A Dream of a Butterfly

             Унылая грустная песня играет из радио — тот самый тип унылых энка-песен, которые нужны пьяницам среднего и старшего возраста и от которых их обычно пробивает на обильные мужские слёзы. И ещё и пронзительное звенящее пение, от которого, кажется, нет спасения.       Эрика устало морщится.       — Какая безвкусица, — говорит она заплетающимся языком. Поворачивает голову в сторону прилавка: — Мужик, ну будь человеком, поставь чё-нить нормальное, а не эту унылую срань. Меня от неё блевать тянет.       Музыка утихает. Она берёт в руку наполовину пустой бокал с золотистой жидкостью и делает затяжной глоток. Выдыхает и ставит на прилавок.       — Я так затрахалась, Тае.       Сидящая рядом брюнетка хмыкает и тоже отпивает пива — её ёмкость почти полная.       — Разве ты не поэтому ушла на почётную пенсию?       В её голосе слышна неприкрытая насмешка. Эрика уставляется на неё пьяным немигающим взглядом и пристально смотрит. Потом тяжело вздыхает.       — Вот жопа ты, Тае, — наконец протягивает она. — Никакого сочувствия.       Брюнетка смеётся.       — Эри, ты каждый раз жалуешься на одно и то же, придумала бы что-то новое, — фырчит.       Эрика показывает язык.       — Иди нахуй. Я затрахалась, ясно? — она снова поворачивается на прилавок. — Мужик, я закурю, ладно?       — Простите, но…       — Мужик, будь человеком, — Эрика мотает головой назад, в сторону зала. — Мы всё равно одни тут сидим. Ну табачком больше, табачком меньше…       Теперь уже Тае морщится.       — Эри, после тебя здесь всё вонять будет, имей совесть.       Эрика молча достаёт из рюкзака кошелёк и кладёт купюру в десять тысяч.       — За беспокойство, мужик?       Мужчина средних лет с куцей бородкой нехотя берёт деньги, точно брезгуя.       — Сяб, век не забуду!       Эрика слитным движением достаёт сигарету, запаливает её и затягивается. Тае отмахивается от дыма.       — Бросила бы уже, Эри.       Эрика причмокивает. Хмыкает и растягивает губы в улыбке. Блаженно прикрывает глаза.       — Вот все вы говорите: «Эри бросай, Эри бросай, это вредно, ты воняешь…». А я не хочу. Вот эта штучка, — она машет зажатой между пальцев длинной сигаретой, — со мной уже почти половину моей жизни. И мы с ней столько дерьма повидали, что вам, сучкам, и не снилось.       У Тае дёргается бровь.       — Ну конечно, — доносится от неё ядовитое.       Эрика поднимает руки.       — Тае, не в твой адрес сказано, но блин, мне это надо. Это одна из тех вещей, которые меня ещё как-то держат на этом свете.       — А твои анализы говорят об обратном.       Эрика морщится.       — Тае, мои анализы могут у меня отсосать, если они так хотят. Если я не буду делать это, — она стучит пальцами по бокалу, — или это, — машет сигаретой, — я просто чокнусь.       — Может тогда?..       Эрика мотает головой.       — Понимаешь, Тае, я Бакуя, блядь, Эрика. И это не то, кем можно стать нахаляву. Да я, блядь, Эрика! Но бля… — она грустно смотрит куда-то в сторону. — Я ведь Эрика, бля.       Тае делает глоток пива.       — Я не понимаю, что такого особенного в этом, Сузу.       Эрика смеётся. Сначала медленно, точно бы заводящийся двигатель автомобиля, потом громче и сильнее, и потом резко прерывается.       — Я ведь не всегда была Эрикой.       — Я знаю.       — А ты знаешь, как я ей стала? — она заинтересованно поворачивает голову.       Тае моргает. Медленно качает головой.       — Ты мне не рассказывала.       Эрика весело скалится.       — И не расскажу.       — Эй!       Смеётся.       — Ну слушай, даже мне это стыдно вспоминать. Я была такая тупая и наивная, ужас. Знаешь, вот я потом много где проебалась, но этот позор мне до сих пор трудно забыть.       Тае растерянно смотрит на Эрику. Мотает головой.       — Ты ведь не расскажешь, да?       Эрика кивает.       — Не то время и не то место, — она кивает в сторону прилавка. — Это слишком… ну, как у нас, девочек бывает. Оке?       — И я надеялась на интересную историю.       Эрика вздыхает.       — Вот тянешь жилы из меня, а? Но вообще… — она стучит пальцами по бокалу. — Всего одна ночь провела черту между моей старой жизнью и новой. Одна ночь, Тае. Одна вечеринка. Одна тупая молодёжная вечеринка.       Тае подобралась, слушая рассказ.       — Одна вечеринка, куда меня пригласила моя одноклассница. Эрика.       — И?..       Эрика смеётся.       — Ну, я ж говорю, тупая история. Наивная девочка пришла туда, куда не стоило приходить. Её там отымели. А ей и понравилось. Всё это безумие, весь этот разврат. Она захотела вернуться. Ну и…       Она сжимает пальцы на бокале.       — А потом она выяснила, что её продали. Что Эрика её продала, как последняя шкура. Но девочка уже была не девочка. Девочка пошла против родителей и того будущего, которое они ей хотели. Но девочка решила, что это та жизнь, которая ей нужна.       Тае выглядит серьёзной.       — Я не вижу ничего стыдного или смешного. Это… это ужасно.       Эрика прикрывает глаза.       — Я сама выбрала эту жизнь, Тае. Я сама. Я могла не возвращаться. Я могла догадаться, да и я чувствовала, что Эрика какая-то, — она делает неопределённый жест пальцами, — сука она, короче.       — Тогда почему же та девочка согласилась?       На глазах Эрики против её воли выступают слёзы.       — Потому что она любила её, Тае, — голос Эрики дрожит, и она переходит на полушёпот. — Она восхищалась ей, как не восхищалась никем. Такая, знаешь, тупая подростковая любовь. Тупая, тупая, тупая…       Эрика сглатывает. Протирает глаза, смахивая влагу. Перед ней появляется новый бокал с пивом. Она удивлённо поднимает взгляд.       — Бонус от заведения.       Эрика кивает и сдувает пену. Присасывается. Тае, отвернувшись, держит руки сжатыми добела.       — Но я не жалею об этом, Тае. Я бы не встретила тебя, Вирго, Кирин, девчат, много кого ещё, если бы я не захотела побывать на самом дне ада.       Тае прикрывает глаза, но не оборачивается.       — Мне кажется, это стокгольмский синдром.       — М-м?       — Ты оправдываешь травматический опыт, даже понимая, насколько он отвратителен.       Эрика причмокивает губами.       — Знаешь, ты права.       — Да неужто?       — Но и я права, Тае.       — Э?       Тае оборачивается. Эрика делает глубокую затяжку. Выдыхает.       — Правда в том, что я бы не стала Эрикой, если бы не та ночь. Но и правда в том, что меня это почти убило. Я почти стала одной из тех блядей с потухшими глазами, которые сосут просто ради того, чтобы сосать. Я почти стала одной из них, Тае. Но не стала.       — И почему?       — Ты удивишься, но из упрямства.       — Упрямства?       Эрика кивает.       — Каждый раз, когда я хотела сдаться и опустить руки, я напоминала себе, что это был мой выбор. И только я отвечаю за то дерьмо, которое сейчас жру. Знаешь, насколько это бесит? — смеётся. — В такие моменты всегда хочется взять и разбить себе ебало до мяса. И это помогало, Тае. Особенно когда Лила, со второго или первого траходрома, учила меня улыбаться. Я ненавидела её, ненавидела улыбаться и ненавидела весь этот треклятый мир.       Эрика расплывается в улыбке — в нежно-обворожительной улыбке, которая, кажется, должна была покорить чьё-то сердце насквозь.       — Красиво.       — Знаю. Но знаешь, сколько я с этим ебалась?       Тае качает головой.       — Даже не догадываюсь.       — И не догадывайся.       Эрика делает глоток пива.       — Но знаешь, я не жалею о своём выборе. Но мне… — она облизывает губы. — Мне интересно.       — Интересно?       — Мне интересно, от какой жизни я отказалась. Я знаю, ради чего. Но я не знаю, от чего. Как думаешь, Тае?       Та вздыхает.       — Я никогда об этом не задумывалась.       Эрика хмыкает и расплывается в улыбке.       — Канешн. Ты ж молодая ещё, я в твои годы…       Тае морщится.       — Я сейчас обижусь.       — Да лан те, я ж любя. Просто, Тае… — она водит губами. — Когда тебе за тридцать, сложно перестать думать о судьбе, упущенных возможностях и прочем дерьме, которое тебя ебёт каждый раз, когда ты остаёшься один. Какой бы была я, если бы я тогда не пошла на ту вечеринку? Кем бы я была сейчас?..       — Несносной вредной пьяницей, которая дымит как паровоз.       — Неа! — весело качает головой Эрика. — Я до этого дерьма была такой паинькой, что ты бы уссалась. И вообще, я была на спорте и играла в баскетбол!       — Баскетбол? — моргает Тае. — Ты? Не верю.       — Попрошу, — Эрика поднимает указательный палец. — Я, может быть, и сучка, но в баскетбол я когда-то играла жёстко. Меня даже боялись.       — Не верю.       — Как знаешь.       