vii.

      Кровать кажется Тому жёсткой.       Не такой, как в приюте, где железяки вот-вот выковырят тебе позвонки, а какой-то по-своему мрачной, впитывающей в себя все его метания и крики, невнятным комом застывшие в сухом надтреснутом горле; все его кошмары, что неясными вспышками тревожат воспаленное сознание; все его горошины пота, выступающие на висках и исчезающие в изношенной наволочке. Будто этот чертов предмет мебели, что не несёт в себе ровным счетом никакой ценности, засвидетельствовал все самые острые приступы слабости Тома, чтобы после мозолить глаза ещё несколько лет, выворачивая его наизнанку в наиболее неподходящий момент.       Как например, сейчас.       Том судорожно сглатывает, наперебой открывая все хлипкие деревянные ящики прикроватной тумбы. Руки становятся предательски скользкими, пока в груди постепенно начинает разверзаться огромная всеобъемлющая дыра, что засасывает в себя все забытые переживания и страхи, подобно чёрной бесконтрольной воронке. А он всё летит и летит куда-то вниз, утешая себя тем, что просто пытается нащупать дно.       — Где же они, — неясно бормочет Том себе под нос, автоматически снимая дезиллюминационные чары. — Они точно должны быть где-то здесь, точно…       Воспоминания о наизусть вызубренных вырезках настолько обжигающие, что он пытается сглотнуть вязкую слюну, чувствуя, как конечности обманчиво холодеют. Кажется, что этот нескончаемый ужас распространяется по всему организму, как смертельно опасный вирус, поражая каждую клетку, стирая в пыль весь самоконтроль, весь фасад вылизанной вежливости. Глаза, непривычно погруженные в животную панику, бегают из стороны в сторону, в то время как пальцы пронзает неконтролируемая дрожь.       Все резко становится каким-то мутным. Смазанным.       Напрочь потерявшим чёткие очертания, как если бы он был в каком-нибудь пьяном бреду.       Том чувствует себя щенком, захлебывающимся в воде ледяного озера и отчаянно тявкающим, стремясь найти помощь. Но никто его не замечает — так, кидают искосый взгляд, презрительно кривятся и отворачиваются, продолжая идти дальше, как ни в чем не бывало. Словно он ничто. Пустое место. Бракованный товар, который вернул недовольный покупатель обратно в магазин.       А Том все тонет и тонет с головокружительной скоростью; вода забирается в уши, нос, рот, омывает легкие, пока он тщетно пытается выгрести из лап смерти.       В глаза намертво въедается колдография — смеющаяся Гермиона, растрепанные волосы, не сильно туго затянутый гриффиндорский галстук, засученные рукава. Это изображение впитывается в него, высушивая до дна и испарины на лбу. Тянущее чувство под ребрами, ускоренный пульс, детский смех, набатом стучащий в голове, тысячи книжных стеллажей, один жесткий стул; что-то, что вспарывает грудную клетку изнутри, стремясь вырваться наружу.       И он.       Маленький мальчик, сдерживающий предательский ком в горле. Ноздри горят, щеки начинает щипать, и Том с несвойственной ему недальновидностью начинает уповать на то, что просто близятся морозы, и кто-то забыл закрыть окно.       Не на то, что он вот-вот расплачется, конечно же.       — Реддл, — звучит хриплый ото сна голос Лестрейнджа. Тот лениво переворачивается на другой бок, не преминув раздражительно громко зевнуть. — У тебя припадок? Какого хрена ты вообще ещё здесь? — он кривится. — Сегодня нет в меню твоей любимой овсянки?       Том его не слышит — так и продолжает возвышаться над проклятой прикроватной тумбой, чувствуя, как всё внутри него постепенно начинает вставать на дыбы. Что-то, подобное раскаленной до бела магме, плавит все его отчаянно крутящиеся шестеренки, которые безуспешно пытаются найти ответ на происходящее. Если вырезки не здесь, то где? Где они могут быть? Неужели он их где-то забыл? Да быть такого не может. Это же Том.       Когда он делает глубокий вдох, то чувствует, как воздух застревает в сухом горле.       — Лестрейндж, — цедит Том сквозь зубы, медленно поворачивая голову в его сторону. Тот никак не реагирует — разве что лениво приоткрывает глаз. — Ты не брал ничего из моих личных вещей?       Гермиона. Гермиона. Гермиона.

