iv.

      Гермиона честно не знает, как ей на это реагировать.       С одной стороны ей немного, но всё же лестно — у неё без пяти минут первый день в качестве учителя, а она уже успела кому-то настолько запасть в сердце. Другая её сторона — более адекватная и не падкая на хорошенькие молодые лица, утверждает, что это, как минимум, странно — Гермиона не шибко обрадована перспективой общения со своим учеником (что вполне ясно продемонстрировала в коридоре), а он всё ещё пытается уцепиться за неё, как ребёнок, перепутавший свою маму с чужой женщиной в супермаркете.       И в ней чётко воспылало яркое ощущение, что гадёныш пытается ею манипулировать. Гермиона, правда, плохо понимает, зачем, но этот напускной драматизм, так сильно напоминающий ей Рональда, заставляет её покрепче стиснуть зубы.       Но какой-то тусклый огонёк печали, осевший вуалью на его ссутуленные плечи, больно елозит в голове, подкидывая всё более и более изощрённые сценарии. В голове невольно всплывает разговор с профессором Стебль, что едва не потонул в горьком похмелье:       — Он сирота, мисс Грейнджер.       Гермиона стонет и устало потирает лицо ладонями.       Этот мальчик уже успел стать её личной головной болью. Он кажется ей настолько светлым и невинным со стороны, что порой Гермионе кажется, что это неудавшаяся шутка — люди не могут быть… такими. Она никогда не встречала никого, подобного Тому.       Она сверлит злобным взглядом стену, а позже, вздохнув, достаёт чистый пергамент.       Самое время написать Драко.

*

      «Напиться в первый же день в должности профессора — я от тебя другого и не ожидал.       Гермиона недовольно закатывает глаза и закидывает ноги на свой преподавательский стол, не преминув с громким стуком сбросить свои туфли на пол.       Чему ты собираешься учить детей, Грейнджер? Как правильно пить? Так ты ж сама не умеешь, сколько бы я тебя ни пытался научить.       Издёвка в каллиграфических строках настолько ощутима, что Гермионе на мгновение хочется скривиться.       Только умоляю, не нужно знакомить первокурсников с дементорами.       И да, к письму я прикрепил несколько колбочек зелья сна без сновидений на случай, если тебя снова потревожат кошмары.       Учитывая твоё воображение, то магловская пословица «на новом месте приснись жених невесте» приобретает совсем дурной оборот (впрочем, всегда догадывался о твоей нездоровой любви к животным).       С уважением,       Драко-который-всё-ещё-не-понимает-что-ты-там-забыла       P.S и напиши, ради Мерлина, хоть что-то своему Гарри, он мне выедает мозги чайной ложечкой.       Заранее спасибо».       Гермиона весело хмыкает, подходя к концу, и берёт в руки дорогую стеклянную колбочку со знакомой жидкостью. Пальцы так и чешутся открыть и наконец провалиться в глубокий сон, который она ни раз поминала на протяжении всего дня, но шесть часов вечера — слишком раннее время для такого мероприятия, потому она, долго и драматично вздохнув, с улыбкой Чеширского кота узнаёт очередной презент, отправленный Драко, который он почему-то не упомянул в письме.       Упаковка красного Мальборо выглядит так, будто вот-вот её совратит.       С наслаждением она достаёт зажигалку, что уже залежалась в заднем кармане, и зажимает сигарету в зубах, поднося огонёк ко рту.       Она издаёт приглушённый, переполненный наслаждением стон, делая первую глубокую затяжку и облегчённо откидываясь на неудобное кожаное кресло. Невербальным заклинанием Гермиона ленивым жестом открывает окно, чтобы запах никотина не въелся в излюбленные Макгонагалл занавески; про учеников Гермиона почему-то не думает — мало кто из чистокровных или полукровных семей вообще знает, что за странный запах может витать в кабинете. У снобов свои причуды.       Гермиона против воли сглатывает.       Кроме Тома.       Уж он, прожив практически всю свою жизнь в приюте, знает, что это такое, но Гермиона поспешно откидывает эту мысль далеко-далеко, глупо пялясь в покрытый паутинами-трещинами потолок, выдыхая крошечные кольца дыма.       Она прикрывает глаза от резко нахлынувшей усталости.       А ведь это только первый день, — во всё горло вопит таракан в её голове. — Прав был Драко, ну и хилая ты стала! Вспомни себя в шестнадцать — и в Кабанью голову сходить, и домашнюю работу сделать, и Рону тему объяснить, и с Виктором на свидание отправиться… А сейчас что? — шепчущиеся мысли в её голове напоминают пчелиный рой, заставляя череп чесаться изнутри, как раскрасневшийся большой комариный укус. — Карга старая!       Гермиона, меланхолично стряхнув пепел, делает глубокий вдох.       Ручное зеркальце, лежащее на столе, притягивает её взгляд — она докуривает до конца и властно берёт его в руки, грубо щёлкая крышкой. В ответ на неё смотрит уставшая девушка — синяки размером с Марианскую впадину под глазами и лопнувшие красные сосуды, что делают из неё убогую наркоманку.       Она громко захлопывает зеркальце.       — Что же, самое время освежиться, Гермиона, — бормочет она сама себе под нос. — Нужно разузнать, не поменялся ли ассортимент в Трёх мётлах…       Я сопьюсь.       Ноги сами несут её в Хогсмид.

