твоя эвакуация? Про корпус рассказывают разные ужасы… - Всё в порядке, могло быть хуже. Как ты? Ты… правда в Америке? Это не шутки? - Какие уж тут шутки? Посмотри на табло шубировальника. - Здесь нет табло. - Оно на преобразователе. Александр бросил взгляд: действительно Беркли, действительно 1934 год. Сказка становилась болью. - Как… как вы там оказались? У вас же не было ни единого шанса. Моя развилка, наш возраст, принадлежность к академии… - Это всё твоя евроэвакуационистка, Семо… Симео… Симолинь, вот! Представляешь, у неё была сумма для взноса на срочную эвакуацию в Америку. Хотели содрать всю, но она подняла какие-то свои английские связи по нижнепериодным исследованиям, и у нас остались деньги на первое время! Даже не знаю, в каком лагере мы бы сейчас оказались без её помощи. Так что заполняй заявку и возвращайся к нам. Я ужасно скучаю!.. Ты плачешь? - Нет, что ты, - тряхнул Александр головой. - Я просто понял, что недооценил одного человека. - Сильно? - На полбалла по шкале ECTS. А впрочем, может оно было и к лучшему. Или всё-таки будет? Как правильно, Эрика?