☆☆

Контрольные созвоны совпали с голосистыми горнами Дня пионерии и в отличие от медных труб былых зарниц были не метафоричными. Никита бодро-зорко уточнял адреса, время, количество гостей, расписывал тайминг. Оба юбилейных мероприятия были запланированы на 17:00. Видимо, с перспективой плавного перехода в ночные шабаши. Ники не волновался: администратор клуба «Рикка» получил все вводные, предоставил помещение для реквизита и переодеваний ведущего и артистов. Были обговорены все нюансы программы и сюрпризы и то, что огромный торт с подтверждающим совершеннолетие количеством свечей при погашенном свете должен будет выкатить стриптизёр и стать на нём ромовой черешней отмены детских запретов. А уже когда стемнеет по задумке самой природы, все гости будут приглашены на смотровую площадку на яркое фееричное зрелище. Отвязный юбилей отменяла погода, как будто обидевшись, что не пригласили, подговорив согласных на все её капризы синоптиков. К обеду пообещали сильный дождь, но Павлина Андреевна бодрым весёлым голосом отрапортовала, что ведьма среди приглашённых имеется, поэтому непогоде «ничего не светит». Денчик неконтролируемо улыбался. Ему нравился сценарий: сценки были простые, тосты ведущего — душевные, песенный репертуар — танцевальный, а Савельич на репетициях отжигал, не роняя при этом честь и совесть пенсионеров России! Утро субботы прошло в рабочей размеренной обстановке: никто не суетился — всё проверяли по три раза, в автобусы Никита и Медведь заносили коробки. Жека должен был ехать к бабушкам, ибо в «Рикке» было кому заправлять музыкой — штатные диджеи не раз работали с командой Никиты и всё всегда было тип-топ. Но Жека не обижался простоем и был не против мотнуться на природу в команде поддержки, даже подготовил несколько баллад в стиле кантри и две песни из репертуара Малежика, если вдруг Киркорова на сувениры не хватит. И стриптизёры, и пародисты приехали вовремя. Ни дедлайна, ни форс-мажора. Ни пиздеца… Это было не по-русски. Исторически сложилось, что у доброго, весёлого и немного ленивого народа, вожжа попадает под хвост не по законам физики, а потому что звёзды так сошлись, раком свистнув на горе, внезапно и без логики. В последний момент в одном из автобусов Медведь решил переставить коробки с фейерверками, «чтобы не дай бог ничего не рассыпалось по дороге». В итоге он зацепил ногой надувную репку… В считанные секунды овощ вырос, как предписано в сказке, и несанкционированно выдавил из автобуса стриптизёра, певца и Медведя, а также несколько коробок, нещадно их помяв. Марфуша набросилась на Миху, намекая, что в следующий раз на пилоне станцует Медведь, причём в кожаных шортах на два размера меньше. Все поржали и записались на просмотр. Репку сдули, реквизит собрали, быстро попрыгали в автобусы. Вот тут и обнаружилось, что у «Моргенштерна» аллергия на водостойкий грим, и он начал распухать почище репки. Пришлось отпустить наёмного артиста, опоив антигистаминкой и вызвав такси до дома, а самим в спешном порядке хватать Матвея и гримировать почти на ходу. Денчик ехал курировать пионерский юбилей и вёз Марфушку, мастерицу русских народных забав и приговоров. Лера с Никитой отправлялись в «Рикку», на ходу разрисовывая Матюху под Моргена. Креативному стилисту предстояло ещё сделать всем гламурным ламам сюрреалистичный макияж для конкурса «Экзотический цветок». Но это позже, перед тем как мыльная пушка заполнит необъятный надувной бассейн пузырями и пеной. Денчик знал, что форс-мажоры коллективу «Праздника» не страшны! Медведь и Жека — были отличные водители. А верить в примету «как дело заладится, так и пойдёт дальше» — это для слабых духом и неуверенных людей. Марфуша с Денисом повторяли