i.

      — Будь со мной честен, Том.       Мальчик сидит на деревянной скамье, глядит вперёд, пальцы сотрясает лёгкий, ломаный тремор — кричащий сигнал о том, что он нервничает. Спина прямая, как у солдата, все мышцы до единой безукоризненно напряжены. Слишком неестественно. Нереалистично.       И лишь убранство церкви, окружающее мальчика, не даёт обескуражить священника окончательно.       Старыми морщинистыми руками он подносит деревянный крест к губам, прикрыв глаза. Крестится, бормоча молитвы себе под нос.       — Конечно, святой отец, — звучит ровный ответ, и Том слегка склоняет голову, демонстрируя наглядное уважение. — Я всегда честен перед вами и Господом.       Тонкие сухие губы мужчины растягиваются в доброжелательной улыбке.       — Чудно, — отзывается он, медленно рассматривая детское невинное лицо. Мальчик выглядит так, будто материализовался прямиком из фресок, изображающих мягких утонченных ангелов. Божье творение, не иначе.       Кто-то среди прихожан сравнивает мальчика с посланником самого Господа, но священник всегда хмурится на это высказывание и качает головой, отрицая подобные предположения. Он находит мальчика чудесным в его тонких чертах лица, но есть нечто мрачное, недоброжелательное, захороненное в расширенных зрачках. Кожа в своей нездоровой бледности напоминает папирус, глаза, в которых отражается чёрное бездонное небо, выглядят как две несуразные пуговицы. В нём чувствуется что-то пугающее. Чрезмерно выбивающееся из общей картины.              Кажется, словно вокруг них всех кто-то плетёт чёртову паутину, а мужчина никак не может понять, откуда же она берёт начало.       — Знаешь ли ты, зачем тебя послала сюда миссис Коул, Том? — голос священника мягкий и бархатный, словно воск, стекающий с церковных свечек.       От аромата большого количества благовоний, витающего в церкви, Тома против воли начинает мутить.       — Да, святой отец, — Том опускает взгляд в пол, принимаясь тщательно разглядывать его. — Она послала меня замаливать грех.       — Грех, — эхом произносит мужчина, и, вздохнув, присаживается на скамью рядом с ним. — И что же за грех ты совершил, Том?       Мальчик ещё с минуту молчит, раздумывая над ответом и пытаясь правильно подобрать слова, чтобы священник не счёл его за типичного ребёнка из приюта, что наведывается по приказу сюда каждое воскресенье. Или неопытного глупого прихожанина. Прихожанина, на которого Том так отчаянно не хочет быть похожим.       Он знает, что большинство, кто ходит в церковь, любят свои грехи. Они купаются в них, омываются, словно в море, и боятся лишь одного — кары от них, потому и приходят сюда на каждую службу, искренне надеясь, что это спасёт их осквернённые дьяволом, как говорит мадам Коул, души.       Том на мгновение вздрагивает. Нет, он не такой как эти люди.       Он другой.       — Я не знаю, святой отец, — шепчет мальчик в ответ, разглядывая засохший воск. — Ни один из перечисленных грехов мадам Коул я не совершал.       На секунду воцаряется тишина, но она не становится для Тома благословением, как бывало раньше, скорее наоборот — теперь ему ещё больше кажется, что тяжёлый, переполненный потом прихожан и благовониями воздух, душит его, окутывая со всех сторон своей горечью.       — Я не совершал ни убийства, как говорит Билли, — его голос становится чуть спокойнее, но уверенности ему это вовсе не добавляет. Он всё ещё боится взглянуть в лицо священника, рассматривая носки своих старых потёртых туфель, страшась увидеть в серых глазах осуждение. — Ни лгал, как утверждает миссис Коул.       — Что же, — мужчина хмурится, раздумывая над своими следующими словами. — Но почему они так подумали, Том?       Том в ответ лишь ещё крепче вжимается в тёмную полированную древесину скамьи, начиная всё больше и больше подрагивать всем телом.       — Я… — его голос дрожит, пока в носу начинает неприятно пощипывать, — я повздорил с Билли на днях. Я не хотел с ним ссориться, но тот день был очень, очень скверным, святой отец. Но трудности, посылаемые нам Господом, должны закалить нас. Сделать сильнее, мудрее, — он сглатывает. — И я не хотел брать тот грех на душу, возникший из-за ссоры с Билли. Я, — из его горла вырывается надрывной, отчаянный всхлип, и мужчина, не выдержав, успокаивающе приобнимает его за плечи. — Я пошёл с ним мириться.       