vi.

      Том наведывается к этому священнику ещё не один раз.       Он не знает почему, но отбытое наказание в церкви имеет головокружительный эффект. Такое впечатление, что вся чернющая злоба, что взрастала в нём, как огромный злой пёс, эдакий Цербер с горящими глазами, скалящийся среди предсердий, исчезает, распыляется, оседает где-то на дне. Том не знает, заснул ли внутри него пёс или исчез вовсе — словно его и не было, — но в груди у него поселяется нечто тяжелое, серое, сродни каменной плите. Она всеобъемлюща, тверда, она заставляет его ссутулиться и прогибаться, она раздавливает все его чувства и эмоции в тонкий слой пыли где-то внизу, докуда Том не может дотянуться. Это похоже на вакуум, вбирающий в себя всё: эмоции, переживания, оставляя лишь базовые физиологические потребности — поесть, сходить в туалет, лечь спать. Том напоминает заведенного робота, маленький пыхтящий механизм; он действует так не потому, что хочет, а потому, что это его базовые настройки, автоматические действия.       Правда заключается в том, что с момента последнего визита в церковь Том вообще ничего не хочет.       Он несколько раз моргает, глядя на серую стену, покрытую тонкими паутинами-трещинками, мысленно их считая. Руки то сжимаются в маленькие кулачки, то разжимаются; они холодные и скользкие от этого противного ощущения, поселившегося внутри. Словно весь его маленький мирок сужается до четырех стен комнаты, тёмных глаз, испытывающе смотрящих на него, и глухого белого шума, помехами звучащего где-то на фоне. Ритмичные удары розгой, разговоры, насмешки, всё это смешивается в одно мутное серое пятно, кляксу, и Том чувствует, как воздух застревает рыбной костью в горле.       Он начинает дышать чаще, чувствуя, как бисеринка пота скатывается по виску.       Что-то сжимает его в тиски изнутри, скручивает внутренности, переламывает кости. Том чувствует себя мясом поварихи, что та перемалывает в мясорубке. Ему кажется, что перемалывает каждый раз именно его — с этим отвратительным едва слышным гудением, с этим противным хрустом, снова и снова, не прекращая, снова и снова, снова и снова, снова и снова.       Том всхлипывает.       Снова и снова.       — Теперь ты усвоил урок, Том?       Его начинает потряхивать — он сидит на кровати, упрямо глядя на стену, не моргая, продолжая считать паутинки-трещинки. Холодная испарина на позвонках, настежь открытое окно, откуда ветер колючими прикосновениями забирается под тоненькую кофту. Он дрожит как кролик, которого вот-вот съест удав.       Влага на щеках дает ощущение прохлады.       — Сегодня на ужин котлеты, слышал, а? — Билли цокает языком и со скучающим видом сползает вниз по косяку, плюхаясь на пол. — Слышишь, как мясорубка гудит?..       Том судорожно сглатывает.       Мясорубка. Мясорубка. Мясорубка.       Как же достал этот проклятый гул, этот звук. Выключите. Выключите. Выключите!       Немогунемогунемогу       Он крепко-крепко зажмуривается, пытаясь перед глазами воссоздать мельчайшие трещины на стене. Ему кажется, что от слез и рвущихся наружу рыданий он вот-вот начнёт икать, но лишь ещё крепче сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти больно впиваются в кожу. У него ведь только-только зажили прошлые кровоточащие полумесяцы.       Том не выдерживает — падает на кровать, придвигая к себе колени, и утыкается в них головой. Он скрючивается в позу эмбриона, стараясь заглушить всхлипы. Что-то внутри него хрипит, корчится, словно пытаясь достучаться до него самого. К коже липнет пережитое ощущение — твёрдость брюк, упирающаяся в бедро, холод, лижущий нежную, покрытую следами розги кожу, и этот голос — скрипучий, поселившийся в голове голос священника, который сводит каждую ночь Тома с ума, заставляя снова и снова переживать минувшие события.       Он чувствует, что не выдерживает.       Приют разрезает детский, заставляющий кровь стыть в жилах, надрывной крик. Измученный, переполненный болью и душевной мукой крик, рассекающий воздух, просачивающийся под кожу, срывающий голосовые связки, а Том все кричит и кричит, не зная, куда можно ещё деть в себе это чувство, что разъедает его изнутри, подобно раковой опухоли. Отравляет его медленно, но верно, поселившись в черепной коробке.       Он исступленно выдыхает в колени, чувствуя, как улыбка несуразно налезает на заплаканное, покрасневшее от слёз худое лицо.       Гул мясорубки наконец исчез.