реплики, когда весёлый голос Медведя объявил, что они проскочили охрененную пробку и… до клуба уже рукой подать. Денчик увидел, как зарождается тайфун в обычно чистых просторах глаз Марфушеньки: — Ми… ха-а-а-а?.. — Она поправила кокошник на голове и роскошную рыжую косу. — Ты крещёный? Нет? А хотя бы застрахованный? Медведь тупил вокруг себя и в бумажку с адресом, потихоньку понимая, что привёз ламам Киркорова, надувную репку и Марфушку с Петрушкой. — Не будите пока Савельича… — прошептала Марфа. — Как я тебя убью, я решу позже, Мих. Придётся импровизировать. Денчик посмотрел в зеркало на своё размалёванное лицо. Но не зря Марфа была лучшая на курсе во всём. Схватив сумку с косметикой, она за оставшиеся полчаса сделала невозможное. Никита позвонил спустя десять минут. В деревню Яковлевка Жека их доставил с ветерком согласно адресу на бумажке и природному навигатору. Перепутав адреса, Миха ещё и перепутал автобусы. Из общего же в двух сценариях были только фейерверки. Каким-то невероятным образом Жека оказался за рулём автобуса, следовавшего в «Рикку», повторив изумлённому Никите прописную истину: так сошлись звёзды. На бумажке музыканта, помимо адреса, было написано имя заказчицы: Александра Ильинична Артемьева. В договоре, куда едва взглянул Елецкий, стояло это же имя. Звёзды, и правда, перепили млека и амброзии, если двум женщинам с одинаковыми позывными угораздило родиться в один день и заказать праздник в одном агентстве. — Будем импровизировать! По порядку рассчитайсь: Репка, а нет, без Репки, Лерка, Моргенштерн, Джимба, Маэстро и завариватель каш из топоров — Никита Е-е-е-елецкий! С этими словами Ник выскочил из автобуса, припарковавшегося возле уютной лужайки. Из дома напротив, злоупотребляя басовыми, вещала «Европа Плюс», ворота были распахнуты, около курили два дедана. Туда-сюда сновали бодрые бабульки в пёстрых платьях. Вид у них был такой, словно они давно захватили власть на Земле и теперь жили в своё удовольствие. Длинные столы были накрыты во дворе под натянутыми лёгкими тентами, а на лужайку притащили лавки и пару ковровых дорожек. Пахло такими вкусностями, которые по-настоящему пекут и жарят только бабушки: пирогами, курицей, толчёной картошкой с маслом и укропом. Поймав у земли нитку слюны, Никита с букетом подошёл к воротам. Деды смерили подозрительными взглядами. — Ну, здравствуй, паря, ты, что ли, стриптизёр будешь? — Здравствуйте, это как карта ляжет. Навстречу уже выбегала баба Шура. Честно говоря, выглядела она очень хорошо. Новое платье и причёска почти кричали, что руку приложила французская подружка. — Александра Ильинична, вы обворожительны! Комплимент от агентства! — Никитос вручил букет и поцеловал суховатую руку. — А ты в костюме точно запаришься, милок. Где мой гусарик? Дениска? — Я за него! — Елецкий встал по стойке смирно. — Ох, как жаль. Понравился он нам. Хороший мальчик! Пусть будет здоров. С ним же всё в порядке? — бабушка пытливо заглянула Никите в глаза. — Конечно! — Никита натянул самую искреннюю из арсенала улыбок. — Он… на детском празднике, велел кланяться. — Какой золотой! Так чего мы ждём? Гости наетые и напитые с утра. У нас же, знаешь как, внучек? Всех звала на вечер, днём-то работы у всех по хозяйству, а приходить стали, как проснулись. Мол, подсобить чего, да и просто поговорить. Пашка с Жанной и кто издалека и вовсе у меня заночевали. — А раз все на местах, отмечать теперь будем согласно сценарию. — Никитос предложил даме руку, оглянулся на высунувшихся из автобуса соучастников. — Александра Ильинична, нам бы тройник для аппаратуры. — А радио не хватит? Много у вас этой аппаратуры. Не коротнёт? — Прекрасной леди волноваться не нужно. — Эту