iii.

      Гермиона просыпается в тёмном сыром помещении.       Её голова пустая, как у шатающейся игрушки в маггловской машине, а на ней лишь тонкая белая сорочка, которая вовсе не оберегает её от низкой температуры комнаты. Она ёжится, приобнимая себя тощими руками, и издаёт тихое шипение сквозь зубы, когда босые ступни касаются ледяных деревянных досок.       Она моргает несколько раз, пытаясь приспособиться к неестественному освещению комнаты — если оно вообще есть, — пытаясь на ощупь придвинуться к собственному окну. Она узнаёт свою комнату в Хогвартсе, кровать, даже отвратительную прикроватную тумбу с убогой резьбой, но что-то кажется ей странным, неправильным; будто кто-то внёс свои коррективы, позабыв её предупредить.       Гермиона испускает гортанный испуганный вздох, когда широко раскрытые глаза следят за тем, как она, приподнимая ногу, обнажает вязкую белую слизь, что тянется от её пятки, подобно дешёвой жвачке. Её рот искривляется в безмолвном крике, когда она обнаруживает, что всё покрыто этой слизью — стены, кровать, пол, и что окон никаких в комнате вообще изначально не подразумевается — на месте, где должна быть огромная зияющая дыра, лишь хитрые сплетения паутины, измазанные в прозрачном густом веществе.       Гермиона сглатывает, понимая, что надежд на мнимое спасение всё меньше.       Её тело бьет крупная дрожь от холода, пока она, пытаясь развернуться на скользящем полу, пытается выведать источник мягкого белого свечения, что ласково омывает комнату. В горле застыл страх — концентрированный и первозданный, порождающий инстинкт самосохранения настолько сильно, что именно сейчас Гермиона кажется существом, сотканным лишь из голых инстинктов и почти звериным желанием выжить.       Клаустрофобия, которая решила проснуться в Гермионе в самый неожиданный момент, довольно сверкает гнилыми зубами, выходя из своего укрытия. Наверное, у неё ярко-жёлтые глаза и большие когти, которые застревают и больно царапают лёгкие, потому что Гермиона обнаруживает, что дышать становится все сложнее.       Словно сам кислород восстал против неё, став гуще и сырее, отказываясь поступать в её организм.       Гермиона шмыгает носом, пока маленькая солёная слеза меланхолично ползёт к опущенному уголку губ.       — Профессор Макгонагалл? — её жалкий писк звучит в каменных стенах настолько смешно, что ей хочется искупаться в терпкой ненависти к себе. — Драко? Гарри? — горло будто берут в тяжелые тиски, наглядным образом демонстрируя удушье. Что-то больно шкребет ногтями в районе трахеи, делая её голос все глуше и тише. — Кто-нибудь?..       На последних словах её голос превращаются в ломкий испуганный шёпот, словно она опасается, что разбудила какого-нибудь огромного страшного дракона, точно как принцесса из клишированной маггловской сказки. От этого сравнения ей хочется истерично захихикать, но с губ слетает лишь надрывной отчаянный всхлип, что ударяется о стены и тонет в гнетущей могильной тишине.       Внезапно раздаётся это.       Гермиона напрягается, точно пантера, готовая к прыжку, и автоматически поворачивает голову в сторону звука, настороженно вглядываясь в тёмный угол. Организм омывает страх, настороженность и тоненький проблеск любопытства и надежды, что, может, нашёлся ещё один узник.       Что она умрёт в этой комнате не в одиночестве.       — Опять, — разгорячённо шепчет Гермиона, — вот же оно, опять!       Шестерёнки крутятся в её голове настолько громко, что даже тишина начинает раздраженно отступать — процесс анализирования в её голове кажется настолько осязаемым, что даже монстры, скребущие её изнутри, недовольно клацают своими острыми зубами и отступают, раздосадованные в своей неудаче.       — Помогите…       Гермиона навостряет уши, неосознанно крепче сжимая хлопковую ткань сорочки. Теперь ей кажется, что голос доносится из другого угла — там, где тёплое мягкое свечение, а не тьма, и она вдруг останавливается, растерянно вертя головой в разные стороны. Куда ей смотреть? В какую сторону вглядываться?       Может, это вообще ловушка?       Гермионе кажется, что она дышит слишком громко — её тяжелые вымученные вдохи-выдохи кажутся оглушительными и предсмертными, таким отчаянием и безнадежностью от них несет.       — Помогите… — звучит тоненький сиплый голос.       Гермиона неосознанно снова поворачивает голову в сторону звука.       