*

      Этот день для Тома кажется адской смесью: как и в плане расписания, от которого ему невольно хочется вытереть пот со лба, так и в плане микса чувств, что одолевают всё его существо. В нём царствует чувство вины, стыда, печали, и какой-то странной, почти глупой детской обиды. Возникает нездоровое желание пойти в кабинет директора и попросить хотя бы на пару часов уединиться в магловской церкви — исповедаться от всех этих чувств, что, подобно диким зверям, медленно грызут изнутри, извиниться перед профессором и, возможно, даже поставить за неё свечку. Том не знает почему, но подсознательно чувствует — ей точно не помешает Божья защита.       Он дёргано поправляет белый накрахмаленный воротник. Знает — не нужно было так говорить с профессором рано утром. Это, в конце концов, неправильно — незачем тыкать мисс Грейнджер в лицо фразами, что она сказала в пьяном бреду, а потом с несвойственным ему удовольствием наблюдать, как вытягивается её бледное кукольное лицо.       Но вины, которая должна кричать в нём до срыва связок, нет.       И из-за молчания своей совести он чувствует ещё больше угрызений по этому поводу.       Он озадаченно складывает пальцы в пирамидку перед собой — в голове проносится тот эпизод с профессором, снова и снова, как на заезженной пластинке, и каждый раз его голову противно скребёт заветный вопрос:       — Совсем нет? — уточняет Гермиона. — Должно же быть что-то, что делает тебя счастливее, — она силится правильно подобрать слова. — Спокойнее.       Он прячет пунцовое лицо в ладонях. Глупый, глупый Том.       Нет, ну, а на что он надеялся? Что таким образом взыграет на сочувствии преподавателя? Что она сядет рядом с ним, нежно приобнимет его за плечи, успокаивающе погладит по спине, как мадам Стебль, от приторной слащавости которой Тома уже тошнит? Что он ожидал? Какой реакции? На что рассчитывал, когда эти слова слетели с его губ, подобно крохотным бусинам, с громким звоном ударившимся о пол?       Он немигающим взглядом смотрит в пол.       Не знает даже он сам.       Все его мысли посвящены новому профессору и это, признаться, знатно мешает — буквы предательски расплываются перед глазами, превращая всё в чёрную кляксу, нос начинает щипать — ещё не хватало бы, чтобы он расплакался в слизеринской гостиной, знает же, вызубрил, как аксиому — сожрут заживо.       Он сглатывает ком желчи, вставший поперёк горла, и снова и снова вчитывается в текст.       А Гермиона всё маячит и маячит перед его глазами, словно искренне над ним издеваясь, заново проговаривая свои выученные им наизусть фразы. Тому стыдно признаваться, но он ревнует её к другим ученикам — почему-то мысль, что она будет улыбаться кому-то другому и хвалить его, а не его, Тома — мальчика, чьи результаты лучшие во всём Хогвартсе, — разжигает в нём такую животную, нездоровую ярость, что ему самому на мгновение становится страшно.       Пальцы, впившиеся в перо, белеют от сильной хватки. Он изо всех сил пытается успокоиться — у него просто-напросто нет денег на новое.       — О, Реддл, — звучит насмешливый голос из-за спины. — Опять дрочишь на свои конспекты?       Он точно сломает его.       — Ты что, Руди, — в ответ ему кричит другой знакомый голос. — Он вышел на новый уровень, — Нотт издаёт ядовитый смешок. — Теперь он полностью сражён наповал нашей новой училкой.       — О, а как она хлестала водку! — грудная клетка Лестрейнджа сотрясается от хохота. — Что, Томми, у тебя знатно встаёт на алкоголичек?       Перо с треском ломается.       — Она не алкоголичка, — звучит его хриплый голос. — Не говори то, о чём не знаешь, Лестрейндж, — глаза Тома при свете блестят настолько недобро, что Рудольфус на мгновение затихает. — Ложь никто не любит.       