леди уважают все медведи, — пробурчал дед справа. — Митрич, оформи артистам лектричество. — Дед слева оправил одежду и пошёл к Жеке, уже вытаскивающему с Матвеем синтезатор. Лера с огромной сумкой-органайзером, где было всё для аквагрима и макияжа, сбросила туфли и пошла босиком. Ей тут же предложили шлёпки. Никита снял пиджак, засучил рукава белой рубашки, расстегнув две верхних пуговки. Его тут же окружили в кольцо восторженные «пионерки». — Ох, Шурка, какого прынца себе выписала! Статного да ладного. Холостой? Ничаво — женим! Тут у каждой через одну — внучки на выданье! А мы-то праздника заждались! Бабульки расселись почти мгновенно. У Никиты за плечами был такой опыт ведения уютных застолий, что слова текли сами собой. Сценарий для гламурного клубного вечера, правда, толкался локтями, но свежий ветерок его выдул уже через пятнадцать минут. — Три девицы вечерком       Собралися за столом       И решили без затей       Справить славный юбилей… — Это кто тут три девицы?! Перечницы старые! — вопили добрые и честные подружки, чокались пузатыми рюмашками с чем-то «чистым, как слеза». Никита тоже честно опрокидывал, что подносили, и закидывал, что подкладывали. «Тамадил» как сдавал государственный экзамен. За каждым взрывом весёлого смеха выдыхал с шумом и улыбался всё шире. Немного перекусив, бабули повскакивали с мест. Пришло время сценок и конкурсов. Деды скурили свои папиросы и начали «стрелять» у Жеки, который тоже терял своё серьёзное лицо, наблюдая за происходящим на лужайке. Бабушки, оказывается, и не собирались быть степенными старушками. Все конкурсы для гламурной вечеринки в клубе проходили в Яковлевке на ура и с особым колоритом. Бабули отрывались от самого понятия престарелые: надували пузыри из жвачки, метали дротики в воздушные шарики с ловкостью снайперов, выполняли невероятные фанты, иногда прикладываясь к наливке или той, что «как слеза». Потом Лерка дам разрисовала, примерила шляпки и шарфики, и Никита объявил парад майских цветов. — Бабоньки, а мы-то с вами огонь! Не кактусы и сухоцвет, а цветник розовый в самом разгаре! — Ох, ну и праздник, Ильинична! Уваживаешь! Мне б тогда на свадьбу такого гусара! Эх, порвали бы не только два баяна! Никитушка, чёртушка, ну?! Чевой-то ещё там для нас припас? Выкладывай! Разгулявшиеся бабули частично решили перевести дух, но большая часть точно сменила батарейки и пританцовывала. Как работали, так и гуляли! — А сейчас играем в «Угадай мелодию» и отдыхаем! — ловко повернул праздник в спокойное русло Елецкий, помогая дамам рассесться. Жека на гитаре виртуозно лабал хитромудрые каверы старых добрых хитов, путая старушек. Те отгадывали, грозили пальцами, хихикали, подпевали. — Ты гляди! Это ж надо из такой душевной песни такую попсу смастрячить? Нет, ты святое не трогай! А вот это хорошо, пуще прежнего звучит! Ильинична, баллон пятилитровый закончился, неси ещё! Морс, говорю, выпили — гони Митрича в подвал! Никита позволил себе покурить только через три часа плотной программы. Тёплый вечер бросал краски на небо, щедро золотя горизонт. Сладкие запахи забивали ноздри. Неистово цвели абрикоса и вишня, благоухала черёмуха, с ней соперничала сирень, да так, что голова наливалась приятной тяжестью. На завалинке зловеще щурился на заходящее солнце страшнючий повелитель тьмы. К пятнистой тушке сфинкса привалилась красивая пушистая кошечка как гарант того, что любовь зла, но ещё и бесконтрольна — сила, не поддающаяся логике и разуму. Никита подмигнул котяре, вспомнив слова Дениски: «Главное, чтобы одобрил Иосиф!» Кот, похоже, всё подписал и теперь возлежал на лаврах со своей трёхцветной Персефоной. К Елецкому подошёл Матвей-Морген в кепке и куртке, наброшенной