Опять это мягкое белое свечение, напоминающее ей северное сияние.       Затем снова поворачивает голову в сторону тёмного угла, из которого едва уловимо доносится пыхтение, смешанное с шипением и каким-то странным, непонятным Гермионе запахом — пахнет… смертью. Мертвечиной. Оттуда веет сладковатым привкусом кончины, смешанным с резким ароматом индола, что больно бьёт в ноздри. В воздухе едва слышно витает аромат свежескошенной травы, будто уже кто-то умер и вот-вот начнёт разлагаться.       Словно там ожил труп и превратился в зомби. Ха. Смешно.       Но лучше свет, чем тьма, верно?       Верно же?..       Гермиона больше инстинктивно, чем осознанно начинает приближаться к свету. Свечение ласково окутывает её фигурку, и у Гермионы невольно дёргается уголок губ в радостной, болезненно счастливой улыбке — вот она, надежда на спасение, что укроет её от стремительно сгушающейся тьмы.       Она готова даже поверить в Бога.       — Помогите…       И снова этот голос — знакомый до зуда под кожей и скрежета зубов; кажется, что чешутся сами кости, призывая дробить их в порошок, настолько разум жаждет узнать его обладателя.       Лицо похоже на серую невыразительную кляксу, мимолетную вспышку памяти, заставляющую Гермиону нахмуриться и остановиться, озадаченно вглядываясь в переплетения светящихся нитей. Она склоняет голову набок, когда зрение улавливает фигуру, которую обвивает свет — будто кто-то прознал в лучах нити и сплел кокон, возомнив себя пауком.       — Здесь кто-то есть? — свет протягивает к ней свои щупальца, даруя смелость и звонкость голоса. Гермиону это пьянит, окрыляет — она делает ещё один шаг вперёд, отстраненно подмечая, что здесь этой отвратительной слизи нет. — Ау?..       — Уходите, — доносится до её чутких ушей, — это ловушка, профессор.       Гермиона испуганно распахивает глаза.       Как щелчок перед лицом.       — Том? — почему-то именно в этот момент три буквы кажутся решающими, весомыми; как звон колокольчиков при входе, сигнализирующих о том, что теперь в магазине не ты один. — Как ты очутился здесь?       Она пытается протянуть к нему руку, но тут же с громким визгом её одергивает — нити, словно пиявки, едва не впиваются в её руку, завлекая к себе. Они походят на кипяток, заставляя Гермиону едва не закричать, пока на коже проявляются алые полосы.       — Он вот-вот придёт, — звучит его надломанный голос. Его лицо кажется бесцветным — настолько бледное. Он практически сливается с сиянием вокруг него, становясь похожим на призрака. — Вам не сбежать, профессор.       — Послушай меня, — голос Гермионы звучит нервно и напряжённо, словно все спокойствие вылили из неё за несколько секунд. Превратили в пепел. — Я не знаю, что за чертовщина здесь творится, но я тебя вытащу, ладно?       Каряя радужка находит тёмную, как переливающийся обсидиан — с небольшими золотыми заломами, которые создаёт свет. В глазах Тома застыли безнадёжность, отчаяние, которое тонкой раскаленной иглой врезается в сердце Гермионы. Ей хочется сжаться и забиться в угол, как потерявшийся в супермаркете ребёнок, но, к сожалению, все углы уже заняты.       — Всё будет хорошо, — одними губами произносит она, и на лице Тома расцветает слабая улыбка. Почему-то Гермионе кажется, что этот проблеск надежды адресован скорее ей, и искренности в ней нет — навряд ли он питает ложные иллюзии насчёт их побега.       Нос начинает предательски щипать.       Том, к ужасу Гермионы, начинает медленно прикрывать глаза, выдавливая из себя дрогнувшее и тихое:       — Не оборачивайтесь, профессор.       И застывает.       — Том? — Гермиона сглатывает, чувствуя подступающую комом истерику. — Ты слышишь меня? Проснись?       Колебания в воздухе кажутся настолько ощутимыми, что волосы на руках встают дыбом. Гермиона чувствует, как воздух сгущается, становится более душным, а зловония, раздающиеся из угла, заполняют все пространство, просачиваясь в каждую молекулу, жадно въедаясь во все материи.       Гермиона замирает, чувствуя, как каждая мышца каменеет. Что-то противно холодное стекает ей за шиворот, напоминающее сопли, и она морщится от отвращения, неосознанно поднимая голову вверх.       На потолке, в окружении паутины и слизи, сверкают алые глаза с разрезанным кошачьим зрачком.       Гермиона сглатывает, чувствуя, как воздух прекращает поступать.       Её голос похож на наждачную бумагу.       — Том?       Она не успевает издать ни звука.