*

      Что плохого может быть в безобидном внеклассном занятии, верно?       Именно этой мыслью утешает себя Гермиона, нервно пялясь в белый потолок над своей головой. Наступила долгожданная суббота, где она может спокойно спать до часу дня, не опасаясь опоздать на урок; где она может спокойно посвятить время себе любимой, строча письма друзьям, и читать привезённую с собой литературу, вдыхая свежий воздух.       Только почему-то именно в её выходной сон никак к ней не идёт.       Гермиона отстраненно замечает, как предрассветные сумерки начинают растворять тьму прошедшей ночи, превращая небо в зарево. Только в это время, когда верхушки деревьев перестают выглядеть зловеще, в ней неожиданно просыпается желание прогуляться по знакомым полянам, и даже перспектива случайно забрести на земли кентавров её не пугает, как должна была.       На самом деле, происходящее отзывается горчащим привкусом на кончике языка — неприятные воспоминания либо разъедают, либо горчат, другого ощущения у Гермионы никогда не было, — как она, снедаемая заглушенными эмоциями и болезненным криком, застывшим в горле, ранним утром выходила в лес. Подставляла лицо первым лучам солнца и думала — очень много думала, пока в конце концов не находила временное решение проблемы.       Всегда временное.       Не ходить по тому коридору, не разговаривать с той однокурсницей, не принимать ухаживания того симпатичного парня. Стараться не "соблазнять" его, накручивая локон на палец, не копошиться ночью, не ворочаться, не мешаться под ногами, не дышать, не существовать вообще.       Просто исчезнуть.       Ногти больно впиваются в ладонь.       Иногда в ней просыпается мелочное, дикое желание сейчас пойти и послать всем её бывшим однокурсникам чертовы письма, собрать их всех в одной комнате, стены которой увешаны её грамотами, благодарностями от начальства, фотографиями, где она счастлива, расправить плечи в своем самом дорогом брючном костюме и с самодовольной ухмылкой выдать что-то вроде "вот, смотрите, чего я добилась, грязнокровка, да, но получше вас, помните меня, помните же?..". А они будут исходиться в бешеном недовольстве и кричать, чуть ли не с пеной у рта, а некоторые — как Стив Боннет, например, — будут стоять перед ней на коленях и просить прощения, мол, да, ты права была, прости, умоляю, прости, и волосы у тебя вовсе не безобразные, красивые, правда, да, очень красивые…       Гермиона зажмуривается и представляет эту картину перед собой настолько ярко, что выдуманная реплика стучит набатом в голове.       Они все ошибались.       В такие моменты в её голове бегущими на всей скорости субтитрами пролетает мысль, что, возможно, её позвоночник не такой уж и железный, что она уже и не такая всесильная, коей хочет казаться в глазах других. Обмануть, обвести вокруг пальца тех, кто не знает ни единой мысли у неё в голове — проще простого. Мягко улыбнись в объектив, надень своё лучшее дорогое платье, заготовь ответы на очередное глупое интервью, вложи дохрена ресурсов в новый проект и вуаля — дело в шляпе! Также рекомендовано завести дружбу с каким-то важным дядечкой — вроде Люциуса Малфоя, — чтобы твоё имя в статьях упоминали исключительно в хорошем контексте. Ну же, Гермиона, посмотри, какую большую работу ты проделала, тебя любят, обожают, каждый твой законопроект имеет право на жизнь, твоё мнение считают экспертным, так почему ты каждый раз плачешь, опустив голову в колени, и душишь внутри себя всхлипы, пока в ушах эхом отдаются проклятые издевки Ханны Адамс? Почему ты лежишь в полночь на кровати, скорчившись как побитая псина, закусываешь нижнюю губу, чтобы не сорваться и не закричать во весь голос, срывая связки? Чтобы не выпотрошить все вылизанное содержимое собственной квартиры к чертям собачьим, напоследок разбив проклятую золотую статуэтку, что гордо вручил тебе Кингсли на Новый год? Ебаный сотрудник года, черт возьми.       Гермиона делает жадный глоток воздуха, будто его вот-вот у неё отнимут.       В чём твоя проблема, Гермиона?       Видимо, лгать самой себе оказалось куда сложнее.