Напряжение в воздухе становится настолько ощутимым, что все голоса в гостиной мгновенно затихают. Воздух густеет, становится терпким от тяжёлого дыхания Рудофульса и яростно раздувающихся ноздрей в разные стороны. Том, на несколько секунд просто замерший в пространстве неподвижной восковой фигуркой, всё так же продолжает сидеть к остальным спиной, вперившись взглядом в танцующие языки пламени камина, чувствуя, на удивление, лишь измождённое смирение.       Он даже начинает забывать чувство боли.       — Что ты сказал? — выплёвывает Лестрейндж, медленно подходя к камину. — У тебя ещё есть время забрать свои слова обратно, Реддл. Не упускай такой шанс, — почти мурлычет Рудольфус, пока некоторые за его спиной одобрительно посвистывают.       Том неспеша поворачивает свою тонкую шею в сторону Рудольфуса, чувствуя, как каждый вдох отдаётся ударом бешеного сердца, что колотится в груди загнанной птицей. Он не чувствует ни привычного страха, ни злости, он не чувствует ничего, тупо пялясь на разъярённого однокурсника. Это кажется жутким — просто дыра внутри, чёрная и бездонная, лишённая привычных человеку эмоций. Он с самого детства догадывался, что это, должно быть, ненормально; что ему не повезёт как остальным, у которых в жизни появляется человек, который заставляет что-то почувствовать.       А потом он резко улыбается. Растягивает искусанные губы в мягкой, доброжелательной улыбке, которая, в сочетании с его пустыми кукольными глазами, выглядит настолько жутко, что кровь стынет в жилах, начиная циркулировать в обратном направлении.       Сбой в природе.       Пыл Рудольфуса на секунду спадает, прежде чем Том успевает обронить:       — Пошёл нахер.       Ответом ему служит хруст собственного носа.       Он не издаёт ни крохотного писка, ни вздоха, переполненного вспышкой боли и неожиданности; не обращает внимания на смех и подначивания со всех сторон, что окружают его, как наметившие добычу хищники. Рудольфус сильный, тут не поспоришь — удары у него яростные и меткие, с треском ломающие кости и создающие фонтаны багряной крови, что меланхолично спадает каплями на бархатную зелёную обивку. Всё происходит по настолько клишированному, раз за разом повторяющемуся сценарию, что Тому становится смешно, когда он резко падает с дивана, как безвольная кукла.       Будто к восковой фигурке приставили свечку.       Ему хочется захихикать, но из горла вырывается лишь хрип, больно царапающий стенки горла, вперемешку со сгустком крови. Он лежит неподвижно, абсолютно не двигаясь, как распластанная бабочка на ковре перед камином, и тупо пялится на языки пламени, периодически прикрывая глаза от резко нахлынувшей усталости. Меланхолии, что плавит его изнутри, делая похожим на растекающийся воск. Иногда он хрипит — Рудольфус точно знает, где находится печень, но Том никогда, никогда не молит о прощении — не произносит дрожащим голосом «пожалуйста», не угрожает рассказать обо всём декану — он просто молчит, периодически издавая предсмертные хрипы, и слизывает багряную кровь с обескровленных губ, что делают его похожим на труп.       Сломанная игрушка без одной конечности. Статуэтка, покрывшаяся множеством тонких трещин. Уже не такая красивая, не так нравившаяся хозяевам дома, уже не такая — и осознание это всё бьёт и бьёт по его голове чугунным молотком, пока по телу, будто утончённые незабудки, расцветают гематомы.       Всполохи Космоса.       Белый фон становится тише, глуше; удары не такими яростными, переполненными злобой; Рудольфус демонстративно сплёвывает куда-то в сторону, картинно отряхивая руки. Он ещё что-то говорит о новом ковре — этот безнадёжно испорчен грязной кровью, пока Том продолжает лежать, даже не пытаясь встать.       Знает же — не получится.       Нужно всего лишь переждать, — успокаивающе думает Том. — Потом всё наладится, боль пройдёт, наступит новый день.       В конце концов, она всегда проходила.       Утешением ему служит знакомое лицо и фантомное ощущение шершавых подушечек пальцев на собственных губах.