— Мисс Грейнджер, что стало для вас главной мотивацией для столь тяжелой, но поражающей масштабами работы? Что вас натолкнуло на то, чтобы выстроить столь ошеломляющую карьеру в Министерстве? — скороговоркой произносит низенький полный журналист, с ухмылкой глядя на Тома из колдографии.

Гермиона закусывает нижнюю губу, очевидно, раздумывая над ответом, прежде чем снисходительно усмехнуться в объектив.

      Том жадно переводит взгляд на текст, написанный под изображением.

— Я хотела показать волшебному миру, что в наше время кровь ничего не решает, — звучит её твёрдый уверенный голос. — Сколько в мире детей с известными чистокровными фамилиями? Достаточно, согласитесь, — она делает небольшую паузу. — И кем же они все стали? Что сделали полезного? Чем прославились? Выдающейся карьерой в квиддиче? Своими познаниями в конкретной отрасли науки? Быть может, они подарили нам исключительных политиков или улучшили положение магической Британии? Нет, — Гермиона смотрит в камеру так пронзительно, что Том чувствует, как покрывается ворохом мурашек с ног до головы, чувствуя немое благоговение перед уверенностью незнакомой девушки. — Они стали никем. Известная фамилия дарит им деньги и чистую кровь, — она растягивает темные губы в снисходительной улыбке, — но не ум.