*

      Вопящий здравый смысл исчезает где-то на задворках сознания, пока Гермиона, собрав волосы в неопрятный пучок, обматывается, кажется, с ног до головы тёплым шарфом. В зеркале отражается её лицо — мертвецки бледное, с темно-синими кругами под покрасневшими от истерики и слез глазами и немного впалыми щеками. В Хогвартсе кормят, бесспорно, вкусно, только вот аппетит всё никак не желает просыпаться. Видимо, даже собственный организм хочет выдавить её из бесполезного существования, отправив на покой, но у Гермионы накопилось слишком много дел, чтобы она имела право прыгать в гроб. Внеклассное занятие с Томом, например.       Его озаренное слепым восторгом лицо всё ещё стоит перед глазами, намертво въевшись в обратную сторону сетчатки. Том словно юркнул ей под кожу, внутривенно влился в бурлящую кровь, а оттуда — в мозг, намертво поражая все рациональные клетки, как злокачественная опухоль, которую нельзя вырезать по показаниям врача.       Хотя, если честно, порой очень хочется. Чтобы чёртовы три буквы просто по щелчку пальца исчезли из мыслей, словно их и не было, а Гермиона наконец смогла дышать полной грудью, избавившись от тяжелого неподъемного груза, что несуразной кучей лежал на ее плечах. Каменная плита изъята, ответственность за мальчишку вновь переложена на кого-то другого, самое время окончательно разобраться в себе и жить дальше.       Но, к сожалению, мечты всегда остаются мечтами.       Хруст веток под её ногами врывается в мысли Гермионы, как вор в чужую квартиру, и она озадаченно всматривается в неподвижные ветви.       Что же мне делать?       Пока она продвигается по чаще дальше, в её голове постепенно начинает запускаться стандартный механизм. Звук крутящихся на бешеной скорости шестеренок настолько осязаемый, что Гермионе в одну секунду кажется, будто она действительно его слышит — этот противный оглушающий скрежет ржавого металла на подкорке черепной коробки.       Она всё продолжает и продолжает идти, вознамерившись дойти, очевидно, до самого горного озера. К сожалению Гермионы, с прибытием солнца на улице не теплеет, и Грейнджер перестает чувствовать свои руки вовсе — каждый палец напоминает раскрасневшуюся ледышку, которая навряд ли способна удерживать палочку. Спешно их растирает друг о друга, прежде чем засунуть в прохладную ткань карманов.       Пачка сигарет прожигает все её здравые мысли, отзываясь фантомным ощущением никотина во рту. Гермиона, несмотря на ломку, которая постепенно начинает плавить мозги, усердно пытается представить в голове маленький вырванный листок из ежедневника — составить план на занятие кажется максимально здравой идеей, но нечеловеческое желание перекурить начинает постепенно её разъедать. Процесс невольно напоминает ей разлагающийся труп, и Гермиона, не в силах извлечь из себя зависимость, с недовольным скрежетом зубов достает сигарету.       Взгляд невольно упирается в водную гладь Черного озера.

