ii.

      — Ты сошла с ума, Грейнджер.       Гермиона в ответ лишь хмыкает и, пробегаясь глазами по списку вещей, вновь и вновь оглядывает содержимое своего чемодана. Затем, сдув раздражающую прядь со лба, она скрещивает руки на груди и, развернувшись вполоборота, язвительно бросает через плечо:       — Первым признаком начала шизофрении стало моё общение с тобой, Малфой.       — И всё равно, — он складывает пополам газету, небрежным жестом откидывая ту куда-то в сторону. Его шелковистые платиновые волосы, на удивление, растрёпаны, а льдистые глаза смотрят на Гермиону пронизывающе, выжидающе, словно он твёрдо уверен в том, что она от него что-то скрывает. — Почему именно ты?       Гермиона закатывает глаза.       — Просто признайся, что будешь по мне скучать, и не пудри мне мозги, — она морщит нос. — Давай я лучше сделаю нам кофе.       Драко ещё с минуту сверлит её спину напряжённым взглядом, но, в конце концов, вздыхает, откидываясь на спинку кресла, и отвешивает слабый кивок.       Гермиона с довольным видом ухмыляется и юрко проходит в маленькую кухню, попутно искоса кидая самую малость нервный взгляд на настенные часы.       Подарок Молли Уизли её никогда не подводил.       — Ты сломаешь психику ни в чём не повинным детям.       Она вздрагивает от неожиданности, едва не роняя турку, и с осуждающим видом оборачивается к Драко, делая глубокий вдох. Поясницей она опирается на кухонную столешницу, а кухонное полотенце яростно сминает в руках, неотрывно глядя на замороженное выражение лица Малфоя. Он непривычно хмурый и угрюмый, а тон его голоса, до отказа переполненный сомнением и скепсисом, выводит Гермиону из себя окончательно, едва не вынуждая кинуть в его бледное красивое лицо грязной кухонной тряпкой.       Воздух между ними становится густым и вязким, словно образовавшийся непроглядный туман.       — Я уже всё решила, Малфой, — желчь, с которой она выплёвывает каждое слово, заставляет Драко нахмуриться ещё больше. — К тому же, мне ещё нужна работа и деньги, чтобы мне было чем питаться. Я, может, и не так уж сильно люблю детей, — её голос, звучащий с нотками задетой гордости, заставляет Малфоя закатить глаза. — Но я уж точно не собираюсь унижать их или что-то в этом роде.       Его неуверенность в её компетентности больно колет где-то под рёбрами.       — Ты буквально становишься учителем! — вдруг ни с того ни с сего ревёт Драко, начиная расхаживать по комнате из стороны в сторону. — Это не какая-то чёртова командировка на один месяц, это целый год, Гермиона! — отчаяние, с которым он всплёскивает руками, заставляет её закрыть рот и уставиться на него широко раскрытыми глазами. Глядя на то, как он устало зарывается пятернёй в волосы, Гермиона чувствует, как что-то внутри болезненно сжимается. — Мы не будем нормально видеться целый год…       — Драко, я…       Её голос утопает в его предупреждающем жесте.       Гермиона, растерянными глазами оглядывая его ссутулившиеся плечи, сглатывает.       Губы на мгновение приоткрываются, чтобы обронить нечто очень, очень важное, но в последний момент позорно закрываются, вынуждая Гермиону прикрыть глаза и опустить взгляд в пол.       Я буду скучать.       Слова, немо повисшие в воздухе, так и остаются не озвученными.       — Мне жаль, — звучит глухой голос Гермионы, и Драко морщится, словно съел очередную кислую конфету из магазина Фреда и Джорджа. Дежурные извинения, классическое прощание, заезженные оправдания. — Мне правда жаль.       Он не поднимает на неё и взгляда.       — Делай, как знаешь, — звучит его тихий хриплый голос. Холод, исходящий от него волнами, заставляет Гермиону съёжиться и приобнять себя руками. — Просто знай, что, если ты захочешь вернуться, — он наконец поднимает на неё свои серые, как лондонское небо, глаза, и сердце Гермионы начинает стучать так сильно, что грозится проломить грудную клетку, — я всегда буду ждать тебя.       Слёзы, стоящие в уголках глаз, кажутся застывшими.