      — А с чего это вообще тебя так заботит, Томми? — Рудольфус фыркает куда-то в подушку. — Боишься, что мы найдем твои порножурналы? Хотя, о чем я? — на его лице проскальзывает желчная усмешка. — Тебе вполне достаточно вырезки из какой-нибудь газетенки.       Том застывает.       Несколько секунд он просто не двигается, неотрывно пялясь на ненормально довольного Лейстренджа, чувствуя, как кровь начинает бурлить с нечеловеческой скоростью. Такое впечатление, словно она прямо сейчас вздует и разорвёт артерии, превратив его в кровавое месиво.       Превратив в необузданный комок пульсирующей ярости. Дикой, обезумевшей, бесконтрольной и искрящейся, сжирающей все на своём пути, как голодный дикий зверь.       Реддлу кажется, будто это чувство вот-вот проломит его рёбра и просто-напросто оторвет блядскому Лейстренджу голову.       В груди разгорается блуждавший по предсердиям огонь, создавая пелену перед глазами и напрочь выбивая инстинкт самосохранения из головы.       — Рудольфус, — голос Тома похож на скрежет раскаленного металла. Это настолько на него не похоже, что невольно Лейстрендж дёргается. — Ты брал мои вырезки?       — Дай подумать, — он состраивает задумчивое выражение лица. Это взбешивает Тома настолько, что он чувствует тёплую влагу в районе больно сжатых кулаков. — Думаю, — он скалится настолько хищно, что Том чувствует, как воздух постепенно испаряется из лёгких, — да.       Слова слетают прежде, чем Том успевает их обдумать:       — Конченный ублюдок. — Рудольфус удивлённо выпучивает глаза, но позже его эмоция сменяется дикой злостью, как словно бы быку помотали красной повязкой перед глазами. — Где они сейчас?       — Следи за языком, — шипит Лейстрендж, рывком вставая с кровати и направляясь к Тому. — Иначе клянусь, я задушу тебя голыми, руками, маггловское ты отро…       — Я сказал, — рычит Том, чувствуя, что вот-вот набросится на Рудольфуса в приступе безудержного гнева, что вот-вот сожжет его заживо. — Где, блять, гребаные вырезки?!       Магия пульсирует в воздухе так сильно, что волосы на загривке встают дыбом. Она кружится в воздухе, путается в тёмных кудрях, медленно заполняет собой комнату, вытесняя кислород из помещения подчистую. Она плотная, практически удушливая из-за горчащей терпкой ненависти, исходящей от его обладателя.       А потом все выходит из-под контроля.       Потому что Рудольфус, испуганно глядя на пылающего Тома перед собой, резко хватается за горло, понимая, что больше не может дышать.       Реддл, в свою очередь, просто смотрит на него, облизывая губы, чувствуя стремительно разрастающийся жар внутри.       Он наблюдает, как Лейстрендж корчится, забавно похрипывая и пытаясь вобрать воздух, и чувствует пугающее, мрачное удовлетворение по этому поводу, что разливается по телу жидким мёдом. Картинка впечатывается в его мозг так ясно, что спустя время он сравнивает наступившее ощущение с несвойственной ему эйфорией, лёгкостью, захватывающей каждую клетку, каждый кровеносный сосуд. Это сравнимо с наркотиком, которым невозможно насытиться — попробовав однажды, ты уже не сможешь остановиться, умоляя о новой дозе с обезумевшим выражением лица.       Том смотрит на него из-под длинных ресниц, как загипнотизированный, осознавая, что абсолютно всё подвластно ему в этой комнате. Рудольфус с закатанными глазами, налитыми кровью, трясущаяся прикроватная тумбочка, и магия — она только его.       Реддл, неожиданно для самого себя, против воли искривляет губы в самодовольной ухмылке.       Ужас, мазками размазанный на роже Рудольфуса, увеличивается вдвое.       Своим видом он начинает напоминать Тому жалкую побитую собаку, от которой постепенно начинает подташнивать.       — Где, — шипит Том, подходя всё ближе, — чёртовы, — воздух становится всё более наэлектризованным, — вырезки? — кажется, что концентрированный яд выливается из него с каждым сказанным словом, распаляя ещё больше.       Из горла Лестрейнджа вырывается то ли измученный стон, то ли умоляющий хрип. У Тома абсолютно нет настроения разбираться.       — Руди, да сколько можно спать?!       Дверь хлопает настолько неожиданно, что Том вздрагивает, теряя контроль, и мгновенно рассеивает морок.       Рудольфус тут же падает на колени, задыхаясь в диком приступе удушающего кашля. Горошины пота скатываются по красному лицу, делая его ещё более жалким и ничтожным, чем прежде.       Том, не в силах вытерпеть очередной приступ раздражения, сжимает губы в тонкую линию.       — Рудольфус? — звучит испуганный голос Розье. Он медленно переводит взгляд то на задыхающегося друга, то на донельзя довольного Тома, что вот-вот замурчит от удовольствия. Внизу живота затягивается тугой узел. — Какого хрена происходит, Реддл? — он пытается выглядеть грозным, но под напором тёмных глаз, что придавливают его к земле, он неосознанно втягивает голову в плечи. Испуганный зверёк. — Я… я все расскажу Макгонагалл!       — Валяй, — Том пожимает плечами с таким видом, что Розье, не сдержавшись, судорожно сглатывает. — Будет интересно послушать твою версию событий, — он демонстративно облизывает губы, — уверен, она, несомненно, очень правдоподобная. Мальчик-полукровка накинулся на громадного слизеринца, — он делает шаг вперёд, с кощунством замечая, как Розье начинает отступать, — и невербальной магией придушил твоего друга.       — Рудольфус, он… он все расскажет! — уверенно восклицает мальчишка. — Ты.. Ты грязнокровка, — отвращение, с которым он выплевывает эти слова, заставляет на мгновение остановиться.       — Правда? — он деланно хмурится, демонстративно бросая взгляд на неподвижного, все ещё хрипящего Лестрейнджа, что невидящим взором сверлит пол. — А ты уверен, что он… — Том делает небольшую паузу, давая время страху распространиться по телу однокурсника. Удушающему. Липкому. Берущему грудную клетку в тиски. Заставляющему сердце забиться в таком сумасшедшем ритме, что кажется, будто остались считанные секунды до того, когда рьяно пульсирующая венка на шее просто-напросто взорвётся, забрызгав кровью дорогие обои. — ... будет способен говорить?       Розье замирает.       — Т-ты не можешь… — голос дрожащий и ломкий, едва слышный, и если бы не тишина в комнате, которая грузом ложится на плечи, Том бы навряд ли услышал его вообще.       Реддл предпочитает не отвечать.       Он не комментирует, когда Розье, пятясь назад, практически бегом выбегает из комнаты, позабыв закрыть дверь. Он молчит, когда хрипы, доносящиеся из-за спины, становятся тише, а после и исчезают вовсе.       Всё, что крутится в его голове — вопрос, который жалит черепную коробку изнутри.       — Куда ты дел газетные вырезки, Лестрейндж?