*

      Холод кусает Гермионе щёки, щиплет за нос, ловко забирается под тонкий шарф. Она недовольно поджимает губы, когда капля моросящего дождя попадает ей прямо в глаз, но продолжает упрямо идти вперёд, плотнее укутываясь в свою самую тёплую мантию.       Надо было всё-таки взять пуховик. Да, может быть на неё бы и смотрели криво-косо, но зато ей было бы тепло и уютно, и она не тряслась как осиновый лист — прямо-таки как сейчас.       Единственным утешением для Гермионы служит детальное планирование её вечера в пабе — что и в каком количестве она закажет, во всех красках представляя, как блаженное тепло дешёвого сливочного пива греет её сердце. Возможно, — если там работает тот же бармен, — она завяжет с ним какой-нибудь непримечательный разговор с нотками ностальгии, и они вместе посмеются над её убогими волосами. Да уж.       Гермиона хмыкает.        Мысли разрушает вдребезги чья-та рука, схватившая её за плечо. Хватка крепкая и даже самую малость суровая, из-за чего брови Гермионы встречаются на переносице.       Она уже порывается открыть рот, чтобы поздороваться, как до её уха доносится напряжённо-недовольное:       — И по какому поводу вы направляетесь в Хогсмид, мисс Грейнджер? — звучит недружелюбный голос Макгонагалл, что сейчас является тотальным олицетворением недовольства. — Снова собираетесь напиться на потеху публики?       Если бы не схожий интерес, нас бы не было здесь…       Тем временем в Гермионе потихоньку нарастает злость — такое впечатление, что она всё ещё студентка Хогвартса, которую имеет право отчитывать кто-то из посторонних. Злость начинает бурлить, как вскипающее зелье, пока Гермиона выплёвывает холодное:       — Это вас не касается, — она вырывается из хватки женщины. — Идите, куда шли, Минерва, и не суйте нос туда, куда вас не просят, — резкость Гермионы заставляет декана заразиться такой же злобой, словно она передаётся воздушно-капельным путём.       Не обращая внимания на недоброе пыхтение, раздающееся где-то позади, Гермиона уверенно продолжает свой путь, ускоряя темп.       Уж теперь ей точно необходимо сливочное пиво.       Когда она слышит тяжёлые торопливые шаги сзади, ей хочется обессиленно застонать и возвести взгляд к небу.       — Я понимаю, мисс Грейнджер, — пытается примирительно начать Макгонагалл, поравняшись с ней. — У вас сейчас очень непростое время.       Гермионе хочется фыркнуть, но она прикусывает язык, взывая к остаткам своего терпения. Почему-то идти плечом к плечу со своим деканом кажется странным, чужеродным, и лишь одна сила воли удерживает Гермиону от того, чтобы резко не свернуть в ближайший переулок.       — Но всё же, — продолжает свою тираду Макгонагалл, — такое поведение недопустимо, мисс Грейнджер.       — Так увольте меня, — звучит лаконичный ответ. Минерва на этот выпад лишь поджимает губы. — Уверена, что журналисты, которые приедут взять у вас интервью на выходных, будут очень взбудоражены новостью, что вы уволили такого ценного преподавателя аж на второй день работы, — невзначай сообщает Гермиона. Её тон звучит беззаботно, но в нём высматривается тень насмешки. — Я бы даже почитала эту статью.       — В данной ситуации шантаж неуместен, мисс Грейнджер, — звучит резкий ответ декана. — Я всего лишь прошу соблюдать рамки приличия и не более.       — Хорошо, — Гермиона вздыхает, практически насильно вытаскивая из глотки необходимые извинения. — Я действительно повела себя крайне неуместно вчера на ужине, вы правы, — слова о собственной ошибке кажутся такими тяжёлыми и царапающими горло, что Гермиона раздражённо приходит к выводу, что признавать она их так и не научилась. Особенно перед Макгонагалл. Мерлин, мне будто снова шестнадцать.       Гермиона обворожительно улыбается, глядя в лицо Макгонагалл, и останавливается прямо посреди дороги.       — Спасибо за ваше благоразумие. И…       — На этом, думаю, всё, — мягко прерывает Гермиона. — А пока я вынуждена отлучиться — боюсь, что всё сливочное пиво разберут мои ученики.       И под ошарашенный взгляд Макгонагалл дёргает за входную ручку Кабаньей головы.