*

      — Вы не поверите, какое счастье снова видеть вас в этих стенах, мисс Грейнджер.       Гермиона хмыкает и ещё крепче сжимает кожаную ручку чемодана.       — Не сомневаюсь, профессор.       Она хмурится, оглядывая высокие шпили, взмывающие в серое дымчатое небо, и распрямляет плечи, начиная шагать быстрее, что совершенно ей не свойственно. Ступни начинают побаливать от неудобной обуви, а пиджак, маловатый в плечах, начинает причинять почти жалящий дискомфорт, заставляя сцепить зубы и устремить взгляд вперёд. Где-то сбоку мельтешит голос Макгонагалл, словно раздражающие помехи по телевизору.       — Я рада, что вы согласились на моё предложение, — продолжает распинаться женщина, едва за ней поспевая. — Редко встретишь столь юных девушек, готовых, к тому же, преподавать. Думаю, для вас не секрет, насколько важна Защита для каждого ученика, — её голос для Гермионы превращается в ту самую назойливую дрель соседа, который решил устроить внеплановый капитальный ремонт в шесть утра. — Располагайтесь и чувствуйте себя как дома.       Как дома.       Гермиона мысленно морщится, вспоминая все годы, проведённые в этих твёрдых каменных стенах. Да уж, много воды утекло.       Оскорбления и издевательства, больно врезающиеся в мозг, насмешливыми колокольчиками звенят в ушах.       — Надеюсь, вы помните, профессор, что я здесь ненадолго, — звучит её сухой голос. — Это просто моя работа.       Кривая полуулыбка, разрезающая морщинистое лицо, кажется Гермионе почти раздражённой.       — Несомненно.       После этого между ними повисает тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Гермионы и приглушённым пыхтением декана. Стук каблуков, эхом ударяющийся о стены, звучит настолько гулко в ещё пустующих коридорах, что Гермиона чувствует странное липкое ощущение, что ложится неприятной плёнкой на острые худые плечи.       Словно она осталась с замком один на один.       Она сглатывает, ощущая не присущую ей сухость во рту.       — Мы решили выдать вам комнату на третьем этаже, — вдруг неожиданно тихо произносит Макгонагалл. Гермионе кажется, что не будь ей в детстве присуща почти параноидальная чуткость, она бы в жизни не услышала того ломкого шёпота, слетевшего с тонких губ. — Там, где раньше располагался профессор Снейп.       Гермиона притихает, не зная, как ей реагировать на это заявление.       Я буду спать в комнате покойника. Просто замечательно. Держу пари, дух Снейпа поцелует меня в обе щеки.       — Ладно, — спустя некоторое время неуверенно отзывается Гермиона, ещё крепче сжимая кожаную ручку. От постоянного трения о жёсткую ткань кожа начинает предательски краснеть. — Как скажете.       Она нутром чувствует, что должна что-то добавить; наверняка что-то о том, каким чудесным человеком и невероятным преподавателем он был, но что-то, вылезшее из её воспоминаний, больно сжимает ей горло у основания, не давая выйти необходимым словам наружу.       Тишина, окружившая их, как кокон, становится почти удушающей.       — Что же, — Макгонагалл кажется растерянной, что настолько не сочетается с её остроконечной шляпой и чопорного кроя мантией, что Гермионе хочется захихикать, как глуповатой шестикурснице. — Я хотела бы ещё кое-что добавить, мисс Грейнджер.       Странные нотки, прозвучавшие в её голосе, заставляет Гермиону напрячься, выжидательно вглядываясь в её строгое лицо.       — Касательно одного ученика, — её слова в какой-то миг становятся неестественно тяжёлыми, словно ей приходится их из себя выдавливать. — Тома Реддла.       Гермиона нетерпеливо вздыхает, вздёргивая густую бровь.       Лично ей это имя ни о чём не говорит.       — Он шестикурсник, — неспеша продолжает Макгонагалл, пока Гермиона начинает изнывать от желания прямо сейчас захлопнуть дверь перед носом женщины и опуститься в горячую ванну, до краёв переполненную пеной. Фантомное ощущение тёплой материи вокруг себя заставляет её прикрыть глаза. — Он очень способный, но… — Макгонагалл закусывает губу, — но стеснительный мальчик. Мне кажется, он подвергается травле, но его ум… — она говорит с таким придыханием, что Гермионе становится дурно.       