      — Вот ты где, — нараспев произносит девчушка, в приторной манере накручивая прядь на палец. Она ухмыляется так злобно и ядовито, что Гермиону на мгновение передергивает. От страха, сковавшего её тело по рукам и ногам, она так и продолжает сидеть к Ханне спиной, тупо пялясь на воду. — А мы с девочками уже тебя заждались.

      — Что вам нужно? — от собственного дрогнувшего голоса её выворачивает. Гермиона непроизвольно дергается, с нечеловеческой силой вцепившись в рыхлый песок, чувствуя, как воздух наливается свинцом и застревает в горле, заставляя издать хрип. Смешок Ханны, набатом ударяющийся о затылок, едва не заставляет её скукожиться, как жалкую зверушку, которую загнали в угол хищники. — Я уже все вам рассказала.

      — Нам кажется, что ты не совсем нас поняла, — звучит вкрадчивый голос где-то сзади. Слышатся тяжелые шаги; холодная испарина выступает на лбу, пока Гермиона, в свою очередь, беспомощно пытается вцепиться в песок, чувствуя, как песчинки с легкостью проскальзывают меж пальцев. В голове жужжат мысли — одна краше другой — прилипая к липким от тревоги стенкам сознания. Она безуспешно пытается найти якорь в тёмной гладкой поверхности озера, но со временем понимает, что начинает тонуть в ужасе, окутывающем её, подобно котенку, что бабушка топила в ванной. — Нам кажется, — вновь повторяет Ханна; Гермиона чувствует, что она стоит сзади, практически вплотную, возвышаясь над ссутулившейся Гермионой, как негласный палач, — что нам стоит показать.

      — О чем-то задумались, профессор?       Гермиона, как пойманный с поличным вор, вздрагивает, едва не роняя сигарету. Нежная кожа невольно соприкасается с тлеющим огоньком, и она раздосадованно шипит, исступленно дуя на обожженый участок. Холодный порыв ветра создает неприятный контраст, заставляя все ее мысли в голове улетучиться.       Том, явно смущенный происходящим, неловко переминается с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. И без того покусанные легким морозом щеки становятся еще алее, равно как и кончики ушей, и в сочетании с его бледной молочной кожей это выглядит… несуразно.       — П-простите, — выдавливает из себя Том, невольно обращая на себя внимание Гермионы. Последняя, в свою очередь, хмурится и делает последнюю затяжку, бросая сигарету на землю и раздавливая окурок ботинком. Том нервно сглатывает, чувствуя, как ветер забирается за шиворот. — Я не хотел вам помешать.       — Все в порядке, — вяло улыбается Гермиона, рассматривая его лицо, искаженное в гримасе явной неловкости. — Я уже собиралась уходить.       — Но вы только пришли, — упрямо возражает Реддл. — Я видел.       Повисает напряженная тишина.       Гермиона устремляет на него удивленный взгляд, смешанный с настороженностью и явным непониманием сказанных слов. Я видел.       Значит, он наблюдал… за ней?       Гермиона не знает почему, но даже испуганно распахнутые глаза Тома не спасают положение. Было что-то нечто жуткое в его словах, проникающее в мозг, поселяясь среди спутанных вязких мыслей. Он за ней наблюдал, черт возьми. Как какой-то законченный психопат. Впивался в её силуэт своими черными кукольными глазами, засасывая её образ себе в мозг, чтобы прокручивать в голове несколько сотен раз, как помешанный фанатик.       