на лихой прикид. — Никита, может, мне и вовсе не вылезать? Они ж меня крестить бросятся или ещё чего хуже — крапивой отлупят. — Матюхин, я делаю всё, чтобы про приглашённую звезду и стриптиз бабули даже не вспомнили. — Не надейся, Никитос. Я со стороны наблюдаю — память у них, как у Сталина. Лучше думай, как вы будете меня спасать. — Ты это… Три шестёрки со лба лучше спиртом ототри… от греха… Не успели… К ним уже подходила мадам Жаннет. — Там Александра интересуется, когда артист будет выступать? Она уже чай заваривает! А сцена давно готова. — И матрона достойно удалилась. «Лучше бы что покрепче чая!..» — мелькнуло в голове Никиты, он кисло улыбнулся Моргенштерну. — На выход, Мотя. Будем надеяться, что у них тоже есть непутёвые внуки. С репертуаром поосторожнее. «Кадиллак» не исполняй… Мат зажёвывай. — Давай поклонюсь, спою «Единственная моя» и уйду? — Это будет ещё подозрительнее. Лучше уж под фанеру Кутуньо, чем Киркорова. Вдруг они не вспомнят, как он выглядит? — Из тридцати бабулей хоть одна да сообразит, что их наёб… разыгрывают. — Тогда — от винта! Бабули молчали пять минут, улыбки, наработанные за три часа, рассасываться не спешили. После объявления супермодного артиста над праздником повисла пауза. Сначала раздался истошный шёпот: — А я говорила! Не хватит Шуркиной пенсии на Киркорова, а на итальянца — и тем более. Вон отщепенца какого-то прислали. — Касатик, а кто это? — Юбилярша поправила немного растрепавшуюся причёску. — Ты б мне позвонил, я бы добавила. Купили бы мальчонке рубашку, а то пиджак на голое тело надел, шорты… даже на брючата денег нет? Обувка на голу ногу, без носков, взгляд голодный. Он что, сидемший? Били его там не переставая? Вон ногти всё чёрные-е-е. Ох, жалость! Такой молодой! Ты пой, милок, не бойся! Потом бабушки накормят и отмоют. За такие картинки тебя в комсомол бы не приняли, не говоря уже о вступлении в партию. Митрич, остынь! Не немец это! Это из ихнего плена! Ощерившиеся, как псы на волка, старики пытались успокоиться. — Антихрист это, бабки, вы водой его святой брызгали? Не дымится? — Какой Антихрист! В нём душа-то малахольная. Мотя держался молодцом. Начал с Dinero, бабушки держались за лавки. Они уже рассмотрели все татуировки и мысленно разрабатывали программу перевоспитания заблудшего чада трудом на приусадебных плантациях и ежевечерних политинформациях. — Зубы-то у него все целые? Николаевна, у тебя же дочка логопед? Возьми на месяц, надо ж парню речь поправить. Непонятно же ничаво, что лопочет. — Рэп энто, деревня. Так надо! Чем непонятнее, тем круче. Смотри, Петровна, уже пританцовывает. — У неё всё равно слуховой аппарат не работает, — проворчал Митрич, подсевший с куском пирога и кружкой крутого кипятка, — а парень больно зажигательно дёргается. Выше руки, старая, пусть немец решит, что ты сдаёшься и стрелять не будет. А вообще — без жалости не взглянешь, без плевка — не обнимешь! Пару зажёванных Мотей матов бабушки, несмотря на тугоухость, всё же опознали, пришлось останавливать концерт и идти ненадолго в угол на горох. Что Матвей и сделал с несказанной радостью. Потом его посадили за стол — кормить. Баба Паша поплевала на платок и уже хотела оттирать с лица Моти сатанинские знаки, но Жаннет её остановила. — Хоть спиртом — не сойдёт, то же татуировка, мон Паулин. — Это что ж?! На всю жисть такой крест?! Ох, дурна твоя квадратная головушка, парень! Кто ж за тебя замуж пойдет?! — Да есть одна. Я ж бабуля уже того, женат, — пробубнил Матвей с набитым ртом и хрустнул маринованным огурчиком. — Это она выпимши была, на утро от сюрпризу такого, видать, громко кричала? — Да нет, баб Паш, любит она меня таким, какой есть. — Значит, беременная: залетела девка, а тут ты, дурилка голопузый, под руку попался. — Бабуль, она хорошая! — Матюха заедал улыбку пирожком. — Все они хорошие, пока в садик ходят, — баба Шура подсела к Моте. — А потом, время сейчас такое, в школе разве присмотр? Тьфу! Вас там и не учат толком. Галочки ставить учат! Севка, внучок, токма за счёт моих нервов и выучился. Вот по тебе видно, двоечником был? — Совсем нет. Просто у меня шило в жопе! — Хо-ро-шо, что шило! — улыбнулась бабушка Жаннет. — А не что другое. Притопала маленькая старушка с загадочным взглядом. — Ильинична, а Никитка там с музыкантом улей на дереве вешает. — А зачем? Я ничего такого не заказывала. — Это бонус, — почти простонал Мотя. — Баушки, это пиньята. Сосуд с сюрпризом. Его надо палками разбивать. — Вот молодёжь пошла. Вам лишь бы разбивать! А ломать, касатик, не строить. Пойду посмотрю. Может, пусть висит энтот бонус на ветке, ежели красиво? За бабой Шурой ломанулось с десяток «пионерок» — комиссионно принимать решение. Мотя после пирогов и жареной курицы клятвенно пообещал встать на путь переосмысления, за что получил добавку и острый взгляд сфинкса Иосифа. Кот обнюхал голую лодыжку рэпера, оскалился, будто невзначай зевнул, прищурился на самую яркую звезду в гирлянде сквозь перепонки растопыренной лапы, сверяясь, насколько чётко выпущенные сабли ложатся на пентакль, и мякоть с куриной ножки сама упала ему в зубы. Персефоне, помимо заката, нужен был ужин, а кота во всех галактиках кормят выразительный взгляд и острый коготь. Коли властелину тьмы не сообразили поставить отдельный прибор под столом, ему подадут со стола. Всегда существует короткий путь к пониманию с двуногими у тех, кто носит вселенную шейным брелоком. Джимба скрывался в автобусе. Жека-милосердный в перерывах приносил уроженцу Бенина внушительные порции еды. От нервов калории в мускулистом теле сгорали, словно Джи уже отработал несколько часов. Несмотря на то, что родина вуду и наиболее известный в прошлом центр работорговли обладал интересной историей, Бенин теперь считался одной из наиболее стабильных и безопасных для туристов стран Африки. Но Джимба твёрдо решил, что счастье ждёт его в далёкой, манящей щедрой мягкой белой рукой России. Кто же знал, что в стране, где национальным героем является дурак, дураков не любят? Джимба имел тело, а не ум. Получив отчисление из университета после первого же семестра и раскинув для верности гадальные кости, пустил в дело тело, и остался на быстро ставшей родной чужбине. Матушка Марипозо, у которой он был десятым, до сих пор хвасталась перед соседями, что сынок — артист и модель. Усмехался, наверное, лишь прадед, который предрёк практически на лету, что Джимба не расстанется с копьём даже в России. Сейчас бенинец ясно ощущал холодок, который с каплей пота полз по спине. Джимба с тоской смотрел на свой реквизит. Копьё, синий платок пустынника, набедренная повязка и паре укатились в «Рикку», а темнокожему танцору достались белые крылья, кожаные плавки и семейные трусы. Джимба сидел в позе роденовского мыслителя. Даже его мозгов хватило понять, что если сердобольные старушки отбили у дедов Моргенштерна на перевоспитание, то негр с белыми крыльями далеко не улетит. Нужны были деньги, и он очень хотел получить контракт в «Рикке», а не заниматься незаконной перепродажей нелицензированных веществ маргинальным слоям столичных жителей по примеру многих соплеменников. Танец с копьём Джимба репетировал до седьмого пота, движения оттачивал, как удар сабли — в самое сердце, и вместе с тем добивался пластики перетекающей песчаной волной дюны. И вот… полюбуйтесь, африканские боги, на туарега эпохи хрущёвок — в семейниках и крыльях белого орла! Умирать — так красиво! К чёрту доисторический хлам! И плевать, что без адовых «парашютов» крылья не раскроются! Взрослые русские женщины испытают гордость за представителя несломленного испытанием африканского народа. Никита пришёл на треск рвущейся материи. Джимба из простыни мастерил бесхитростный костюм — рвал на полосы и цеплял по всему телу. На словно вырезанном из тёмного камня теле контраст белого выглядел весьма драматично. Часть бинтов смотрелась на набедренной повязке как юбка, часть Джимба повязал на руки, часть вплёл в косички на голове. Никита показал «палец вверх». Наверное, воображение Джимбы рисовало креативно-хаотичные метания белых полос ткани вокруг тела… Елецкому показалось, что разбинтовался раненый африканский охотник на лебедей. Но расстраивать внезапно пробудившееся вдохновение артиста Никита не имел права. Перфоманс мог сработать, вызвав ассоциации с подбитой птицей, теряющей крылья, продавить слезу. Зная добросердечность бабушек, давших шанс Моргену, Никита проникся и бросился помогать крепить импровизированные бинты. За общим сумасшествием мужиков застал Жека. Отреагировал как готовый ко всему человек из шоу-бизнеса — прищёлкнул пальцами и пошёл выбирать минусовку для номера «Мумия возвращается». Кажется, произнеся это вслух. Джимба русский юмор принимал плохо, в отличие от русского мата. Никита взял парня за плечи и встряхнул, выбивая остатки неуверенности из чёрных глаз. — Дружище, ты справишься, помни, ты — профессионал, а не просто умирающий лебедь… Джимба выматерился очень профессионально. Пиньяту на летучем партсобрании постановили не трогать, ибо она была «ко стволу» раскидистому старому каштану. Юбилейная пионерка Александра Ильинична гордо смотрела на подарок и повторяла, что будет долго вспоминать этот праздник и благодарить замечательных ребят, приложивших столько сил. — Ведь это ж надо так расстараться! Для чужих людей, которых совсем не знают. Есть ещё молодёжь с огоньком в сердцах, можно с ними и в разведку, и БАМ строить, и на Челюскине зимовать! — пламенную речь подхватила Павлина и ещё треть голосов со слезой и восторгом. — Уймитесь, девы. Да, ребята не зря едят свой хлеб с маслом. Но это их работа. Можно порадоваться, что они умеют работать на поприще культурного досуга и не превращать его в дешёвый балаган, — мадам Жаннет, бывшая Перепёлкина, поправила тончайший шейный платок, прятавший полнейший неманифик. К подругам подошла глухая Петровна и упёрла руки в боки. — Что вы тут втихаря обсуждаете, пока я не слышу? Даже не позвали! Вот не выкачу вам больше ни литра своего «Игристого», пусть у вас скулы-то от Совиньону сведёт — быстро Петровну вспомните! Где фейерверх? Нету фейерверха! А стриптиз обещали? Так и его нетути! — бабулька нахохлилась. — Я вас всех тут постарше. Думала помру, всё на свете повидамшая, хоть будет в чём на небе покаяться. Скажу как на духу: так и так, Господи, жила не грешила. Совратили подруги, Господи! Заставили на срамоту глядеть, а глаза-то не выколешь, а любопытство не вытравишь. Слаба я, Господи, смотрела! Но вот теперь крест, вспомнить, ни хрена не смогу! Старушки расхохотались. — Так по чём ты, Петровна, рассыпаешься? Коли ты смотрела, да вспомнить не могёшь? Твои проблемы и есть! Жаннет вынула из пузатого ридикюля электронный тонометр и обвела всех притихших пожилых дам взглядом директрисы. — Перед тем как вам в меню поддадут острого перцу, девы, извольте предъявить своё кровяное давление. Не прошедших медкомиссию я отправлю в светёлки почивать. Потому как веселье не в меру хуже простого алкоголизма! Мерить давление подошли немногие, да и те, кто уже, взвесив силы, расселся по лавкам с чаем и сладким пирогом, вынули натруженные