Она никогда не говорила так о ней.       Она никогда вслух не говорила о том, что знает, что на самом деле происходило в гостиной Гриффиндора, стоило ей отвернуться хоть на одну минуту.       Она никогда открыто не признавала гениальность маглорождённой волшебницы Гермионы Грейнджер, хотя знала, какое это имело для неё значение. До трясущихся коленок и блестящих от слёз глаз.       — Он из Слизерина, — словно ничего не замечая перед собой, невзначай произносит Макгонагалл. Как же в её стиле. — Решила просто сообщить вам об этом. Может, вы решите обратить на него своё внимание…       — Чудно, — сухо отзывается Гермиона, прежде чем обворожительно улыбнуться. — Но в моём классе все дети равны, Макгонагалл. Вне зависимости от того, кто замолвливает за них словечки. Всего доброго, — снисходительно добавляет она, прежде чем шустро юркнуть в комнату, отрезая себя от покрасневшего лица и возмущённого возгласа.       В её голове чугунным молотком отбивается скользкое имя.       Том Реддл.       Мальчик, каким-то образом сумевший растопить арктический лёд в груди Макгонагалл.       Он почти вызывает в ней любопытство. Это ощущается, как лёгкий укус комара, маленький безобидный укол где-то под рёбрами, что-то зудящее в районе затылка, словно весь организм Гермионы льнёт к загадочному бедному мальчику, что, со слов женщины, больше походит на мученика.       Что было в нём, в Томе, чего не было в ней — Гермионе?       Может, ей просто нравятся молодые симпатичные мальчики?..       От собственной мысли Гермиона чувствует подкатывающую к горлу тошноту.       Но интерес, медленно томящийся во всём теле, не утихает ни на секунду.

*

      — Мисс Грейнджер, уверена, что вы всем понравитесь, — второпях тараторит профессор Стебель, ведя её чуть ли не под руку по служебным тёмным коридорам. Кто-то в её время из студентов поговаривал, что увидеть нового профессора раньше, чем в Большом зале — плохая примета. — Детям нравятся молодые лица.       Гермиона хмыкает.       Вот уж спасибо.       — Не сомневаюсь, — усталым голосом отзывается Гермиона, высвобождая руку из-под захвата старушки. Та, очевидно, смущённо тушуется, но пристального взгляда с её профиля не отводит. — Надеюсь, мы поскорее расправимся с формальностями.       Улыбка Стебель напоминает ей лезвие ножа.       — Тоже так думаю, — заговорщицким шёпотом отвечает профессор, и Гермиона мысленно содрогается от мысли, что ей все-таки придётся продолжать разговор. Шум и гам, главенствующие в первый учебный день, вызывают у неё нездоровое желание умереть. — Я так соскучилась по своим ученикам, профессор Грейнджер!       Кривая улыбка, кисло появившаяся на лице Гермионы, выглядит приклеенной.       — Зовите меня просто Гермионой, — покладисто отзывается она. Раздражение от происходящего разговора ложится ей на плечи каменной плитой. — Вот мы и на месте, — выдыхает Гермиона, плохо скрывая вырвавшиеся нотки облегчения.       Зал пока пуст, но она знает, что тот вот-вот заполнится новыми учениками с минуту на минуту.       Она ловко юркает на свободное место на самом краю стола, чтобы до неё не смогли даже долететь обрывки скучных учительских разговоров, и издаёт лёгкий смешок, заставляющий Стебель нахмуриться.       Даже пребывая в шкуре учителя, она продолжает чувствовать себя школьницей.       Золотой кубок, в котором уже плещется приятная глазу янтарная жидкость, угрожает соблазнить её ещё раньше времени.       Все-таки Снейп пил каждый учебный год не тыквенный сок.       Интересно, как изменились первогодки с момента моего выпуска?..       Соберись, чёрт возьми!       В этом году Большой зал не менее чарующ, чем в прошлые года Гермионы; звёзды на тёмной благородной синеве по-прежнему ярко светят, а дети, постепенно заходящие в зал, все ещё продолжают заинтересованно задирать головы, удивлённо складывая рот в выразительную букву «О».       