*

      — Ну же, мисс Грейнджер, выпейте водички, Пинки принесла вам целебную, она полезна, очень полезна! — восклицает домовая эльфийка, придвигая к солоноватым губам холодный стакан. Гермиона делает несколько жадных глотков, чувствуя, как вода приятно увлажняет стенки горла. Она пьёт быстро, жадно, едва не закашливается, когда вода стекает по подбородку, но, в конце концов, останавливается, вытирая рот тыльной стороной ладони.       Она откидывается на подушки и настороженно вглядывается в комнату, неосознанно передвигая одеяло поближе к себе. Карие глаза щупают каждый сантиметр, тщательно осматривают окно, мельком оглядывают грязную порванную наволочку Пинки, что, ссутулясь, обеспокоенно смотрит на Гермиону. В ногах несуразной кучей валяются мокрые от пота простыни, а голос, осипший от криков, спрашивает:       — Сколько сейчас времени, Пинки?       — Пять утра, мисс, — скороговоркой отзывается эльфийка, жалостливо глядя на её бледное исхудалое лицо. — Вы начали кричать и метаться по кровати, Пинки услышала и пришла помочь.       Гермиона, все ещё пребывающая в трансе, облизывает губы.       — Спасибо, Пинки.       Эльфийка слегка склоняет голову.       — Рада помочь, мисс. Пинки может набрать вам ванну с успокаивающими травами, — она обращает свои огромные блестящие глаза к Гермионе, которая пустыми остекленевшими глазами впивается в вытянутые руки перед собой. — Пинки думает, что это сможет вам помочь.       — Да, — едва слышно произносит Гермиона обескровленными губами. Пинки скорее прочтёт ответ по губам, чем услышит ломкий тихий шёпот, слетевший с её губ. — Спасибо, Пинки.       Эльфийка радостно улыбается, упархивая в неизвестном Гермионе направлении.       Через несколько секунд раздаётся знакомое бурчание воды, и Гермиона, постепенно выходя из коматозного состояния, как в тумане, опускает холодные ступни в тёплые махровые тапочки. В ванне уже есть все необходимое — свежие махровые полотенца, нужные шампуни, которые она вчера не успела выудить из чемодана, и приятный аромат, окутывающий Гермиону с ног до головы.       Гермиона осторожно дотрагивается мизинцем до воды.       — Температура настроена специально для вас, — неожиданно раздается голос из-за спины. Гермиона подпрыгивает, испуганно разворачиваясь к домовой эльфийке. — О нет, Пинки напугала мисс Грейнджер! Плохая, плохая Пинки!       — Нет-нет-нет, — поспешно произносит Гермиона, поднимая руку в предупреждающем жесте. Пинки замирает, глядя на неё своими выразительными глазами, налившиеся слезами. — Всё в порядке, Пинки. Ты ни в чем не виновата, — а затем, словно пробуя на вкус хозяйский тон, добавляет: — Ступай.       Пинки благодарно кивает и послушно испаряется.       Ещё несколько секунд Гермиона сверлит место, где была Пинки, пустым взглядом, прежде чем выныривает из своих мыслей и несмело снимает сорочку.       Действие отзывается тупой болью в голове, и Гермиона стонет, невербально призывая к себе зелье от головной боли. Может, хоть этот поможет. Малфой будто знал, когда всучил ей этот профилактический набор, назвав его решительным и непреклонным “на всякий случай”, не взирая на возмущённые возгласы Гермионы.       Она угрюмо крутит знакомую склянку в руках.       — Что же, — бормочет она себе под нос, — хоть для кого-то уроки Трелони не прошли даром.       И выпивает.       Боль потупляется, но неприятное жужжащее чувство, словно барахлящий белый фон, остаётся — остатки похмелья все ещё упрямо не хотят её отпускать, — и Гермиона, тяжело вздохнув, погружается в полную ванну, издавая полный удовольствия стон.       Окоченелые мышцы приятно расслабляются и то противное, липкое ощущение пота исчезает, на что Гермиона довольно улыбается.       А затем она резко распахивает глаза, шепча обкусанными губами «блять».       