Эрика осушает бокал с пивом и достаёт новую сигарету. Запаливает.       — Сузу, хватит…       — Отъебись, так вечер хорошо идёт.       Эрика облокачивается спиной на стойку. Выдыхает клубу.       — Я реально, знаешь, думала об этом. Какой бы я была, если бы не была Эрикой?       — Я не думаю, что это бы что-то изменило.       — Разве? — Эрика заинтересованно поворачивает голову.       Тае кивает.       — Ты бы просто осталась сама собой.       Эрика снова фыркает. Некоторое время длится молчание, пока Тае рассчитывается за пиво и допивает свою кружку. Наконец, Эрика произносит:       — А вот я бы не сказала.       Тае поднимает глаза.       — И почему же?       — Недавно мне приснился один сон, Тае.       — Сон?       — Угу.       Эрика тушит бычок о стенку кружки.       — Очень странный и интересный сон. Короче…              Она открывает глаза и уставляется на белый потолок. Полутень помещения всего лишь слегка нарушена солнечным светом — он так и норовит прорваться сквозь сдвинутые шторы, которые покачиваются от сквозняка. Прохладно — совершенно не хочется выбираться из-под одеяла, которое так и манит своим теплом и уютом. Веки тяжёлые, норовят сомкнуться. Взгляд мутный, ещё не наполненный осознанием.       Она моргает. Снова, снова. Вяло тянется рукой к прикроватной тумбочке, некоторое время водит по ней, пока пальцы не смыкаются на телефоне. Тачпад, белый. Она подносит его к лицу и нажимает по боковой кнопке. Зажмуривает глаза от света, наконец открывает их и тупо уставляется в экран.       Примерно в эту же секунду помещение наполняет противный писк — сработал будильник в телефоне. Она снова морщится, после чего парой движений отключает звук.       Снаружи слышен топот. Вскоре дверь в комнату начинает трястись, слышен скрежет когтей. За ним следует лай.       Она вздыхает.       — Да, да, я встаю.       Звуки становятся громче и требовательнее.       — Мару, прекрати.       Лай не утихает.       — Мару, хватит!       Она нехотя вылезает из-под одеяла и трёт глаза рукой. Поправляет края розового халата, затягивает пояс поуже. Подходит к двери и распахивает её. Внутрь сразу же влетает огромадный золотистый лабрадор, маша хвостом, как пропеллером. Некоторое время он радостно вертится возле ног (перепачкав их все в слюне), прежде чем встаёт на задние лапы.       — Мару!       Она умудряется не только не упасть под тяжестью пса, но и стоически вынести сеанс умывания лица.       Под конец она устало отдувается и укоризненно косится на собаку, которая села на попу у её ног и радостно смотрит в глаза.       — Мару, каждый день одно и то же.       Пёс склоняет голову набок.       — Да, я тебе говорю.       Собака на мгновение затихает, точно задумавшись, затем выпускает язык из рта и продолжает пыхтеть.       — Да схожу я с тобой погулять, схожу.       Хвост начинает ходить веником.       — Мелкий балбес.       Собака призывно лает.       — Дай приведу себя в порядок, хорошо?              Она устало водит лопаткой по сковородке — на ней уже вовсю румянится яичница. Рядом в тостере жарится хлеб. Наконец, она гасит конфорку, делит яичницу напополам и откладывает в тарелку. Ту же в свою очередь ставит на стол. Приглаживает чёлку — с зеркальной поверхности плиты на неё смотрит усталая женщина с короткими чёрными волосами, довольно редкими.       Она отряхивает руки и косится на пса, который с довольной мордой хрустит миской с кучей сухого корма в виде звёздочек.       — Ну ты и обжора.       Собака не реагирует, больше занятая едой. Женщина идёт в сторону коридора и подходит к одной из комнат. Стучит по ней.       — Эри, вставай.       Нет ответа. Она стучит сильнее.       — Эри, пора в школу.       Снова никакой реакции. На её лице проступает раздражение. Она с силой дёргает на себя дверь — слышен треск и громкий хлопок, который заставил человека под одеялом чуть ли не свечкой подпрыгнуть на месте.       — Ты что творишь! Я же сказала, что сейчас встану!       Из-под одеяла высовывается заспанная моська молодой девушки-брюнетки с длинными волосами.       Женщина мрачно складывает руки на груди, не сводя взгляда. Девушка вздыхает.       — Ну мам, ну сейчас, ну ладно тебе…       — Чтобы ты опять всё проспала?       Девушка дёргается.       — Мы же об этом говорили, мам. Я же обещала…       Лицо женщины немного смягчается.       — Эри, вставай, солнце. Я и так за тебя Мару выгуляла.       Девушка надувается.       — Я же сказала, что сама выведу этого толстяка.       — Тебя не добудишься. Вставай, уже полвосьмого.       И вот девушка уже вовсю работает челюстями, пока женщина вертится возле зеркала в прихожей, поправляя воротник и расправляя складки на юбке.       — Ты сегодня рано или нет, Эри?       Девушка, запивая чаем тосты, параллельно жуя и что-то просматривая в телефоне, кивает.       — Уфу.       Наконец, она освобождает рот.       — Сегодня с Маки-чан и другими девчонками задержимся на концерте. Ты не против, мам? У Маки, представляешь, нашлись лишние билеты!       Женщина отряхивает пиджак от собачьей шерсти — маленькие золотистые ворсинки подаются то тут, то там.       — Да, я не против. Только не допоздна, ладно?       — Хорошо!       — И если там будут мальчики, не забудь про резинки.       Девушка давится тостом.       — Мам! — слышно от неё возмущённо-смущённое. — Хватит!       На лице женщины видно озорную улыбку.       — Что хватит?       Девушка ловит воздух ртом, точно рыба. Наконец из неё вырывается:       — Всё! Вот это всё!       Женщина с каменным лицом поворачивается на девушку, принимая самый ничего не понимающий вид. Девушка ахает, затем хватает со стула рядом подушечку и запускает её в женщину.       — Прекрати, мам!       Женщина смеётся.       — Да ладно тебе, я ж любя.       — Дура ты, и шутки у тебя дурацкие!       — Я на работу. Давай, до вечера.       — Уфу, увачи!       Хмыкнув, она наконец щёлкает замком двери и выходит наружу. Не дав собаке вылететь следом — а она очень хотела.              — О, Кага-чан!       Она сонно кивает своей напарнице — жизнерадостной молоденькой девице с крашеными золотистыми волосами.       — Что такая хмурая? Опять Эри в школе шалит?       Женщина хочет что-то ответить, но вместо этого оглушительно чихает — разумеется, всё из-за запаха цветов (пыльцы), которой пропахло насквозь всё помещение. Она виновато кивает и достаёт из кармана таблетку антигистаминного — помогает, хотя бы на время.       Небольшой магазинчик в торговом центре, на самом отшибе от главного входа, со скромной витриной и богатым великолепием цветов, спрятанных за прозрачной дверцей местного холодильника.       — Да, привет, Мари-кун. Слегка не выспалась.       Девушка понятливо кивает.       — Да прям жесть! Я вот тоже со своей учёбой вообще не высыпаюсь. Поскорее бы уже это всё закончилось…       Мари говорит что-то ещё, но она пропускает всё мимо ушей — зачастую ту было не заткнуть, как только она начинала делиться событиями своей несравненно насыщенной студенческой жизни.       И почему из всех подработок она выбрала именно этот цветочный?       — А потом он такой мне звонит, и говорит, что хочет меня сводить в кино на этой неделе, но я даже не знаю. Кага-чан, как думаешь, на что пойти?       Женщина натягивает на себя униформу, на ходу кивая напарнице.       — Романтическая комедия? — устало накидывает она самый очевидный вариант.       Девушка хихикает.       — Кага-чан, но это ж банально! И потом, — она покрывается румянцем. — Я думаю, это слишком для первого свидания!       Женщина в очередной раз думает о том, что как так получилось, что она и эта девушка стали подружками (типа) — особенно учитывая их разницу в возрасте. По иронии, Мари ещё и её семпай — она устроилась сюда на полгода раньше. А соответственно…       — Кага-чан, давай, улыбнись!       Мари возникает позади неё и небольшого зеркала в их подсобке, из-за чего женщина вздрагивает.       — Помнишь, что говорил менеджер? Улыбка — путь к сердцу клиента!       Она натянуто скалится.       — Кага-чан, ну не так же, ты всех спугнёшь!       Женщина вздыхает.       — Мари, я же тебе говорила — ну не очень у меня с улыбками. Правда.       Девушка мотает головой.       — Я думаю, ты просто стесняешься! Ладно, давай, пора заходить на смену!       Подмигнув ей в отражении, она быстро-быстро исчезает из помещения. Женщина в очередной поправляет тёмно-зелёный фартук и смотрит на себя в отражении.       — Улыбаться, да?       