Она продолжает всматриваться в его вспыхнувшее румянцем лицо, в его тревожные зрачки, бегающие туда-сюда, из стороны в сторону, и чувствует, как потихоньку спазм, образовавшийся внизу живота, начинает спадать. Том, закусив щеку от напряжения, явно пытается подобрать слова для логического оправдания, выглядя при этом как обычный смущенный школьник, что в своем страхе походит на робкую лань, а не как какой-нибудь маньяк, выпрыгнувший из телевизионного экрана.       Воспоминания определенно плохо на меня влияют.       — Все в порядке, — успокаивающим тоном произносит Гермиона, невольно сжимая рукой его острое худое плечо. Том, словно окаменевший, медленно переводит взгляд на её тонкие пальцы, чувствуя, как что-то внутри начинает переворачиваться. Выворачиваться наизнанку. — Я знаю, как это бывает. Уверена, что это просто случайность.       — Да-да, конечно, — лихорадочно кивает Том. — Просто мне не спалось, и я решил прогуляться… Я всегда так делаю, — он говорит взахлеб и без остановки, и Гермиона его не перебивает — просто смотрит, цепляя во взгляде важные детали. — Помогает успокоиться. — А потом, вопреки всем её ожиданиям, так же деланно обеспокоенно спрашивает: — Вам тоже не спалось, профессор?       Гермиона, наверное, ещё добрую минуту просто пялится на него, раздумывая о своем, пока наконец не вспоминает, что Том, вообще-то, задавал вопрос. Но продолжает терпеливо стоять, ожидая ответа и смотря на неё в ответ.       — Я… — во рту резко пересыхает. — Да, мне не спалось. Том, скажи мне, — у Тома, что не видит двойного дна во вкрадчивой интонации, жадно вспыхивают глаза, — тебя ведь мучают кошмары, ведь так?       Том мгновенно поникает.       Гермиона чувствует, что в эту самую секунду он от неё закрылся, как шкатулка, к которой не смогли подобрать правильный ключ. Что-то больно колет под ребрами от этой мысли, и потому она, хватаясь за последнюю соломинку, добавляет:       — Меня тоже. И в твоем возрасте в том числе.       Реддл вскидывает на неё нечитаемый взгляд, в котором линейно прослеживается вновь вспыхнувший интерес. Но продолжает упрямо молчать. Просто смотрит, вбирая в себя каждое сказанное ей слово так ненасытно, что у Гермионы появляется зудящее желание продолжать. Вот он — подходящий крючок.       О том, что этим крючком и служит она сама, Гермиона старательно пытается не думать.       — У меня были проблемы со сверстниками, — каждое слово походит на камень, настолько тяжело его вытолкнуть из глотки. — Из-за моего статуса крови.       От взгляда Тома Гермионе становится все больше неуютно.       — Так что, — она сглатывает, — если ты захочешь со мной чем-то поделиться, то я тебя выслушаю.       И выжидательно всматривается в его лицо.       Ну же, это должно сработать.       Том, вопреки зыбким надеждам, все так же продолжает просто смотреть на неё, склонив голову набок. Гермиона начинает ощущать себя странно, словно её проверяют, испытывают на прочность, мысленно сканируют, как крысу под микроскопом. Растущая безысходность продолжает множиться, пока с губ Тома не слетает ни звука. Отлично. Ничего не вышло.       — Хорошо, — вдруг неожиданно шепчет Том, не разрывая зрительного контакта. — Если что-то произойдет, то я непременно сообщу вам, профессор.       — Замечательно! — Гермиона не может сдержать облегченного вздоха. — Отлично. Я, пожалуй, пойду, — она слабо улыбается. — Дела. И Том, — вдруг неожиданно произносит Гермиона, оборачиваясь к нему через плечо, — не кури, пожалуйста.       Том слабо усмехается, постепенно начиная оттаивать от прошедшего разговора.       — Несомненно, профессор.