*

      Гермиона раздражённо морщит нос, как только ей в ноздри ударяет неприятный насыщенный запах пота. Она и в юношестве, в принципе, не особо любила Кабанью голову, отдавая предпочтение Трём мётлам, но там преимущественно и водятся подростки, а последнее, что ей хочется делать, так это выпивать с учениками в самом расцвете пубертата. Она не сможет выдержать липких взглядов и заинтересованных глаз дольше десяти секунд.       Поэтому выбор стал очевиден.       Уверенным шагом она направляется к барной стойке, про себя молясь, чтобы её мантия не пропиталась этим зловонием. Протискиваясь между потными пьяными телами, она целеустремлённо направляется к сверкающему золотыми зубами бармену.       Тот заинтересованно мажет взглядом по её фигурке, не преминув облизнуть губы, но тактично молчит.       — Стакан сливочного пива, пожалуйста, — она высыпает парочку монет. — Самый большой объём, что у вас есть.       Бармен заухмылялся, кивнув, и шустро прибрал оплату к себе в карман.       — Как скажет леди, — нараспев произносит он, а после скашивает на неё игривый взгляд, — я Эрик, кстати.       Гермиона раздражённо смотрит на его ярко-красную пёструю бандану с движущимися и клацающими маленькими черепками.       — Гермиона, — отзывается она с вялой улыбкой. Ей интересно, сколько же всё-таки ему лет — она бы дала ему около двадцати, но судя по хитрости и коварству, что поселились в его небольших рваных шрамах на лице, он напоминает ей скорее сорокалетнего пирата. — Спасибо, — благодарно отзывается Гермиона, поближе притягивая к себе появившейся перед ней стакан.       Она делает первый глоток, блаженно прикрывая глаза.       Оперативный здесь, однако, сервис.       — Ещё никто так не реагировал на наше пиво, мисс, — слышит повеселевший голос Эрика. — Мне воспринимать это как личный комплимент?       Мерлин, просто заткнись.       — Я просто скучала по этому дешёвому вкусу мочи, смешанной со спиртом, — сообщает Гермиона, со внутренним стоном подмечая, как улыбка на лице собеседника становится ещё шире. — Ничего личного, Эрик.       — Так леди даже запомнила, как меня зовут, — томно протягивает бармен, с предвкушением во взгляде устраиваясь прямо напротив неё. Недобрый блеск в его глазах заставляет Гермиону здорово напрячься. — И что же привело такую даму в наше заведение? Хотя, о чём это я, — он театрально всплёскивает руками, склоняя голову набок. — Дети бывают очень утомительны, не так ли, профессор?       От его тонких сухих губ, растягивающихся в усмешке, Гермиону мутит.       — Особенно первокурсники, — в тон ему отзывается она, покрепче ухватываясь за ручку стакана. Ещё чуть-чуть и она просто отвалится. — Но мне показалась, что вы уже давно закончили Хогвартс, сэр.       Бармен хитро прищуривается.       — К сожалению, вы правы, — с напускным вздохом отзывается Эрик. — Но знаете, что мне здорово помогает? — он наклоняется через всю стойку прямо к ней, примыкая своими горячими губами прямо к уху окаменевшей Гермионы. — Рассказы молоденьких старшекурсниц о новых преподавателях.       Грейнджер чувствует, как к горлу невольно подкатывает тошнота.       — Пожалуй, — цедит она сквозь зубы, — я найду себе свободный столик.       Бармен отстраняется от неё с такой пренебрежительной лёгкостью, что складывается впечатление, что это не он минуту назад шептал её прямо в ухо сомнительные реплики. В один момент его интерес сменяется скукой, так что он легкомысленно пожимает плечами и уходит из её поля зрения, уже каким-то образом смазливо улыбаясь другому клиенту.       Гермиона делает пять глотков пива залпом. Ну и какого хрена?       Она уже готова разбить ту бутылку водки себе о голову.       Каким-то невероятным образом ей удаётся найти столик в самом дальнем углу, освещаемый лишь мигающей жёлтой лампой. Она настороженно проводит ладонью по стулу, молясь хотя бы на его сухость и, удостоверившись, осторожно присаживается и начинает расслабленно потягивать пиво.       Работа учителем довела её настолько, что она в первый же рабочий день хочет напиться. Удивительно.       Мысль о завтрашней практике чар Патронуса вызывает у неё лёгкую тошноту. Мысли, в свою очередь, существуют отдельно от неё, самодовольно прошествуя к разбитому лицу Тома. Если это действительно было не давление на жалость и у него есть проблемы, из-за которых у него не получится призвать Патронус, то Гермиона будет вынуждена знатно подпортить его оценки.       Она с тоской глядит на остатки пива.       Почему-то Гермионе кажется, что ей понадобится второй стакан.