пританцовками ноги в носочках и поставили их на ковровую дорожку. Майский вечер был уже поздним, но удивительно тёплым, точно земля нагрелась. Жека играл на гитаре испанские переборы, Митрич дымил рядом и душевно переживал на баяне. Инструмент был старый, но удивительно приятного звучания. Многократно реманный «Тембр» с замазанными пчелиным воском и эпоксидкой трещинами на корпусе, с потёртыми чёрными мехами хранили очень бережно. И повидавший жизнь баян сберёг богатый звук для своего хозяина и его слушателей. Поэтому Жека сейчас выступал вторым номером, не переигрывал, давая дорогу Митричу. Дедан ностальгировал во всю ширь души, и тёмные пальцы бегали по кнопкам, выдавая звуки то томные, то сочные, то схожие с сухим шелестом. Это не было временем для демонстрации разворота мехов — старик показывал искусство величавой грусти россейских глубинок. — Эх, Митрич, как есть — первый парень на деревне! — совсем тихо и восторженно прошептала Петровна. Такую музыку она чувствовала кожей, а не ухом — она сразу проникала в кровь и неслась до самого сердца. Тепло спадало, как шаль с плеч. День сворачивался на завалинке рядом с сытыми, дремлющими котами. У Никиты были наготове фейерверки и наскоро срежиссированное выступление Джимбы. Он ждал лишь отмашку синеньким скромным платочком. Чаёк на травах оказался неоспоримой панацеей от юбилейного перевозбуждения. И всё бы планомерно сошло к последнему яркому салюту в честь Александры Ильиничны… но из ряда млеющих бабулек раздался-таки голос: — Ну и где ваш хвалёный стриптиз? Шурка же срамоту заморскую обещала. Я вон и купюры специально взяла, отмотала от рулона керенок. Энтим стриптизёрам деньги в трусы суют. — А ты почём знаешь? — оживились скамейки, как на стадионе. — В фильме видала! — гордо отбивалась грамотная. — Вот, думала, вживую изображу, как это делается. Митрич развернул меха и тут же с досады хлопнул назад. — Вот что вы, бабы, за народ? Обязательно вам всё надо испортить?! Хорошо же сидим? Нет, вам надо, чтобы мудями потрясли. Если бы не Шуркины юбилейные… не стерпел бы! — Старик глянул на Жеку. — Сворачивай музыку, паря. Пусть смотрят свою срамоту. Для Никиты это было сигналом. Жека вернулся к своей аппаратуре, там его ждала Лера, горячо нашептав в ухо, что заказан другой трек. Кавер на скандальный MONTERO Lil Nas X подошёл неплохо, и хоть на появившемся на поляне под звуки му Джимбе не было каблуков, эффект был как от массового поражения столбняком. Жаннет вынула тонкую сигарету, длинный мундштук и закурила. Лера быстренько собирала на поднос чашечки, ещё не выпавшие из рук. — Господи, и этот без порток! — простонала баба Паша в сердцах. — Но тут хоть объяснимо: столько лет народ в рабских цепях проходил! Ни обуви, ни одёжки. Не переживай, милай, бабушки сошьют-свяжут! Матвейка сполз на землю, давясь хохотом, Никита тоже выдохнуть не успел. Что-то смачно щёлкнуло и в посёлке отрубило свет. — Я же говорил, что коротнёт от вашей светомузыки, — пробурчал Митрич. — Ну и поделом! Бог всё видит даже во время перекура. В темноте засветились фонарики сотовых организаторов праздника. Почти невидимого Джимбу нещадно «палили» многочисленные белые бинты, и бабули смотрели на него, не отводя горящих глаз. Митрич аккуратно поставил баян на лавку и зыркнул по-молодецки через плечо. — Ну что, артисты, лишили посёлок света и в кусты? Играйте уж до конца! Врубай фары на автобусе, Никитка, а с другого бочка я свою ласточку подгоню. Чем не прожектора? Чем не рампы свет? Танцуй, Маугли, раз выздоровел, отрабатывай будущий бабушкин свитер. Джимба, перечёркнутый косыми лучами, двигался, словно ломался. Полоски из ткани взметались и падали, а тёмная кожа сливалась с