*

      К Гермионе не приходит сон.       Она от силы спала часа два — не больше, — потому хмуро смотрит на себя в зеркало, с недовольством поджимая губы. Волосы ещё более растрёпаны, чем обычно, а губы напрочь искусаны от неконтролируемого потока мыслей, который медленно, но верно разъедал её изнутри всю ночь.       В итоге она принимает разумное, по её мнению, решение — сохранять молчание и делать вид, что ничего не произошло.       Гермионе кажется, что если она прямо сейчас соберет все эти вырезки и сунет под нос Тому, сквозь зубы цедя что-то вроде "объясни, какого черта происходит", то эфемерное доверие, что поселилось между ними, просто-напросто рассеется, как прах над морем. Он, наверное, раскраснеется до вселенских масштабов, позволив испугу промелькнуть в тёмных глазах, и закроется, вновь с головой зарывшись в свою скорлупу.       Последнее, чего хочет Гермиона, так это такого исхода.       Да и как она себя повела, если такая ситуация произошла бы между ней Макгонагалл? Мерлин, да она бы сгорела со стыда! Не говоря уже о том, чтобы вообще начала избегать любого контакта.       Грейнджер нервно теребит тонкий золотой браслет на запястье, устремив измученный взгляд в окно. Том… он… он слишком хрупкий, слишком нежный и ранимый для такого разговора. С ним не сработает этот номер, если он не начнёт хотя бы ей доверять настолько, чтобы рассказать о своих обидчиках.       Она вспоминает его алеющие щеки, покусанные колючим морозом, и уголок губ дёргается в слабой улыбке. Том, бесспорно, весьма… своеобразный мальчик, но порой его наивность очаровывает даже Гермиону, заставляя с усмешкой покачать головой, и снисходительно вздернуть бровь на его "я могу понести вашу сумку, профессор", наблюдая, с какой неловкостью во взгляде он перед ней мнётся. Грейнджер хмыкает, поглядывая, как первокурсники выстраиваются в ряд, готовясь к первому уроку полётов.       И вправду.       Том почти сущий ангел.       Это "почти" отдаётся неясным уколом где-то под рёбрами.