*

      Настроение с того момента разительно идёт вверх, пока в груди мёдом разливается удовлетворение. Том к ней уже хорошо относится, а, значит, установить доверие будет не так уж и сложно, верно? Да, он достаточно закрытый мальчик, но Гермиона настойчиво себе напоминает, что она и сама в его возрасте была не лучше.       Осталось дождаться заветного момента, чтобы наконец перекрыть кислород этим ужасам, что творятся в стенах школы.       Если быть честной, в начале у Гермионы зрела не совсем здоровая мысль пойти к Макгонагалл, рассказать ей все как на духу, не забыв напоследок добавить, что она обо всех них думает, но вовремя обрубила этот порыв на корню. Призовут всех соучастников этого дерьма, а Том — как и она в своё время — уйдет в полнейшее отрицание происходящего, отдалившись от Гермионы на приличное расстояние. Навряд ли он вообще после этого завяжет с ней разговор, а её гордо провозгласят истеричкой, помешанной на Томе Реддле, что не имеет под собой ровным счетом никаких доказательств.       Нужно немного… надавить на Тома. На его болевые точки. Чтобы он признался, и все остальные по справедливости были наказаны. Желательно исключены из школы, дабы другие не смогли вкусить такие зверства от своих же однокурсников, вырезавших шрамы на их психике на всю оставшуюся жизнь. Том… неплохой мальчик, со своими странностями, но даже Гермиона, вопреки своему скепсису, которым она пропиталась насквозь, понимает — он способный. И, возможно, его ждет блестящее будущее где-нибудь в Министерстве, если он приложит достаточно усилий.       Она не хочет смотреть на то, как Том будет постепенно затухать, точно как плавящаяся восковая фигурка под гнетом издевок и побоев, прижимающих его к сырой земле.       Мысли о мальчишке постепенно вытесняют из её головы все остальное, откладывая даже мучительное самокопание на потом. Стук каблуков разрезает тишину пустых коридоров, напоминая ей о раннем утре, но Гермиона на секунду останавливается возле своего кабинета, вспоминая, что оставила эссе, требующие её проверки, в комнате. Раздраженно сжав челюсти, Грейнджер рывком дергает на себя дверь, проходя в кабинет.       Пока она спешно шагает к столу, наобум открывая ящики, в стремлении найти кипу бумаг, взгляд невольно цепляется за нечто странное.       Какая-то истоптанная вырезка из газеты несуразно валяется под самой последней партой кабинета.       Гермиона сощуривается.       На последней парте в её кабинете сидит только Том, остальные обычно садятся поближе, тянясь к Гермионе, как подсолнухи, что льнут к солнечному свету.       Гермиона медленно поднимается, расправляя плечи и сверля взглядом скомканную бумажку. Значит, вероятнее всего, это потерял именно Том.       Не в силах побороть любопытство — да и это её кабинет, в конце концов, она просто убирает мусор, — она невербально левитирует к себе огрызок бумаги из-под парты, пока тот наконец не оказывается в её руках.       Гермиона ещё с минуту сверлит изображенную колдографию нечитаемым взглядом, пока до неё не доходит, что на фото изображена… она.       Она стоит, ещё совсем юная, с необузданными кудрями, рядом с Драко Малфоем, что улыбается в объектив. Его привычно уложенные волосы растрепаны бушующим ветром, и он переводит взгляд то с камеры, то на смеющуюся Гермиону, которая не могла сдержать смех из-за очередной неуместной шутки. Это её выпускной.       Два лучших студента Хогвартса.       В голове до сих пор набатом звучат язвительные реплики Малфоя касательно её внешнего вида. Его-то о фотосессии предупредили, и он выглядел, как модель, сошедшая с обложки, а вот Гермиону, очевидно, забыли, — ну или просто не сочли нужным, — и она опоздала на десять минут, вся растрепанная и раскрасневшаяся, как помятый воробей.       Она помнила, как гордилась этой школьной статьей. Как всё в ней восторженно трепетало от одной лишь мысли, что её имя занесут в архивы Хогвартса, что ей — ну и Драко, конечно, — посвятили целую статью! Что окружающие, наконец, признали, что она лучшая.       