Священник согласно кивает.       — Ты правильно поступил, Том, — звучит его по-отечески хриплый голос где-то над ухом. — Ты поступил как мудрый юноша.       Том в ответ лишь шмыгает носом, изо всех пытаясь взять себя в руки.       — Но Билли… — он на секунду запинается. — Когда я пришёл в его комнату, он метался, как раненый зверь. Я долго не мог понять, в чем же дело, — всё говорил Том, — пока не подошёл ближе к его кровати.       Священник моментально напрягается, нутром осознавая, что они достигли переломного момента в истории.       Том, от снедающих его с ног до головы беспокойств, переживаний и нервов, неосознанно льнёт к священнику, ища в нём немую поддержку.       — Там лежал его кролик, — звучит бесцветный голос. — Мёртвый. С выпотрошенными внутренностями.       Мужчина застывает, не верящим взглядом сверля тёмную кудрявую макушку мальчика.       — Для Билли это была тяжёлая утрата, — как ни в чем не бывало продолжает Том. — Конечно же, ему нужен был виноватый. А я… — голос надламывается, — на меня пал его взгляд, святой отец. Он, погруженный в пучину своего горя, жаждал найти того, на ком он может выместить боль из-за смерти своего друга. Билли очень, очень сильно любил своего кролика, — тихо произносит он. — Как я и сказал, святой отец, мы поссорились с ним на днях. Я был подходящей ролью для него.       Том качает головой.       — Когда Билли обвинил меня в смерти кролика, миссис Коул мне не поверила. Сказала, что я лжец, — слёзы, до этого застывшие в больших печальных глазах, со звоном соприкасаются с плиткой. — И она прислала меня сюда, к вам. Чтобы я вымолил все свои грехи и, — он сглатывает ком, застрявший в горле, что подобен рыбьей кости, — получил в наказание пятьдесят ударов розгой.       Священник вздыхает, несколько секунд раздумывая над чем-то, прежде чем произнести:       — Господь Бог лишь способен пролить свет на эту историю, Том, — он поглаживает рукой его макушку. Всхлипы, слетающие с солёных вишнёвых губ мальчика, на мгновение затихают. — Но я должен выполнить наставление миссис Коул.       — Должен… — вторит за ним Том, медленно поднимая голову и пожирая священника нечитаемым взглядом. — Должен.       А затем он резко отстраняется от священника, забиваясь в другой конец лавки, как перепуганное животное. И тихо, но уверенно шепчет куда-то в воздух:       — Я не собираюсь замаливать грехи, которые не совершал, святой отец, — когда тёмные глаза наконец перемещаются на мужчину, то последний чувствует, как что-то в нём моментально холодеет, готовясь к чему-то неизбежному. — И разве это не будет считаться ложью? — спрашивает Том. Оглядывает деревянный крест священника, висящий на потрёпанной серой нитке. — Разве я не буду лгать Всевышнему, говоря о злодеяниях, коих не совершал? Разве его прощение, которое он может мне даровать, тоже не будет считаться ложью? — огонь, разгорающийся в детских глазах, заставляет священника против воли потянуться за маленькой библией, оттягивающий карман сутаны. — Ответьте мне, святой отец.       Последний, слишком поражённый рассуждениями шестилетнего мальчика, сглатывает, чувствуя, как язык медленно превращается в желе.       — Я знаю лишь одно, Том, — пауза. — Тебе следует пройти в мой кабинет и снять брюки. Я буду там ровно через пять минут.       Том проглатывает слёзы, тяжело дыша и вперившись не верящим взглядом в лицо напротив.       Последний чувствует себя неуютно под таким тяжёлым, обвиняющим взглядом мальчика, который, кажется, пронизывает его до костей. Слёзы, стекающие по бледным впалым щекам, отзываются тупой болью где-то в груди. Той, что захоронена под тяжёлыми тканями святого отца.       Он едва осознаёт, что не может смотреть на мальчика, — такое обвинение и неверие светятся в его глазах.       — Но вы не можете, — лепечет Том, — это же неправильно!       — Не суди других, да не судим будешь, — цитирует Библию мужчина, вставая с жалобно скрипнувшей скамьи. Том испуганно впивается в его широкую спину взглядом, надеясь на то, что ему удастся достучаться до совести священника. Всё в его маленьком теле кричит, вопит во всё горло о том, что происходящее чудовищно неправильно, что он, Том, ни в чем не виноват, это всё Билли, Билли, думает Том, он во всем виноват, это его нужно бить, а не Тома.       Он дрожит от страха предстоящей боли настолько сильно, что слышится клацанье зубов.       Но священник остаётся непреклонным в своём решении.       Когда Том на ватных ногах плетётся в кабинет святого отца, в голове проносятся обрывки мыслей о страшных рассказах мальчиков из приюта, которые говорили, что священник — самый настоящий изверг, чуть ли не посланец самого дьявола, сумевший обмануть Бога. Том не знает, стоит верить этим слухам или нет, но, когда он своими глазами видел, какие обезличенные и пустые лица были у отбитых хулиганов после его наказаний, что-то в нём болезненно сжималось при виде знакомой церкви и морщинистого лица.       Конечно же, мальчики не отвечали на многочисленные вопросы, оставляя ответы в этих стенах и удушливом запахе трав.       Как только Том доходит до нужной двери, то сжимает маленькие руки в кулачки, делая глубокий вдох. Кто знает, может всё-таки святой отец сменит гнев на милость, и сократит количество ударов хотя бы до половины?       Пятьдесят ударов розгой.       Он изо всех подавляет рвущийся наружу предательский всхлип. Если использовать ту самую розгу, что у священника, то от него и мокрого места не останется.       Так уж вышло, что Том сам по себе худой, щуплый, с длинными костлявыми пальцами, не знающими тяжёлой работы, совсем не грубыми и мозолистыми, как у остальных мальчиков в приюте. Как-то одна няня слишком громко прошептала другой о том, что он, вероятно долго не протянет в их скудной деревушке. С такими руками, говорит, лучше на музыкальных инструментах играть, а не дома строить и у местных хозяйством заниматься. Толку же никакого будет.       Том передёргивает плечами, ухватываясь за ледяную ручку. Его не раз называли ангелом, чуть ли не вторым сыном Божьим, так может, если Всевышний действительно существует, он снизойдёт к нему? Поможет, убережёт от всех невзгод, что свалились на его маленькую, ни в чем не повинную душу? Накажет тех, кто этого заслуживает, поведает настоящую правду святому отцу?       Может, Тома действительно ещё можно спасти от ужаса, что вот-вот накроет его, подобно лавине?       Дверь, словно не замечая его душевных стенаний, с негромким скрипом поддаётся.       Мальчик, вздрогнув от неожиданного холода, делает несмелый шаг внутрь.       Комната, к его смешанному чувству облегчения, выглядит довольно… обычно. Несколько книжных стеллажей, деревянный стол, чернильница, небольшой старый диванчик с порванной обивкой и обилие церковный свечей повсюду, что, на хмурый взгляд Тома, довольно глупо — если вдруг случится пожар, то вся его библиотека сгорит подчистую.       Впрочем, думает он, это не моё дело.       Посреди комнаты стоит стул, немного выбивающийся из стиля комнаты, но вполне сочетающийся с мрачностью и холодом, царившем в кабинете священника.       Здесь, к его удивлению, травами не пахнет и подавно.       — Ты не снял брюки.       Том едва не подпрыгивает от неожиданности. Голос священника странно хриплый, с нотками недовольства и какой-то неуловимой эмоции, которую он не способен разобрать, хотя очень жаждет.       Что-то жалящее в нём намекает ему, что это важно.       Вместо того, чтобы прислушиваться к голосу священника, Том лишь отстранённо кивает и дрожащим голосом произносит: — Прошу прощения, святой отец. — потряхивающимися пальцами он нащупывает застёжку тоненького кожаного ремня. — Я не думал, что вы придёте так быстро.       Шаги священника тяжёлые и сопровождаются отталкивающим протяжным скрипом, что эхом ударяется о стены комнаты, точно как пружинистый резиновый мячик Билли. Мысли о приюте неожиданно начинают успокаивать его, бережно охраняя воспалённое сознание от предстоящего наказания.       Массивная рука ложится ему на плечо, больно сжимая.       — Ничего. И, словно по немому приказу, штаны тут же молниеносно съезжают вниз, тем самым демонстрируя нездоровую худобу Тома.       Взгляд священника, медленно изучающий его тело, становится удушающим и пугает мальчика до холодных мурашек по всему телу. Какая-то часть его шепчет, что так быть не должно, что происходящее принимает слишком дурной оборот, но Том, слепо уверованный в священность действий мужчины, лишь шустро выпрыгивает из брюк, что бесформенной кучей сваливаются на пол и, дрожа, встречает мягкую улыбку, приклеенную к лицу святого отца.       — Белье, Том.       Последний, тупо уставившийся на священника, словно выныривает из транса, коря себя за очередную глупость. Конечно, ему нужно снять белье, иначе что это за порка такая?       Пальцы дрожат настолько сильно, что ему не с первого раза удаётся спустить резинку серых трусов вниз.       — Давай я помогу, — мягко произносит священник, присаживаясь на корточки.       Том, замерший на несколько секунд, только потом полностью осознает происходящее, когда холодные пальцы священника соприкасаются с его впалым животом. Он не знает почему, но по какой-то причине начинает нервничать — ладошки начинают странно потеть, становясь скользкими и неповоротливыми, а сам Том сглатывает, ощущая неприятную предостерегающую сухость во рту.       Тени, исходящие от многочисленных свечей, танцуют свою чечётку на пропитанных криками стенах.       Как только святой отец быстрым движением снимает нижнее белье, мальчик тут же начинает мелко подрагивать — ледяной воздух забирается в самые чувствительные зоны, и он изо всех подавляет в себе желание поёжиться и сжаться целиком, позорно вдавив голову в плечи.       Незаметно для самого Тома, мужчина ловким движением незаметно забирает трусы к себе в карман тёмно-коричневых выцветших брюк.       Розга, словно материализовавшаяся из воздуха, лежит на стуле, ожидая своего судного часа.       Том глядит на неё, как заворожённый, пока внутри него самого бушует шторм из чувств, вгрызающихся в его естество.       Всё получится, — утешает себя он, — Я справлюсь. Это всего лишь розга.       Святой отец медленно поднимается с колен, заслоняя обзор на розгу, и его фигура, которая отсвечивают отталкивающие силуэты, навевает страх — по сравнению с Томом священник кажется ему огромным горным хребтом.       Берёт в руки розгу и садится на потрёпанный деревянный стул, идентичный тому, на котором Том пишет свои домашние задания, и приглашающе похлопывает по колену.       Он чувствует, как против воли предательски дрожат его поджилки, делая походку неуверенной и боязливой, словно Том — обычный слабый мальчик, ничем непримечательный очередной сирота из приюта, но это не так — всё в нём кричит о собственной исключительности, и он должен соответствовать, чтобы доказать святому отцу, что он не такой.       Быть может, тогда он сжалится над ним, безобидным мальчишкой, что чуть ли не ангел во плоти?..       Жёсткая неприятная ткань брюк соприкасается с нежной чувствительной кожей живота.       Так проходит ещё добрых две минуты: Том, изо всех сил старающийся не показать своего страха, что дурманит святого отца настолько сильно, что становится страшно, и время, что тянется подобно неэластичному пластилину.       Глаза, пожирающие нетронутую невинную детскую плоть перед собой, кажутся такими голодными и жадными, что похоть, светящаяся в зрачках, слишком греховна, чтобы казаться секундным помутнениям разума.       Тьма, плотными кольцами дыма окружающая священника, кажется настолько осязаемой, что в голове проскакивает невольно мысль о том, существует ли вытяжка в Аду. Вдруг какой-то бес просочился из Ада и сбил святого отца с пути истинного?       Нежное прикосновение подушечек пальцев мужчины настолько неожиданно, что Том застывает, как изваяние.       А потом раздаётся громкий хлопок.       Крик застревает в горле.       Ощущение настолько неожиданно и ошеломляюще, что Том чуть ли не задыхается, глотая широко раскрытым ртом воздух. Удар столь обжигающий, пронзающий каждую мышцу раскалённой добела иглой, что он сомневается, что сможет пережить таких пятьдесят.       