*

      Напряжение по мере всего дня растёт в геометрической прогрессии.       Оно зарождается с того момента, как Гермиона замечает, что Тома нет на привычном месте в Большом зале, а в коридорах он напоминает ей невидимку, настолько трудно выцепить напряжённым взглядом кудрявую копну. Каждый нерв зудит от плохого предчувствия, да и, к тому же, нужно обговорить время предстоящего занятия. И Гермиона, по какой-то непонятной ей причине, хочет сделать это лично.       Сегодня, к её превеликому счастью, нет уроков с шестым курсом, но нервозность от этого факта вовсе не ускользает, скорее наоборот — вцепляется клещами и сжимает изнутри.       А вдруг его снова избили?       А вдруг он ей не расскажет об этом, хоть и обещал?..       Грейнджер сглатывает ком в горле, равнодушно наблюдая, как стрелка часов стремится к трём.       Может, все-таки стоит написать ему письмо?.. Как он поймёт, в какое время стоит прийти?       Или он не придёт вообще?       Нет, глупость какая-то, они договаривались же, в конце концов. Гермиона сомневается, что Том вообще умеет говорить «нет» людям, а тем более позволить себе не прийти на запланированную встречу по пустой прихоти. В крайнем случае он должен был отправить предупреждающую записку…       Словно в такт её тревожным мыслям, браслет на тонком запястье не перестаёт качаться во все стороны, нервируя её ещё больше.       — Профессор?       Гермиона вздрагивает, тут же разворачиваясь.       И с удивлённым выражением лица впивается в Тома, стоящего у неё на пороге. Видно, что он то ли смущен, то ли полностью утопает во внутренней неловкости, раз тщательно избегает зрительного контакта с Гермионой, нервно теребя рукав мантии. Щёки покрыты привычным румянцем, волосы, как обычно, трепетно и аккуратно уложены, слизеринский галстук затянут донельзя.       Гермиона, завидев его явные метания, мягко произносит:       — Проходи, Том.       — Я… — он делает глубокий вдох, шагая вперёд. — Я хотел спросить.       Гермиона мажет по нему заинтересованным взглядом.       — Я тебя слушаю.       — Вы, — он прочищает горло, глядя ей куда-то в скулу, — вы ещё хотите меня… обучать? — на последнем слове его голос надламывается, заставляя Гермиону нахмуриться.       Грейнджер, явно не понимая, что, собственно, происходит, вопросительно выгибает бровь.       — А почему я не должна?.. — звучит её ровный голос, пока она делает ровный шаг вперёд. Том вздрагивает, завидев приближение профессора. — Ты.. Ты ничего не хочешь мне сказать? Можешь, если тебе так легче, начать с удобного времени, — снисходительно продолжает Гермиона. — Предлагаю в семь, что думаешь? Двух часов нам хватит с лихвой.       Том сверлит неверящим взглядом её лицо, ища малейшую зацепку на ложь в произнесенных словах. Глаза лихорадочно бегают по лицу профессора, пока клокотание в грудной клетке всё усиливается и усиливается, как если бы вместо сердца у него была бы какая-нибудь беспокойно трепыхающаяся птица.       Больно царапающая своими крыльями. Клюющая малейшие сомнения, напрочь вычищающая все самые дорогие ему слова священника.       Неугомонная ласточка.       — Да, — произносит Том, сглотнув. — Думаю, в семь подойдёт.       Гермиона кивает, но на её лице отчётливо проступает сомнение, когда она произносит:       — Ты точно не хочешь мне…       Воздух заканчивается в лёгких, когда Реддл, вопреки всем её ожиданиям, подходит и крепко её… обнимает.       Мир словно бы поставили на паузу.       Она чувствует, как все её конечности начинают предательски неметь, когда Том, уткнувшись своим ледяным носом ей в шею, издаёт едва слышное мурлыканье.       — Спасибо, профессор, — шепчет.       Гермиона, не зная, как следует реагировать, неуверенно обнимает его в ответ.       Его дыхание жжёт ей кожу.       — Не за что, Том.

*

      После встречи с Томом Гермиона весь остаток дня чувствует себя высушенной до краёв, словно этот мальчик обладает чудодейственной способностью вбирать в себя всю энергию. Такое впечатление, что когда он сделал тот глубокий вдох, он вобрал в себя не только кислород, но и все её эмоции, как какой-нибудь энергетический вампир. Ощущение кожа к коже дарит Грейнджер такую усталость, награждая тяжёлыми, неподъемными для её сгорбленных плеч мыслями, что она невольно задумывается о том, не заснёт ли на самом занятии с Реддлом.       Гермиона рассеянно осматривает эссе третьекурсников, но в голове роятся мысли абсолютно другого рода. Она бесится, невольно сравнивая собственную голову с барахлящим радио, выпуск новостей которого не меняется уже несколько десятков лет. Веки тяжелеют, пока ощущение ледяного кончика носа фантомно щекочет ей шею, не давая забыть о произошедшем.       Словно Том неустанно напоминает ей про те двадцать восемь секунд.       Грейнджер абсолютно уверена, что двадцать восемь.       Сглатывает.       Потому что она считала.       Часы равнодушно тикают, напоминая о том, что вскоре ей предстоит встретиться с Томом вновь, а голоса, противно вопящие где-то на подкорке, стирают ее решимость в пыль. Да подумаешь, да, обнял, и что с того? Ты тоже в пылу эмоций обнимала Макгонагалл, и Вселенная, вроде как, не схлопнулась.       Ноздри все ещё щекочет яркий, насыщенный запах воска вперемешку с благовониями, хозяйственного мыла, и чего-то странного, практически неуловимого, такого непривычного для текущего сезона.       Гермиона неосознанно делает глубокий вдох, словно пытаясь восстановить его запах в памяти.       Талый снег.       Она крепко-накрепко сжимает край стола, прикрывая глаза.       Возьми себя в руки.       Какой-то ненормальный таракан в её черепной коробке, отчаянно шкребущийся, не устаёт нашептывать Гермионе разные догадки на тему того, почему Том так пахнет.       Решительно встав из-за стола, она одним взмахом палочки освобождает класс от парт, складывая их в непримечательную кучу к стенам кабинета.       Гермиона не знает почему, но осознание того, что она и Том будут находиться исключительно вдвоём на достаточно открытом пространстве, заметно её напрягает. Мальчишка каждый раз вводит её твёрдость в ступор, посылая мурашки по позвоночнику; Том заставляет её сомневаться, терять контроль и судорожно сглатывать, когда тёмные глаза намереваются прожечь в ней дыру, а после, словно олицетворение самой невинности, самозабвенно утыкается ей в шею, будто намереваясь зарыться в её волосы с головой.       Это странно. Неправильно. До чёртиков раздражает.       Раздражает настолько, что начинают чесаться дёсны от необходимости дать происходящему какое-то название, но Гермиона просто не может — или не хочет — разбираться с текущими проблемами, когда за спиной ещё одна гора срочных. У неё все хорошо. А Том — совершенно другой разговор. Весь его конфликт с остальными — не более, чем её нескончаемое желание восстановить справедливость и залатать избитые детские травмы. Он совершенно ни при чем.       В этот раз Том шагает громче, чем обычно, намереваясь заранее оповестить о своём приходе, на что Гермиона, не дождавшись даже стука в дверь, ровным голосом произносит:       — Входи, Том.