Гермиона едва слышно фыркает, вспоминая, как она умничала, высоко задрав нос, и с гордым видом цитировала зазубренные строчки из «Истории Хогвартса». На неё косились, как на идиотку, но Гермионе было всё равно — осознание, на что способна магия, настолько ошеломляло всё её естество, что она готова была прыгать до потолка от переполняющей её до краёв радости.       Она делает первый терпкий глоток жидкости, оглядывая присутствующих.       Судить с этого ракурса непривычно, но Гермиона привыкает быстро, начиная наслаждаться весьма обширным углом обзора. На Гриффиндоре мелькают знакомые рыжие макушки — племянники и племянницы Рона ехидно напоминают ей о том, что половина Гриффиндора — Уизли.       Затем взгляд плавно перемещается вправо — в сторону помпезных величественных гербов змеи, где уже не царит та непринуждённая весёлая атмосфера, как у остальных — лишь нервозность, проявляющаяся в лязге столовых приборов, идеально прямые спины, вымученные улыбки и приторно слащавый фальшивый смех, больно режущий уши.       Взгляд невольно падает на тёмную макушку Ориона — сына Гарри, что размазывает еду по тарелке и угрюмо переговаривается с мальчиком по соседству — в нём легко узнаются черты младшего Малфоя, что сидит, чинно сложив руки, и едва сдерживает улыбку от занудных реплик Ориона рядом.       Гермиона делает второй глоток, чувствуя, как тепло приятно разливается по телу волнами.       Видно, они хорошо сдружились. Занятно.       Она неожиданно начинает ощущать нечто странное, словно фантомное чувство ледяного порыва ветра, забравшегося под тонкие слои ткани и вызвавшего рой мурашек по всему телу. Гермиона неосознанно ёжится, чувствуя в воздухе нечто удушливое, смрадное, сгущающееся; оно напоминает Гермионе церковь — запах трав и звук молитв она просто ненавидит.       А затем взгляд находит его.       Гермиона замирает, как пойманный с поличным вор, и ещё крепче сжимает кубок, не разрывая зрительного контакта.       Мальчик, сидящий за слизеринским столом поодаль остальных, смотрит на неё в упор, не моргая и не выражая никаких эмоций, что постепенно становится жутким. Такое впечатление, что его чёрные бездонные дыры походят на рентген, потому что чувство, что её пронизывают до костей, не исчезает ни на одну грёбаную секунду.       Гермиона, не зная, как на это реагировать, как-то испуганно моргает.       Он бледный, как труп, и напоминает ей призрака, витающего по коридорам. Он выглядит в точности как какой-нибудь ангел-хранитель, спустившийся с небес в своей тонкости и мягкости, почти женской утончённости; его хрупкость кажется Гермионе мнимой, но ощущение того, что, если она дотронется до его плеча, он рассыпется или обратится в пыль, не проходит.       Маленькая хрустальная статуэтка.       Художник, переборщивший с реалистичностью.       На ум ей сразу приходит древнегреческий миф про Пигмалиона — мужчина, вырезав из слоновой кости женщину, влюбился в своё же творение, обезумев с концами. Он нарёк её Галатея, а огонь любви, раздиравшей его изнутри, постепенно начал напоминать пожар.       Мальчик склонил голову набок, по-прежнему походя на безжизненную статую.       Гермиона как-то отстранённо подмечает, что мальчик худ — настолько костлявыми кажутся его длинные паучьи пальцы, а плечи — хрупкими и узкими. Он сидит один, ловя заинтересованные взгляды с разных сторон и рассматривая Гермиону с таким рвением, что создаётся впечатление, будто она — экзотическая зверушка в зоопарке.       Не совсем понимая, что делает, Гермиона механическим движением отсалютовывает кубок, не отрывая взгляда от ангельского лица.       Мальчик, завидев этот жест, искривляет губы в подобие слабой улыбке, тем самым развивая морок безжизненности и искусственности, витающий вокруг него. Гермиона не может судить точно, касается ли улыбка его глаз, но в один момент он наконец-то кажется ей человечным; обычным мальчиком-слизеринцем.       — Я вижу, вы уже заинтересовались, — разгорячённый шёпот из ниоткуда заставляет Гермиону подпрыгнуть, едва не выронив бокал, и разорвать зрительный контакт с мальчиком. Вспышка страха просачивается во все мышцы, заставляя Гермиону едва ли не окаменеть. Ругательства от ещё не прошедшего испуга, вертящиеся на языке, вот-вот угрожают вырваться наружу, обрубив дружелюбные отношения с коллегами на корню. — Том всем нравится.       — Мисс Стебль, я, конечно, всё понимаю, — цедит сквозь зубы Гермиона, — но нарушать моё личное пространство неприемлемо. Будьте добры, отодвиньтесь от меня и наслаждайтесь прекрасным ужином.       Проклятая старуха, меня чуть кондратий не хватил.       — Да бросьте вы, — вместо этого она игриво толкает Гермиону в бок, едва не сметая со стула. Та лишь раздражённо делает три глотка огневиски подряд. — Нет ничего плохого в том, что вам симпатизирует мистер Реддл. По правде говоря, он всем симпатизирует, — Гермиона мысленно даёт женщине кличку радиоприёмника. — Он с уважением относится ко всем предметам и, к тому же, крайне вежливый юноша.       Придыхание, с которым говорит женщина, заставляет Гермиону скосить на неё подозрительный взгляд.       — Ладно, — осторожно отзывается Гермиона, не удержавшись от искушения кинуть секундный взгляд на Тома. Тот по-прежнему сидит на своём месте, с кем-то переговариваясь и абсолютно не обращая на неё внимания. Он выглядит таким невинным в сочетании со своими темными кудрями, что у Гермионы против воли щемит в сердце. — Я слышала его… — она на секунду запинается, рассматривая его пальцы, нервно барабанящие по столу. — …травят?       Лицо мисс Стебль тут же мрачнеет, становясь до тошноты жалостливым.       — Всё верно, мисс Грейнджер, — вздыхает она, сочувственно разглядывая его щуплую фигурку. — Некоторые на Слизерине всё ещё придерживаются политики касательно чистокровности.       Гермиона удивлённо вздёргивает брови, на несколько секунд отвлекаясь от созерцания Тома и поворачивая голову в сторону профессора.       — Так Том?..       — Полукровка, — легкомысленно отзывается Стебль, почти по-матерински любовно разглядывая слизеринца. Гермионе от этого взгляда хочется ссутулиться и отодвинуться от неё как можно дальше, напоследок крикнув мальчику нечто подобное «беги!» . — Говорят, что его мать была из рода самого Салазара Слизерина.       Гермиона кидает на неё насмешливый взгляд и возвращается к разглядыванию Тома.       — Что же, тогда она сделала неправильный выбор.       К изумлению Гермионы, Стебль отрывает свой ненасытный взгляд от Тома и награждает им Гермиону, сощурившись и поинтересовавшись:       — Вы же сама маглорождённая, разве нет? — Гермиона лишь пожимает плечами. — Где ваша солидарность?       — Солидарность? — смеётся Гермиона, с лязгом поставив кубок на стол. — Иногда стоит пожертвовать любовью, чтобы сохранить прямое наследие от Салазара Слизерина, а не перечёркивать тысячелетнюю историю, — она с отвращением морщится.       — Вы крайне категоричны, мисс Грейнджер, — подмечает профессор Стебль, с интересом рассматривая её профиль. — Но сердцу ведь не прикажешь, что думаете?       — Никто не запрещал ей быть с ним, — Гермиона раздражённо закатывает глаза, — она вполне могла родить законнорождённого чистокровного ребёнка от волшебника, чья фамилия входит в священные двадцать восемь. Или от своего дальнего родственника, — предлагает Гермиона, заглядывая в кубок и с какой-то тоской осознаёт, что осталось совсем немного. — А после могла даже произвести на свет какого-нибудь бастарда.       Стебль ещё с минуту снабжает её нечитаемым взглядом, прежде чем хмыкнуть и пробормотать себе под нос:       — Далеко вы, однако, пойдёте, Гермиона…       Последняя делает вид, будто не услышала этой реплики, что повисла между ними, и деланно заинтересованно поднимает голову в сторону Макгонагалл, что вот-вот начнёт свою пафосную, наполненную излишней помпезностью речь в честь начала учебного года.       — Тишина! — ревёт её высокий скрипучий голос, и студенты с видимым недовольством затихают, продолжая осторожно перешёптываться между собой и любопытно стреляя глазами в сторону профессорского стола.       Гермиона неожиданно начинает чувствовать себя крысой под микроскопом.       — Здравствуйте, мои дорогие ученики, — начинает Минерва, — я рада приветствовать вас в новом учебном году.       