Она смотрит сама себе в серые глаза. Затем чуть ниже — нос, подбородок, губы, небольшая родинка на подбородке. Она никогда себе не нравилась — она слишком… обычная, что ли? Забавно, что один из вариантов её имени означает воробей — вот и она, в каком-то смысле, такая маленькая серая пёстрая птичка, которую и не заметишь, пока она не порхнёт перед твоим носом. Что-то такое ей часто говорил её бывший муж…       Сами собой её кулаки сжимаются. Это злость — всколыхнувщаяся из глубин души злость, которую, она думала, уже успела похоронить в глубинах памяти. Она мотает головой, затем снова смотрит себе в глаза. И на мгновение она ловит отблески этой ненависти. Но буквально отблески — вскоре она снова та же усталая-усталая домохозяйка.              Она слышит звук колокольчика, но даже не поднимает головы — её больше занимают розы, которым она подрезает концы.       — Добро пожалова… ать.       Обычно радостный голосок напарницы почему-то сменился испуганным блеянием. Она наконец поворачивается. В основной части магазина стоят двое — мужчина с китайской косичкой, огромный, в костюме. Один из его карманов оттопырен и оттуда торчит что-то металлическое.       Женщина одета в белое платье, закрытое, сверху на ней широкая шляпа с полями. На руках пара перчаток, выше которых виднеется тату. Возраст её сложно определить, но она бы сказала, что где-то за пятьдесят.       Словом, парочка буквально всем своим видом обещает проблемы — неудивительно, что Мари занервничала. Она сжимает руки в кулак, выдыхает, выпрямляет спину и выходит наружу.       — Да? Вы что-то хотите?       Мари выдыхает, пока её рука тянется вниз — видимо, к тревожной кнопке. Замирает, заметив косой взгляд от мужчины, который показательно хрустит костяшками кулаков.       — Драго, прекрати, — слышно от женщины в белом. — Из-за тебя уже пятый магазин меняем.       — Простите, Ямори-сама.       Она отмахивается, после чего поворачивается и изучающе смотрит на неё. Прищуривается, находя взглядом бейджик.       — Кагамине Сузуме, правильно?       Она кивает, продолжая держать спину прямо.       — Верно. Так что вы хотите, Ямори-сан?       Женщина улыбается и делает шаг вперёд. Несмотря на свой возраст, который яснее всего виден на лице, она всё ещё смотрится эффектно — Сузуме сказала бы, что хотела бы смотреться так же в этом возрасте. Она завистиливо косится на длинные волнистые каштановые пряди.       — Видите ли, у меня сегодня юбилей.       — Юбилей?       — Годовщина с момента смерти моего… — она поджимает губы. — Особенного человека.       — Мужа?       Женщина ничего не отвечает, а просто улыбается. Сузуме медленно кивает.       — Вам что-то подобрать или вы хотите что-то особенное?       Мари вовсю сигнализирует о чём-то лицом и бровями — кажется, это что-то навроде «Выпроводи её немедленно».       Женщина прищуривается.       — То есть вы не откажите мне в обслуживании?       — А с чего бы?       — Ну, например потому, что мы… — женщина оттягивает ткань перчатки, показывая татуировку на руке — стилизованное изображение чёрной ящерицы. — Вы знаете.       Губы Сузуме сами собой расплываются в ухмылке.       — Клиент и есть клиент, Ямори-сан. Деньги не пахнут.       Та смеётся.       — Ваша правда.       — Да и потом, вам ведь это важно?       — Важно? — женщина в белом поднимает бровь.       Сузуме, игнорируя подсказки и чуть ли не мольбу Мари, разворачивается спиной и идёт в сторону холодильника.       — Цветы. Они для кого-то важного?       — Очень. Лилии, пожалуйста.       Спустя всего лишь пять минут она уже вовсю запаковывает цветы и протягивает — их осторожно берёт в руки этот молчаливый мужчина опасного вида. Она называет цену, возясь с кассой. Наличные, значит?       — У вас сильные глаза, Кагамине-сан, — наконец произносит женщина.       Сузуме заинтересованно поднимает взгляд.       — Глаза?       — Да. Очень наглые, злые. Мне они нравятся.       Сузуме моргает.       — Простите?       — Не обращайте внимания. Драго, аккуратнее с цветами.       Наконец, эти двое исчезают в дверном проёме.       — Заходите ещё! — доносится писк от Мари.       Затем она тут же оборачивается на неё.       — Кага-чан, ну у тебя и нервы!       — Нервы?       Сузуме откидывается спиной на стенку, ощущая желание присесть.       — С чего бы?       — Они же эти, якудза!       — И что?       — А у этого, ты видела, у него из кармана торчал пистолет!       — Разве?       Мари кладёт руку на лицо.       — А что ещё, Кага-чан! Это ж якудза, ты сама их знаешь!       