Гермиона скользит равнодушным взглядом по этим пылающим от самодовольства глазам, мысленно подмечая, что под бумажкой ещё несколько тоненьких слоев бумаги. Что-то внутри противно ворочается, заставляя вновь и вновь возвращаться взглядом к прыгающим буквам, но усилием воли она душит в себе этот порыв детской сентиментальности.       Вместо этого она берет в руки следующую вырезку.       И тут же озадаченно хмурится.       Это статья о принятии её первого законопроекта. Мелочное что-то, Гермиона так уже и не вспомнит, но следующие вырезки заставляют её нервно сглотнуть, чувствуя, как в солнечном сплетении сосредотачивается нечто липкое. Удушающее.       Все эти статьи посвящены ей. Абсолютно каждая, черт возьми. На всех фотографиях — кроме самой первой, — лица остальных людей прожжены, будто о них тушили сигарету, а её фигура аккуратно обведена чёрной ручкой, словно подтверждая все самые ужасные догадки.       Том знал о ней всё задолго до прибытия профессора в Хогвартс.       И наверняка изучил каждую деталь её биографии, что пусть и долетала до общественности урывками, но все же долетала. Он за ней следил. Умышленно. Поднимал все статьи Ежедневного Пророка с её упоминанием, рылся в архивах по непонятным мотивам. Будь Гермиона в чуть более здравом уме, она бы пораженно отшатнулась, раскрыв рот, и назвала мальчишку обезумевшим фанатом, помешанном на ней. Одержимым. Что его идол перерос в нечто нездоровое, выходящее за рамки.       Но… должна же быть какая-то причина этому, верно?       Дрожащими руками собирая все вырезки в охапку, Гермиона вздыхает, чувствуя, как конечности начинают постепенно леденеть. Она пулей вылетает из кабинета, мысленно молясь на то, чтобы мадам Пинс была на месте даже в столь раннее время.       — Мисс Грейнджер? — прищурившись, спрашивает старушка за столиком. — Пришли что-нибудь почитать?       Гермиона облегченно выдыхает, на что библиотекарша мажет по ней удивленным взглядом.       — На самом деле, — вкрадчиво начинает Гермиона, приближаясь к столику, — я хотела у вас кое-что спросить.       Взгляд женщины тут же вцепляется в бумаги, скрученные в трубку.       — Это разве не мистера Реддла? — она кивает на вырезки, которые Гермиона сжимает, как ненормальная. — Он ваш самый преданный фанат, — с усмешкой произносит мадам Пинс, очевидно, не зная, какое влияние имеют её слова.       — Фанат? — недоуменно переспрашивает Гермиона, невольно делая шаг вперед. — В каком смысле?       — Ну, — скупо начинает библиотекарша, — его часто дразнили на первом курсе. Говорили, что все, кто не относился к статусу чистой крови, были никчемными волшебниками. На мальчика это сильно повлияло, — скрипучий старческий голос бьёт прямо по ушным перепонкам. — И он попросил доступ к архивам. Чтобы либо подтвердить, — она вскидывает взгляд на Гермиону, — либо опровергнуть.       — И вы…       — Конечно же не дала, мисс Грейнджер, — раздраженно бросает женщина. — Чтобы я и давала сторонним людям — тем более первокурсникам, — доступ к такой информации? Вы вообще знаете, сколько времени уходит на правильную сортировку документов? Ну так вот, — она прочищает горло, — единственной умной маглорожденной, приходящей мне на ум, были вы, мисс Грейнджер, — она пробегается глазами по какому-то списку, с безразличием в голове рассказывая Гермионе произошедшее, — поэтому я и выдала ему эту статью. Вы ему знатно помогали, на самом деле, — понижает голос библиотекарша. — Каждый раз, когда его обижали, он приходил, утыкался в самый дальний угол библиотеки, — совсем как вы, — и всматривался в вашу фотографию. Знаете, он никогда не плакал, — она хмурится. — Должно быть, ваше лицо здорово его успокаивало.       Твою мать.       Гермиона судорожно сглатывает.       — Спасибо, — выжимает из себя она, — я, пожалуй, пойду.       — Вы разве не хотели что-то спросить?..       — Я передумала, — Гермиона кисло улыбается. — Всего доброго, мадам Пинс.       Её настороженный взгляд, уткнувшийся Гермионе в спину, неприятно жалит внутренности.       Почему-то мысль о том, что проблема под названием Том Реддл все увеличивается в размерах, больше не кажется абсурдной. Даже более того.       Она все больше походит на пугающую действительность.