Некоторые скукоживают лица в разных гримасах, другие — первогодки, очевидно, — лишь восторженно хлопают глазами, впитывая в себя каждое слово, как губка.       Запас огневиски в кубке неожиданно пополняется. Гермиона, потеряв всю дань уважения, залпом выпивает едва ли не половину.       Возможно, Драко был прав в своих прогнозах, — раздумывает Гермиона, — может, я всё-таки сопьюсь…       — Этот год, — продолжает разгорячённо говорить Макгонагалл, — станет для вас поистине особенным! Для кого-то он послужит первым, началом для их будущего пути, — она оглядывает Зал, выискивая совсем юные лица, — для кого-то последним и они навсегда покинут эти стены.       Студенты начинают переглядываться.       Гермиона, успешно пропуская все слова мимо ушей, допивает огневиски, от неожиданности выпучив глаза и слегка закашлявшись. Взгляд падает на нарезку сыра и Гермиона, не думая, ловким движением погружает кусочек прямо в рот, испуская тихий стон удовольствия.       — В этом году у вас появился новый преподаватель Защиты От Тёмных Искусств, — ликующе произносит Минерва, заламывая руки и делая небольшую паузу, давая студентам осознать услышанное. — Это настоящее сокровище для Хогвартса!       — Профессор Флитвик! — чересчур громко шепчет Гермиона. Тот отрывает взгляд от директрисы и посылает в Гермиону осуждающий насупленный взгляд. — А что это такое?       Она указывает кивком на неприступную стеклянную бутылку, наполненную прозрачной жидкостью.       Флитвик нехотя выдавливает:       — Это русская водка для нашего лесничего, он присоединится к нам чуть позже… — а затем, выпучив глаза, начинает тараторить: — Мисс Грейнджер, что вы творите! Вам же ещё произносить речь! Немедленно остановитесь, да как вы…       — Молодая, амбициозная специалистка, изъявившая желание поделиться ценными знаниями с вами, — Макгонагалл открыто улыбается, разводя руки в сторону. — Она принесёт Хогвартсу новые методики обучения и научит вас…       Гермиона, тем временем, не думая отливает водку себе в бокал и, глубоко вдохнув, опустошает кубок.       Горло и рот тут же обдаёт чем-то горячим и жалящим, словно нечто воспламеняется в ней изнутри. Она издаёт тоненькое, протяжное «А-а-а-а», прежде чем потянуться за очередным кусочком сыра и проморгаться, смахивая выступившие слезы.       — …мисс Грейнджер! Гермиона, ну же, не стесняйтесь, присоединитесь к нам!       Кусочек сыра едва не встаёт ей поперёк горла, пока Флитвик, неловко улыбаясь, почти истерично выталкивает её к трибуне.       Ноги предательски пошатываются, но Гермиона, собравшись, уверенной походкой направляется к окрылённому декану.       Судя по мелькнувшей эмоции на лице Макгонагалл, водке и огневиски всё-таки удалось перебить её дорогой парфюм, подаренный Драко на Рождество. Ну и ладно, Джинни всегда говорила, что запах хорошего антисептика идёт мне больше.       Гермиона, пытаясь собрать все копошащиеся мысли в одну кучу и вылепить из них нечто достойное, смущённо прокашливается в кулак, чувствуя, как алкоголь постепенно ударяет в голову.       — Что же, — её голос, гулко звучащий в стенах Большого Зала, вызывает в ней желание захихикать, пока тысячи пар глаз с любопытством воззрились на своего нового учителя. — Я буду рада выполнить свой долг — посеять в ваших головах нечто новое, — лёгкость и эйфория, ранее ей не присущая, заставляет её отстукивать незамысловатый ритм ногой, наступая на подолы праздничной мантии Макгонагалл и окрашивая ту в грязный серый цвет. От этой мысли на румяном лице расцветает глуповатая пьяная улыбка. — Я буду искренне рада привнести в ваши жизни что-то новое.       — Что же, давайте скажем спасибо мисс Грейнджер за чудную трогательную речь, — скороговоркой прерывает её Макгонагалл, бесцеремонно толкая её куда-то в сторону. Гермиона, не ожидающая столь наглого жеста, пошатывается, и, театрально цокнув языком, возвращается на своё тёплое насиженное место, твёрдо намереваясь утопить все свои тяжёлые думы в кубке.       В ней теплится надежда, что лесничий ещё появится.