События прошедшей ночи начинают постепенно возвращаться, кощунственно наблюдая, как Гермиона, уже стремительно покрывающаяся пунцовыми пятнами от стыда, в ужасе прикрывает глаза и делает глубокий, успокаивающий вдох.       Мысль о том, что она каким-то удивительным образом зарекомендовала себя как алкоголичку больно врезается в сознание, но Гермиона, скрипя зубами, безуспешно пытается её отбросить — можно подумать, что она одна из преподавателей, что пила.       Кто там ещё пил? Сама Гермиона, Хагрид, и…       Ладно, может и одна.       — Ну ничего, — успокаивающе бормочет Гермиона себе под нос, — с кем не бывает. В конце концов, — она закусывает губу, располагая ноги на бортике и опускаясь ещё ниже — по самые уши. — Кто не пил в честь такого события?       Гермиона мысленно ставит пометку никогда не рассказывать об этом Драко — он на её могиле напишет “алкоголичка, издевавшаяся над беззащитными детьми”.       В ней просыпается острое желание закурить.       Но больше всего смущения и раздражения одновременно вызывает в ней Том — бедный мальчишка слушал её пьяный бред и нёс до самой комнаты. Мерлин, она его нюхала, боже упаси! Нюхала парня, с которым у неё разница почти в десять лет! Это в первую очередь её ученик!       Гермиона против воли делает глубокий вдох, и в голове сразу всплывает этот мягкий чарующий аромат — воск и талый снег, словно мальчик в обличие ангела является олицетворением весны.       Она озадаченно разглядывает свой успевший смыться маникюр на ногах и задумывается, почему мальчик пахнет воском — парфюмов с таким ароматом редко где встретишь, а чтобы запах был настолько выраженным и насыщенным он должен быть закоренелым верующим и стабильно каждые три дня наведываться в церковь, что в рамках Хогвартса категорически невозможно.       Может, стоит присмотреться, есть ли на нём крестик?..       Гермиона ставит очередную мысленную пометку — исповедаться в конце своего жизненного пути.       — Мерлин, — она проводит рукой по лицу, — какой стыд.       Ты слишком хорошенький, чтобы тебя наказывали.       Гермиона со стоном опускается ещё ниже, чуть ли не захлебываясь в пене.       Но почему именно он?       Желание закурить усиливается.       — Что же, — она снабжает потолок отсутствующим взглядом, — надеюсь, я не оставила Тому психологическую травму на всю оставшуюся жизнь.       Потому что себе она определённо её оставила.       Имя Том кажется непривычным, чужеродным, как экзотический фрукт — словно неожиданно запретный плод упал тебе прямо в рот, заставляя стекать сладкий сок по подбородку. Имя обычное, британское, даже можно сказать излишне провинциальное, но Гермионе, на удивление, нравится — эти три буквы подходят ему, как ничто другое.              В голове снова всплывают очередные события, связанные с Большим залом, — то выражение лица, которым Том тогда наградил её, вызвало мурашки по коже, настолько он казался жутким и застывшим.       Как восковая фигурка.       Гермиона, пытаясь отвлечься от хмурых мыслей, тянется к строю масел, раздумывая, чем же она будет пахнуть сегодня. Карие глаза лихорадочно бегают по миниатюрным названиям на потрепанной помятой этикетке: кедр, мята, кипарис, лаванда, цитрусовые, герань, пачули, классическая ромашка и иланг-иланг.       — С ароматом церкви нет, — иронично комментирует Гермиона, прежде чем ухватить последнюю колбочку. Она откупоривает крышку и принюхивается к сладкому, почти дурманящему аромату, что отдаёт смесью орхидеи и жасмина. Некоторые древние племена считали, что иланг-иланг — народный афродизиак и помогает в успехах супружеской жизни.       Гермиона с сомнением оглядывает маленькую бутылочку.              Афродизиак, делающий из неё клумбу, — последнее, что ей сейчас нужно.