Заметив, что реакции не следует, она недовольно складывает руки на груди.       — Тебя что, вообще они пугают?       — Мари, — философски произносит Сузуме. — Поживёшь с моё, родишь и воспитаешь ребёнка и не такое начнёшь воспринимать как должное.       Девушка моргает.       — Это тут причём?       — Да так, — Сузуме пожимает плечами. — Давай я на перерыв пойду, ладно?       — А-а… да, конечно, уже же время!              Солнце уже закатывается, когда она, устало перебирая ногами, перешагивает порог дома.       — Я вернулась.       И, разумеется, её встречают громким лаем — вскоре перед ней вырастает светящийся от радости пёс. Женщина устало смотрит на него, как будто бы он виноват во всех её проблемах.       — Гулять? — безнадёжно протягивает она.       Собака отвечает лаем.       — Я поняла, Мару, сейчас, сейчас.       Пёс убегает куда-то внутрь и вскоре возвращается с поводком в зубах.       — Настолько, да?       Собака тыкает в ноги ей мордой.       — Да, да…              Сумерки, самый конец, уже зажигаются уличные фонари — именно такое время, когда она возвращается с прогулки с собакой. Её путь к дому пролегает через парк, через небольшую тропинку, проходящую возле мусорного контейнера. И хотя место не самое приятное (хотя бы в плане запаха), так получается быстрее, чем идти в сторону основной дороги. Хотя Мару наоборот — каждый раз почему-то радуется, когда они проходят мимо мусорки и тянет поводок в её сторону.       Она любит собак. Но иногда от них очень устаёт.       В этот момент Мару принюхивается, дёргается, смотрит на помойку и издаёт лай.       — Мару, ты чего?       Собака, вырываясь с поводка, только сильнее шумит, точно бы бранясь на что-то.       — Да что с тобой…       В этот момент до её уха доносится тихий писк. Глаза Сузуме расширяются. Она замирает, буквально на мгновение, прежде чем её тело срывается с места, и вот уже она чуть ли не с головой лезет в контейнер.       Она находит небольшую коробку из-под кроссовок, открывает её, и…       — Ау!       На её коже появляется неглубокая царапина. Слышно шипение. Как она успела заметить — чёрный комочек, котёнок.       Собака всё это время взволнованно вертится у её ног — очень мешает. Её кулаки сжимаются.              — Мам, я вернулась! — отдуваясь произносит девушка, убирая потные пряди, выбившиеся из хвоста, с лица.       Из квартиры доносится лай, а затем шипение, вперемежку с руганью.       — Мам?       Она проходит внутрь. В комнате, служившей им то ли кухней, то ли гостиной, она замечает усталую мать, с заклеенными руками. На её груди видно что-то меховое, пушистое и чёрное, что шипит на их собаку.       — Мам?       — А, привет, Эри. Поможешь оттащить? — она кивает на Мару. — А то я одна не справляюсь.       Девушка моргает.       — Мам, откуда у нас котёнок? Ты же говорила, что терпеть не можешь кошек.       Лицо женщины морщится.       — И я всё ещё не люблю их.       — Тогда зачем взяла?       — Её выкинули на помойку, Эри.       Девушка ахает.       — Ты… серьёзно, мам? Но… как…       — Я не могла пройти мимо. Мару, фу, нельзя, нельзя!       Меховой комочек ещё сильнее вжимается в грудь женщины и ожесточённо шипит и машет когтистой лапой.       — Помоги мне, не стой столбом!              Пластыря на теле Сузуме добавилось с прошлого раза — у кошки (в ветклинике подтвердили, что это самка) оказался ужасный характер. И как только истеричную собаку заперли в другой комнате (к её неудовольствию). Котенция, почувствовав свободу, сныкалась в укромном углу и наотрез отказалась оттуда вылезать. На все попытки вызволить её она отвечает шипением и взлохмаченной шерстью.       — Ну и характер, — морщится Сузуме, стоя у плиты. — Мне казалось, что она мне палец откусит, Эри!       Девушка недовольно смотрит куда-то в сторону.       — Мам, мы же не оставим её у себя?       — Ты настолько против?       Девушка закатывает глаза.       — Мам, этой квартиры для нас и Мару уже мало, а ты ещё про котёнка говоришь. И Мару она не нравится. Отдала бы её там, о ней бы кто-нибудь позаботился.       Сузуме замирает, сжимая в руке ручку сковородки. Потом, как ни в чём не бывало, продолжает жарить замороженные овощи.       — Знаешь, я просто не могла пройти мимо. Волонтёры такие же люди, как я или ты, верно, Эри?       — Ну не с собакой же, мам!       — Я не могла, прости. Прости глупую маму.       Девушка тяжело вздыхает.       — Вот вечно ты так, мам. Вечно ты кому-то лезешь помогать, — в её голосе слышно недовольство.       — Это плохо?       — От этого вечно какие-то трудности. Как тот птенец, с которым ты месяц носилась.       — Ну прости маме её слабости, ладно?       Девушка задирает нос.       — Только если эта мама приготовит что-нибудь вкусное её дочке.       — Ах, ты!       Сузуме шутливо замахивается поварёшкой. Девушка показывает язык.              Они лежат на диване, уставившись в телевизор. Каждая из них заняла свою половину дивана (подлокотник) и подушки. Котёнок признаков присутствия подавать не спешит. Мару, устав возмущаться, затих, будучи запертым в комнате. По телевизору идёт любовная драма с элементами истории, сериал. Что-то на тему судьбы в женщины в эпоху Мейдзи, проходя сквозь века и потрясения.       — Как прошло у тебя? — лениво интересуется Сузуме.       Эри отмахивается.       — Знаешь, такая скукотища, я думала, умру там. Вообще не моё. И нет, мальчиков там не было, это не гокон!       Женщина смеётся.       — А я разве что-то говорила?       — А фиг тебя знает, эромама.       Сузуме несильно толкает пяткой в бок.       — Вот тебе.       Девушка показывает язык. Молчание.       — Мам, а почему вы с папой расстались?       Женщина морщится.       — Эри, давай не сейчас.       — А когда?       — Как-нибудь потом.       — Ты так всё время говоришь.       Женщина смотрит куда-то в сторону.       — Эрика, это не то, что я готова сейчас обсуждать, прости. Маме… маме нужно собраться с мыслями. А чего ты так резко?       Эрика пожимает плечами.       — А он мне звонил недавно, спрашивал, как дела.       На лице женщины мелькает тень. Она натянуто улыбается.       — А ты?       — Ну, я ему начала рассказывать. Он потом, правда, сказал, что ему надо бежать, сказал, что любит меня.       Сузуме рассеянно кивает.       — Да, это он любит.       — Так почему вы расстались? Ты никогда мне не говорила.       — Эри, в отношениях между мужчиной и женщиной много чего такого, что должно остаться только между ними двумя.       Девушка надувается.       — Это типа отговорка, что я маленькая? Мне уже четырнадцать, мам, ради бога!       Женщина качает головой.       — Нет, не поэтому. Просто… в моих отношениях с твоим папой в какой-то момент пошла трещина. Я устала от него, он от меня. И… мы разошлись.       Щека болезненно горит от удара. Ты смотришь на него, чувствуя шок и разгорающуюся в груди ярость.       — Я правда не хочу об этом говорить.       — Ясно.       Ещё некоторое время царит молчание, пока они обе смотрят в экран.       — Знаешь, Эри.       — М-м?       Эрика заинтересованно поворачивает голову. Сузуме подкладывает кулак под щёку.       — Я часто думаю о том, что бы было, если бы мы с твоим отцом не поженились.       Эрика моргает.       — А-а?       — Я…       Женщина поджимает губы.       — Ты ведь знаешь, что на этом браке очень настаивал твой дедушка, мой папа, верно?       — Бабушка такое говорила.       Сузуме кивает.       — И я на самом деле какое-то время была очень зла, что меня, фактически, силком тащили в этот брак. Я не хотела быть домохозяйкой, мне не нравился твой папа… много причин.       — И? — девушка затаивает дыхание.       — И в этот момент одна моя подруга, Эрика, предложила мне сходить на вечеринку, развеяться.       — Вечеринку?       Женщина кивает.       — Не очень хорошую, на самом деле. Говорили, что там даже употребляют наркотики. Но я… честно, — она сглатывает. — Тогда мне казалось, что любое место лучше, чем дома или в школе. Я хотела сбежать. Не важно куда, не важно как, только бы прочь.       — И?       Женщина грустно улыбается.       — Я отказалась. Смирилась, вышла за твоего папу, а потом родилась ты, Эри. Моё маленькое сокровище.       Девушка корчит рожу.       — Очень противное сокровище.       Женщина смеётся. Затем смолкает. Прикрывает глаза.       — Но знаешь, я часто думаю о том, что бы было бы, если бы тогда я всё-таки пошла на неё, ту вечеринку. Какой бы и где бы я была сейчас?..       Девушка фыркает.       — Ты бы осталось такой же противной любительницей животных, как и сейчас.       Сузуме толкает ногой.       — Обижаешь старую больную маму?       — Здоровую и противную!       — Защекочу.       — Попробуй!       Спустя какое-то время, они обе, запыхавшиеся, валяются на диване. Эрика кладёт голову к Сузуме на колени. Сузуме рассеянно водит руками по волосам.       — Но знаешь, мне недавно приснился один странный сон.       — Сон?       — Да, сон…              Тае по мере рассказа заказала ещё закусок — хорошая история хорошо разогревает аппетит. И теперь она меланхолично жуёт водоросли. Кивает.       — Значит тебе снилось, как ты была домохозяйкой в разводе?       — Прикинь, Тае. Я и домохозяйка. Вот дерьмо, а?       Тае пожимает плечами.       — Вообще не верится, да. Чтобы ты, да кем-то таким?       — Но я реально потом, когда проснулась, — Эрика делает перерыв на сигарету. Выпускает дым. — Офигела. Прикинь, Мадам в цветочном. Я так слегка охерела. Ну, понимаешь, вот сама Мадам Руж, — снова прикладывается. — Блин, а у неё ж реально скоро эта, годовщина. Надо ей звякнуть. Но главное, Тае, прикинь — вот я лежу в постели, смотрю в потолок. И думаю: а кто же я на самом деле.       Тае моргает.       — В смысле?       — Ну, во сне я была вот этой вот милфой. Сейчас я — это я. Но вопрос в том, какая я — это я? Помнишь этого, китайца с бабочкой? Философ я или бабочка? Такая хуйня.       Тае неожиданно начинает хохотать.       — А, это. Поняла тебя, поняла. Да, слушай, похоже.       — Вот и я о чём, Тае.       В ночных огнях одинокого ресторанчика на отшибе, когда Тае случайно бросает взгляд на Эрику, она замирает. Непонятно, в чём именно было дело — настроение, разговор, некий градус, который до этого был принят, желтоватый свет и полумрак помещения, но когда Тае вглядывается в Эрику — в ту же самую Эрику, усталую обычную Эрику, с её неряшливым ёжиком розовых волос, ей будто бы на мгновение кажется, что она видит их обеих — и Эрику, эту Эрику, и ту Эрику — Сузуме из рассказа. Но наваждение быстро спадает, едва она моргает.       Тае протирает глаза.       — Знаешь, Эри.       — М-м?       Тае отставляет салат в сторону.       — Какая разница?       — В плане?       — Скажи, ты бы серьёзно променяла свою жизнь и прошлое на какую-то домохозяйку из цветочного?              Эрика морщится.       — Мам, опять эти твои странные сны.       Сузуме пожимает плечами.       — Этот был очень реалистичный, Эри.       Девушка закатывает глаза.       — Мам, ну скажи честно: неужели ты бы отказалась от меня или Мару ради… — девушка краснеет. — Ради вот такой вот жизни? Неужели я для тебя ничего не стою?              Эрика смеётся.       — Конечн нет, Тае. Я, знаешь ли, — она выпрямляет грудь. — Эрика. И я не жалею о том, что я ей стала. Ни капли.              Эрика внимательно смотрит в ей глаза. Сузуме вздыхает, затем тянется вниз.       — Конечно нет, моё солнце. Это всё просто глупый-глупый сон.       Она легонько клюёт девочку в лоб.       — Пора спать, солнышко.              Эрика, держась за Тае, на прощание кивает мужчине за стойкой.       — Сенкс за бухло, мужик. Век тя не забудем!       Мужчина отмахивается.       — Приходите ещё.       — Я подумаю. Тае, рули.       Женщина вздыхает.       — И почему каждый раз одно и то же?       Эрика смеётся.       — Ну а с кем мне ещё пить, Тае? Ну не с Вирго же! Она меня сожрёт с тапками. Я не вынесу.       У Тае дёргается бровь.       — Давай такси хотя бы за твой счёт.       — Не вопрос.       — И до меня.       — Разоряешь, Тае. Но Эрика не какая-то там скряжная жопа. Всё будет. Ты только это, подрули до двери, дальше я сама.       — Как тебя так с пива повело?       — Старею, старею. Раньше вроде так не вело, реально. Знаешь, реально старею!       Эрика нагло улыбается, сжимая в зубах сигарету.       — Тае, век не забуду.       Та отмахивается.       — Заходи уж как-нибудь.              Эрика устало открывает глаза и уставляется на белый потолок.       — Я ебала, блядь, — ни к кому конкретно не обращаясь, произносит она. Тянется рукой к подлокотнику и сгребает оттуда пачку сигарет. Запаливает и затягивается.       — Ёбаный в рот тя, пиво. Чё ж ты такое больное.       Она морщится и кашляет.       — Верно Тае говорит, меньше пить надо. Меньше. Да.       Она находит где-то в недрах одеяла телефон и выуживает его.       — О, бля, сегодня ж мусор вывозят. Надо успеть.