*

      Остальная часть празднества проходит, по мнению Гермионы, достаточно уныло — она с Хагридом выпивает остатки спиртных напитков, совсем позабыв про странного мальчика, и излишне громко провозглашает тосты, заставляя краснеть неподалёку сидящего Флитвика до кончиков ушей. Тот шикает на неё каждые десять секунд, взывая к просьбе быть потише, мисс Грейнджер, здесь же дети! но та неопределённо машет рукой в его сторону, не преминув отпустить несколько чёрных неприличных анекдотов про карликов.       Хагрид, подобно грому, разражался с каждой шутки громким хохотом, заставляя первогодок, ожидающих вердикта от Шляпы, вздрагивать и издавать испуганный писк.       Но рано или поздно сказке наступает конец.       В конце концов, старосты собирают первогодок, студенты, переговариваясь, расползаются по комнатам — покрасневшие и довольные, — а Гермиона, шатаясь из стороны в сторону, как законченная пьяница, спотыкаясь, бредёт на третий этаж.       Если она сломает себе ногу, то у Хагрида пойдут слёзы от смеха.       В замке непривычно тихо, и лишь пьяное недовольное мычание Гермионы разрушает почти священную тишину. В голове калейдоскопом крутятся события сегодняшнего дня, заставляя её на несколько секунд останавливаться и по мере своих возможностей анализировать произошедшее.       Даже портреты смотрят на неё с неприкрытой неприязнью и осуждением. Напиться, будучи профессором, в первый же день — вот молодёжь пошла, Дамблдора бы инфаркт словил!..       — Да пошли вы, — злобно произносит Гермиона себе под нос. — Моралисты херовы…       Портрет какой-то дамы в саду с правой стороны возмущённо охает.       — И эта… — она заминается, силясь подобрать подходящее слово. — И эта блудница собирается учить детей!..       Гермиона хмыкает, придвигаясь поближе к стене и начиная двигаться на ощупь. Зрение её подводит — в глазах начинает двоится, а изображение становится нечётким, мыльным, словно кто-то, не предупредив Гермиону, включил функцию блюра.       Мерлин свидетель — я не засну в коридоре.       — Профессор Грейнджер?..       В начале она думает, что ей послышалось — мальчишеский вопросительно-удивлённый тон звучит как из-под толщи воды, заставляя её раздражённо застонать и остановиться. Руки начинают невпопад массировать виски, пока в её голову медленно, но верно доходит факт того, что и её достиг пьяный бред.       — Профессор? С вами всё в порядке? — голос, до этого казавшийся плодом воображения, звучит всё громче и громче, едва ли не раздаваясь над ухом. — Вы пьяны?       Гермиона облегчённо выдыхает. Все-таки у меня не галлюцинации.       Она устало трёт глаза, прежде чем повернуться и впиться мутным взглядом в юное мальчишеское лицо, глаза которого обеспокоенно цепляются за её шатающуюся фигуру.       Сощурившись, она с некоторым предвкушением осознаёт, что судьба не устаёт шутить скверные анекдоты, ставя в Гермиону в очередную неловкую ситуацию. Перед ней, как в доказательство, стоит знакомый бледнолицый Том, что действительно прямо сейчас походит на грёбаного ангела со своим едва заметным алеющим румянцем на щеках и закусанной нижней губой.       — Я тебя слушаю, — его лицо становится всё более и более расплывчатым, — Том.       — О-о-о, — нервно улыбнувшись, протягивает Том. — Вы… вы знаете моё имя, профессор? — его пушистые ресницы слегка подрагивают от переизбытка напряжения и запаха алкоголя, исходящего от его новой преподавательницы.       Гермионе хочется умилиться его смущению.       Вместо этого она, ухмыльнувшись, сдувает назойливую прядь со лба, и, нарочно растягивая слоги, спрашивает:       — Занятия начнутся завтра. До этих пор, — она дотрагивается пальцем к губам мальчика, призывая его молчать. — Я отдыхаю.       — Я понимаю, — неуверенно произносит Том, переминаясь с ноги на ногу. От периферического расфокусированного зрения Гермионы не ускользает нервозность, с которой он мнёт свою тёмно-зелёную мантию. — Просто вы не совсем в… — он сглатывает, когда Гермиона выгибает бровь, — адекватном состоянии, — заканчивает он. — Я подумал, что вам, может, нужна помощь. Вы едва стоите на ногах.       — Может, — она неопределённо пожимает плечами, — а может и нет, — и растягивает губы в улыбке, наблюдая, как кончики ушей Тома краснеют ещё больше.       Он выглядит так, будто мечтает, чтобы под его ногами разразилась огромная чёрная дыра и он упал в неё с протяжным криком.       Гермиона, прислонившись затылком к холодной стене, ловит себя на том, что вовсе его не винит.       И что она бы с удовольствием провалилась вместе с ним.       — И всё-таки, — вдруг неожиданно твёрдо произносит мальчик, — вы не совсем в себе. Вам нужна помощь, — ещё более убеждённо произносит он, и, не слушая слабовольные пьяные протесты Гермионы, закидывает её руку к себе на плечо. Та, вяло пытаясь вырываться, против воли делает глубокий вдох — от Тома пахнет воском и… весной. Талым снегом. — Вы же расположились на третьем этаже, верно?       Гермиона, слишком погружённая в разнюхивание того, чем пахнет её ученик, — на этом слове один из бесчисленных тараканов в её голове вопит, как прокажённый, крича что-то об этике и морали, — способна лишь что-то промычать и выдавить:       — Наблюдательный ты, однако, мальчик…       — Практически все учителя там живут, — тушуясь, оправдывается Том. — Вы в бывшей комнате профессора Снейпа, да?       — Ты что, за мной следишь? — раздражённо спрашивает Гермиона и на мгновение думает, что переборщила — вопрос звучит куда резче, чем она предполагала. — Прости, я…       — Ничего, — поспешно отвечает Том, ещё крепче ухватывая её руку. Ну и хватка у него, — проносится в мыслях Гермионы, — как у мертвеца. — Это просто единственная жилая комната на данный момент, — терпеливо поясняет мальчик. — Остальные находятся в стадии ремонта.       — Ха, — едко смеётся Гермиона. — И не сомневалась…       Она чувствует его выпирающие ребра даже через ткань мантии и рубашки, и это заставляет её нахмуриться, но всё же пьяный мозг заставляет прикусить язык — ей не хочется давить на больную мозоль студенту, который и так тащит её, пьяную в щи, на третий этаж, хотя это самая последняя причина, по которой он должен нарушать комендантский час.       Вдруг он вспомнит что-то плохое, упадёт — и Гермиона заодно вместе с ним, — или что-то в этом роде. Жить-то хочется.       — Напомни, какой ты курс-с-с? — лениво интересуется Гермиона, обращая свой взгляд к потолку. — Четвёртый?       — Шестой, — в голосе Тома слышится улыбка, и Гермиона невольно заражается — из её груди вырывается пьяный, раскатистый смех, что эхом ударяется о стены, как резиновый пружинистый мячик. — Я просто худой.       — Ты не худой, — она закатывает глаза, — ты самый настоящий дрыщ! — она произносит это, прежде чем успевает обдумать. — Моя бабушка откормила бы тебя нормально, хоть на человека походить бы стал…       Гермиона чувствует приятные вибрации, доходящие до её оголённых нервов, и с заинтересованностью скашивает взгляд, с хитрым прищуром глядя на него из-под своих накрашенных ресниц.       — Я что-то смешное сказала?       Том тут же замолкает, прерывая своё хихиканье.       — Нет, профессор, — его голос звучит настолько серьёзно, что Гермионе хочется рассмеяться. Нотки смущения и неловкости, залёгшие в его чертах, опьяняют её и без того одурманенное алкоголем сознание ещё больше. — Мы почти на месте.       — Пять очков Слизерину, — нараспев произносит Гермиона, завидев знакомую тёмную дверь. — Ты молодец, хорошо справился. Если что, — она наставляет на него указательный палец, — скажи, что это я тебя задержала.       — Зачем, профессор? — недоумевающе спрашивает Том, оглядывая её растрёпанную причёску.       — Комендантский час, всё такое, — она громко зевает, едва успевая прикрыть рот рукой. — Не хочу, чтобы тебя отругали. Ты слишком хорошенький.       На лице Тома расцветает смущённая улыбка, пока тёмные глаза самодовольно сверкают, а с вишнёвых губ слетает игривое, с нотками шаловливости:       — А кто сказал, что меня поймают, профессор?       И, вопреки всем ожиданиям Гермионы, подмигивает, прежде чем раствориться во мраке ночи.