*

      Время для её первого урока наступает слишком быстро — Гермиона едва укладывается, полагаясь на собственную удачу, но, в конце концов, понимает, что пока она идёт в кабинет вовремя.       Брючный костюм неожиданно начинает казаться ей слишком официальным. Вдруг дети подумают, что она мегера, подобно Макгонагалл?       Взгляд Гермионы неосознанно падает на свободную каштановую прядь. Ну, по крайней мере у неё нет безвкусной остроконечной шляпы.       Уголок губ дрогает в слабой улыбке.       Чёрные лаковые мокасины с негромким стуком соприкасаются с полом, Гермиона нервно поправляет сумку, что предательски сползает с плеча; волосы почему-то именно в этот момент кажутся ей излишне надоедливыми — так и новорят лезть в лицо, закрывая взор на коридор и повышая риск поцеловать камень под ногами.       Она снова упрямо смотрит на свои наручные часы.       Пятнадцать минут.       Вдруг происходит нечто из ряда вон выходящее — из планов Гермионы, установленного графика и перечёркивающее все её рассчёты, когда в неё на полной скорости врезается нечто мягкое и жалобно ойкнувшее.       Проклятые дети.       — А может мы перестанем бегать по коридорам и будем смотреть, куда идём? — повышенным тоном интересуется Гермиона, злобно сдувая прядь со лба. — Фамилию мне свою назови, сообщу об этом твоему декану.       — Профессор Грейнджер? — доносится испуганный голос. — Простите, я…       — Том? — накрашенные губы Гермионы складывает в выразительное “о”, наблюдая, каким красным становится мальчик — точно как спелый помидор на плантации. Он нервно, почти боязливо поправляет свой и без того туго затянутый слизеринский галстук и, облизнув губы, добавляет: — Я боялся, что опоздаю на ваш урок. Моя фамилия, если что, Реддл, — поспешно добавляет он, тщательно избегая с Гермионой зрительного контакта. Его ангельское лицо состраивается в гримасе муки, сожаления и пристыженности. — Мой декан Гораций Слизнорт, — он награждает взглядом носки своих туфель. — Мне очень жаль, профессор. Такого больше не повторится.       Гермиона, по щелчку пальцев потерявшая свой пыл, в растерянности оглядывает его пунцовые щеки и глаза, в радужках которых светится самый настоящий неприкрытый стыд.       — Я не должен был опускаться до уровня первокурсника, — одними губами произносит Том, но Гермиона, как завороженная, продолжает молчать. Реддл, словно опасаясь её взрывной реакции, несмело, настороженно поднимает взгляд и неуверенно спрашивает: — Профессор?..       И впивается в неё своими выразительными тёмными глазами.       — Ну, — Гермиона прочищает горло, — так уж и быть. — она распрямляет плечи, польщенная своим влиянием на мальчика. — На первый раз, — она кидает на него предупреждающий взгляд, — я не буду никому ничего сообщать. Но впредь будь аккуратнее.       Лицо Тома мгновенно просветлело.       — К тому же, — добавляет Гермиона уже более знакомым тоном, демонстративно кидая взгляд на часы, — ты не опаздываешь. Не переживай, — она сощуривается. — Я не кусаюсь.       