Он обессиленно дёргается, как пойманная в ловушку птица на коленях святого отца, но тот держит его настолько крепко, что Тому едва удаётся сдвинуться хотя бы миллиметр. С губ срывается всхлип, пока горячие слёзы льются, как ливень за окном. Взгляд затуманивается, создавая пелену перед глазами.       Священник ласково проводит пальцами по ярко выраженному красному следу на бледной коже.       Том пытается сделать глубокий вдох, намереваясь восстановить сбитое дыхание, но из его рта вылетает лишь жалкое, дрогнувшее:       — Пожалуйста.       Святой отец делает вид, будто вовсе не слышит его умоляющего голоса.       — Два.       Том вскрикивает.       Ему кажется, будто он горит изнутри — а это всего лишь второй удар, раздаётся шёпот в его голове, — и он изо всех зажмуривается, закусывая нижнюю губу.       Он сможет. Он справится.       Остальные же справлялись, верно? А он лучше их всех вместе взятых.       — Три.       Том на каком-то подкожном уровне ощущает, что святой отец, кажется, даже наслаждается проводимым актом насилия в стенах храма. Том не может видеть его лица, но он как будто бы предугадывает, рисует в голове его лицо, искажённое в гримасе греховного удовольствия, так вразрез идущего с законами Библии, что мужчина яро любит цитировать.       — Четыре.       С нахлынувшим ужасом, что замораживает каждую его клетку, он осознаёт, что нечто твёрдое упирается ему в бедро. Это вызывает сильное неудобство, и он пытается принять другое положение, но всё безуспешно: настолько мёртвая хватка священника.       — Святой отец, — доносится его глухой голос. — Я… — он ворочается, чувствуя, как всё его нутро покрывается коркой страха. — Мне неудобно.       Тишина и напряжение, воцарившееся в воздухе, настолько терпкое и вязкое, что Том даже не знает, от чего больше его начинает подташнивать — от боли, страха или того факта, что его голова свешена вниз, как у безвольной куклы.       — Слезай. Слезай?       Том настолько не верит в своё счастье, что предательские слёзы скапливаются в уголках покрасневших широко распахнутых глаз.       Он слезает с коленей святого отца, как тот тут же резко ухватывает его за тонкую бледную руку.       — Ложись на пол, — взгляд у мужчины настолько затемнённый грехом, что мальчик чувствует, как все наставления Библии маячат перед глазами, насмехаясь над его беспомощностью.       Почему-то идея процитировать Библию сейчас кажется, мягко говоря, плохой.       — Но… — желчь, облизывающая стенки горла, угрожает вырваться наружу, облевав брюки священника. — Мне дурно, святой отец. Мне кажется, — его лицо приобретается посеревший оттенок, — я вырву прямо сейчас.       Лицо священника настолько перекошено от злости, что Том ссутуливается, испуганно глядя на него из-под своих длинных, мокрых от слёз ресниц. Он едва подавляет в себе желание отшатнуться, глядя на то, как меланхолично раскачивается деревянный крест на груди священника. Туда-сюда. Туда-сюда.       Туда-сюда.       — Ладно, — голос, ранее казавшийся доброжелательным, сейчас походит на неприятный скрежет этого же стула, на котором сидит святой отец. — Одевайся и проваливай.       Том испуганно пытается найти глазами своё белье, предательски покрываясь румянцем, но, вовремя взяв себя в руки, тут же прыгает в штаны, чувствуя, как боль, ранее казавшаяся отступившей, возвращается с новой силой.       Как только ткань соприкасаются с плотью, он тихо шипит от боли, не в силах сдержаться.       Ноги сами несут его к выходу, и он едва не поскальзывается по пути о расплавленный воск, но всё же удерживается на трясущихся ногах. Женщина, работающая уборщицей в храме, посылает хмурый осуждающий взгляд Тому в спину.       Двери выглядят для него как Божье благословение.       В последний момент он поправляет свою успевшую измяться одежду, размазывает слёзы по щекам и делает глубокий вдох, пытаясь совладать со своими эмоциями.       Он молодец.       Он справился.       Бог пощадил его.       Двери, со скрипом впускающие его в ужас реальности, спустя годы кажутся порталом в Ад.