подступающими сумерками. Перед бабулями, забывшими, что надо стыдиться, словно танцевал призрак. Бинты то и дело облетали женские колени под тихое «ух, шельмец, что творит, где ж в Африке такому учат?!» И едва слышным последом: «Господи, прости ж ты меня, дуру грешную!» Митрич стоял у каштана как солдат в почётном карауле, гарантом, что пока всё происходящее терпимо. — Николаевна, куды руку потянула?! — Так повязку поправить? Или я не со стажем медсестра? — Положь быстро руки на колени! Раз танцует, значит всё зажило! А если сплохеет, я его сам в районную больницу увезу. Матвей под покровом темноты стирал с лица три шестёрки. Джимба кружился метелью по земле. — И где тут срам-то, когда так красиво? — осторожно спросила юбилярша. — Вон какой артист! Даже стриптиз Россея-матушка окультурила. Из продуктового шла молодая доярка Аринка, девка в самом соку. Баллов не хватило никуда поступить, вот и пошла после школы на ферму, осталась в родном посёлке принца ждать. Кто ж знал, что сердце ёкнет и займётся, когда она африканца увидит. Всё чувства всколыхнулись от материнских до самых страстных низких нот. Так и замерла девка в полусознании, отыграв уже первый акт Дездемоны в сельском любительском драмкружке… А потом с этим Отелло, продолжив на сенова… — Аринка, ты куда? Ты сначала название его племени спроси, мож, каннибал! — встрепенулись бабки. — Вот же дуры старые! Иди, Аришка! — мадам Жаннет погладила кота, прыгнувшего ей на руки. — Скажем, что не африканец, а французский актёр. Как Депардье. Только чёрненький. Джимба и сам начал сбиваться с ритма, точно ломался окончательно. Глаз не сводил с натуральной блондинки с тёмными крупными и редкими веснушками на носу, с глазами русалочьими глупыми, с губами и без силикона пухлыми, как дольки малинового мармелада, с такой налитой грудью, что крупнее в руках только арбузы держал. Девушка шаг за шагом магнитом тянулась к бенинцу, а его движения сходили на нет, пока она вплотную не подошла, положив ладонь на вспотевшую тёмную кожу. Вот тогда Джимба тайные лямки и дёрнул. Аккуратно сложенные за спиной крылья с хлопаньем распахнулись, а Никита как истинный мастер не опоздал с первым залпом фейерверка. Не расплакался только Митрич. Так, крякнул в кулак и пошёл по двум рядам раздавать платки. — Думали, токма в кино такое бывает, а? Это жизнь, бабоньки. Такое случается, что и не верится. Кто Аринкиной мамке расскажет, что дочь её в Маугли влюбилась? — Да потом, старый! — Павлина топнула на мужа. — Пусть они присмотрются друг к дружке. Вон как глазами-то приросли! — Салют смотри, Пашка! Эвон как научились? Вот это красота, а не ваш стриптиз! Уставшие за пересыщенный событиями вечер бабульки смотрели в расцветающие небеса. Каждой из них наверняка подумалось, что она не зря дожила до этого дня. Митрич же косил глаза на потихоньку собирающих вещи аниматоров. — Куда это вы в ночь лыжи навострили? Отоспитесь, а утром позавтракаете и ехайте! — Нет, Иван Дмитриевич, нам надо домой. Матвей помогал Жеке собирать кабели и приспособы. Никита поджигал последние петарды и, наконец, вытер со лба пот. — Пели мы и танцевали,       Фейерверки зажигали,       Поздравления рекой,       Но нам уже пора домой! Никита немного переживал за вторую группу. Он умудрился написать ещё пару смс Марфуше, но не получил ни словечка. Оставалось только надеяться, что гусар Денис Давыдов извернулся и скреативил для клуба что-то чумовое. А в рыжей помощнице Елецкий и не сомневался. Сейчас же его и команду обнимали три десятка пар сухоньких, чуть шершавых рук. — Спасибо, милые ребятки! Праздник на славу! Воспоминаний на год! Никите показалось, или страшнючий сфинкс с завалинки тоже одобрительно кивнул?