Губы Тома растягиваются в слабой улыбке.       — Профессор, — вдруг неожиданно смело произносит Том; искорка изумления проскакивает в коньячной радужке. — Позвольте мне в качестве извинений понести вашу сумку.       Брови Гермионы, кажется, способны подпереть потолок.       — Понести мою сумку? — её грудь сотрясается от беззвучного смеха. — Брось это рыцарство, Том, мы же не в сороковых. — она склоняет голову набок, усмехнувшись. — Я справлюсь самостоятельно, но спасибо.       Том краснеет ещё больше, и на фоне его кристально чистой накрахмаленной рубашки он выглядит как яркое пятно.       Он неосознанно ссутуливается, оборонительно втягивая голову в плечи, и как-то неловко улыбается, слабо кивнув. От него веет стыдом и неловкостью, что смешались и грязной кляксой обрушились на его утонченный позолоченный образ из-за дурацкого предложения. Мисс Грейнджер определенно права — кто подобным занимается в двадцать первом веке?..              — Наверное, вы правы…       Слова выходят тихими, скомканными, и Гермиона мысленно морщится от раздражения — почему все вокруг неё такие мямли?..       — И да, Том, — произносит Гермиона прежде, чем успевает как следует обдумать. Слова, которые она произносит, кажутся для неё свинцовыми. — Спасибо за то, что помог мне. Вчера. Я… — она облизывает губы, — поступила опрометчиво. Забудь весь тот пьяный бред, что я тебе наговорила, — она слабо улыбается. — Надеюсь, это был первый и последний раз.       И, словно поставив окончательную жирную точку в их взаимоотношениях, демонстративно обходит его стороной и направляется в сторону кабинета.       Том остается стоять на месте, как вкопанный, явно неудовлетворенный её ответом. Он не знает, по какой причине, но твёрдо уверен в том, что не хочет обрывать личные отношения с профессором — какого бы рода они не были, — и потому, крепко сжав руки в кулаки, бросает через плечо наивное, деланно обиженное:       — То есть вы не считаете меня хорошеньким, профессор?       Это фраза действует на Гермиону как “Ступефай”, как мгновенный катализатор, что за секунду заставляет остановленное сердце зайтись в сумасшедшем ритме — Том знает, что таких чудес не бывает, но реакция профессора заставляет его довольно мурлыкнуть в собственных мыслях.       Он выглядит в точности как кот, своровавший вкусный обед из-под носа уличных дворняг.       — Я ничего не считаю, Том, — холодно отрезает Гермиона, и Том поджимает губы. — Но я надеюсь, что ты будешь хорошим учеником. Увидимся на уроке.       Цокот профессорских мокасин постепенно исчезает в коридоре, пока Том, совершенно забывший про возможную угрозу опоздания, напряженно сверлит взглядом свои ботинки, чувствуя неприятное жалящее чувство где-то в районе груди.       И что за бес постоянно тянет меня за язык?..       Застывшее лицо профессора весь оставшийся день стоит у него перед глазами.

*

      — Итак, — разносится строгий голос Гермионы по кабинету, — я бы хотела назвать этот урок вводным.       Она облокачивается поясницей на свой стол, сцепив руки в замок, и медленно обводит весь класс внимательным прохладным взглядом. Некоторые студенты уже чувствуют себя неуютно, то и дело играя в напряженные переглядывания, но Гермиона одёргивает себя и перестаёт обращать на это внимание.       Большие тёмные глаза жадно следят за каждым её движением.       — Думаю, все в этом классе знают, чем являются дементоры, — класс начинает шептаться, когда Гермиона замолкает, давая переварить данную информацию. — Кто может дать мне более чёткое определение?       Тонкая рука тут же молниеносно взмывает вверх.       — Мистер Реддл, — произносит Гермиона и чувствует, как нечто тяжелое сжимается у горла. — Прошу.       Блеск в его радужке настолько осязаемый, что она не знает, как ей на это реагировать — расслабиться или же, наоборот, напрячься?..       Ангелы бывают до одури непредсказуемы.       — Дементоры — это слепые существа, что питаются человеческими, преимущественно светлыми, добрыми эмоциями, — скороговоркой отвечает Том. От десятков пар глаз, что устремлены на него, он, вопреки всем ожиданиям Гермионы, начинает выглядеть ещё более уверенным в своём ответе. — Дементор высасывает душу человека, примыкая ко рту жертвы, — продолжает говорить Том, неотрывно глядя на Гермиону. — Человек после этого перестает быть разумным существом, но остается живым, пока функционирует его тело. Дементоры обитают повсеместно, за исключением тропиков, — он хмурится, очевидно желая добавить что-то ещё. — В основном они в три метра высоты, а их кожа серого цвета, лоснящаяся, вся в слизи и струпьях, как у утопленника. При их приближении температура значительно падает.       В классе повисает тишина, пока Том, очевидно засмущавшись, неуверенно опускает руку.       — Это всё, что я хотел сказать, профессор.       — Ты молодец, — медленно проговаривает Гермиона, вяло улыбаясь. — Десять очков Слизерину.       Реддл победно улыбается, и его улыбка кажется Гермионе настолько чистой, невинной, искренней, что она постепенно начинает оттаивать, неловко прокашливаясь в кулак, и продолжает вести урок.       Остальное время проходит примерно так же — какие вопросы не задавала Гермиона, Том всегда поднимал руку и смотрел на профессора с таким благоговением, что она начинала чувствовать себя не в своей тарелке. Словно мальчик, её не предупредив, сделал профессора своим негласным божеством, глядя на неё с таким восторгом и упоением. Он недовольно поджимал губы, когда Гермиона спрашивала кого-то другого, но продолжал настойчиво бороться за её внимание с таким рвением, что создавалось впечатление, что от этого зависела его жизнь.       Или жизнь Гермионы.       — Это всё на сегодня, — под конец урока сообщает Гермиона, — на следующем уроке мы с вами поподробнее рассмотрим чары Патронуса и, возможно, начнём практиковаться, — она мягко улыбается. — Все свободны.       От её зрения не ускользает тот факт, как стремительно мрачнеет Том при упоминании Патронуса — уголки губ резко ползут вниз, а блеск в глазах исчезает, словно его и не было. Он впивается взглядом в свой конспект, что неподвижно лежит перед ним, и хмурится, очевидно раздумывая о чем-то своём.       — Том? — осторожно спрашивает Гермиона. — Ты собираешься уходить? Все твои однокурсники уже ушли.       — Я… — он запинается, напряженно вглядываясь в буквы перед собой. — Я не уверен, что у меня получится исполнить чары Патронус, профессор, — тихо произносит Том.       — О, — не зная, что сказать, выдавливает из себя Гермиона, неспешно приближаясь к его парте. — Я понимаю, все порой чувствуют неуверенность, — она пытается спародировать успокаивающий тон. — Не переживай, я уверена, что у тебя все получится.       Том невесело усмехается и поднимает на неё свой взгляд, от которого внутри Гермионы что-то болезненно сжимается.              — Дело не в этом, профессор, — он качает головой.       — А в чем же, мистер Реддл? — теряя терпение, спрашивает Гермиона, искоса кидая взгляд на часы.       У неё осталось десять минут до следующего урока.       — У меня нет счастливых воспоминаний, профессор, — едва слышно на выдохе отвечает Том, невидящим взглядом глядя куда-то в сторону.       Гермиона закусывает губу, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная жалость.       — Совсем нет? — уточняет Гермиона. — Должно же быть что-то, что делает тебя счастливее. — она силится правильно подобрать слова. — Спокойнее.       Том ещё с минуту внимательно всматривается в её лицо, прежде чем улыбнуться и практически промурчать в ответ:       — Не что-то, а кто-то.       Гермиона вздергивает брови.       — Твои друзья?..              — Нет, — румянец поселяется на его щеках, — это вы, профессор.