*

      Сердце начинает предательски стучать, как бешеное, едва не проламывая рёбра, пока непривычная сухость обволакивает его рот и он цепляется холодной скользкой ладонью за ровную поверхность металлической ручки.       Все-таки она не передумала.       Эта мысль держит его на ногах весь день, заставляя терять внимательность на уроках и получать странно-подозрительные взгляды от однокурсников, когда привычная тонкая рука не взмывает вверх для ответа на вопрос.       Гермиона.       Её имя перекатывается на языке также милозвучно, как слова из вызубренной наизусть молитвы. Ему нравится, как в нем сочетается мелодичная мягкая часть и рычащий звук, заставляя увеличиваться пульс и пуская взбудораживание по телу, как если бы он был зависим от азартных игр. Нескончаемый адреналин. Риск. Благоговение. Выигрыш.       Том делает глубокий вдох, чувствуя, как он застревает где-то в горле.       Она не нашла вырезки. Всё хорошо.       В принципе, при большом желании он может найти новые или создать новые, чтобы унять непонятно откуда растующую панику, которая возникает каждый раз, как открывает знакомый ящик, а тот оказывается пустым. Воспоминание об утреннем инциденте заставляет его поджать губы и сжать руки в кулаки, ощутив вспышку боли от потревоженных царапин, но Тому все равно — он невольно цепляется за то удивительное, незнакомое, врезающееся в грудину ощущение… власти.       Бесспорно, происходящее было неправильным.       Бесспорно, он расскажет на каникулах обо всем святому отцу и замолит свой ужасный грех.       Бесспорно, это не стоило молчаливого Лестрейнджа и сторонящегося Розье, который искоса кидал на него затравленный взгляд перепуганного зверька вперемешку со сквозящим отвращением.       Бесспорно, это того не стоило.       Том нервно сглатывает, прикрыв глаза.       Бесспорно, ему понравилось.       Это чувство подобно раскаленной магме, растекающейся в грудине. Она обжигает, опаляет нервные окончания, заставляя кончики пальцев электризоваться из-за выходящей наружу магии, что окутывает подобно тёплому кокону. То чувство… оно точно ударило под дых, вырубило его самоконтроль одним ударом, заставляя неотрывно наблюдать, как Рудольфус, будто в замедленной съемке, хватается мозолистыми пальцами за свое горло. Это попадание в транс, пьяный бред, особенно желанный несбывшийся сон, который врастает в голову корнями. У Тома мгновенно расширяются зрачки при понимании, как много Божьих заповедей он нарушил, но уплотнение воздуха, по-прежнему искрящегося от спонтанного выброса магии, отвлекает, избавляет от жалящих мук совести, подобно Иуде.       Том навряд ли признается в этом даже самому себе, но что-то внутри него, когда он загонял перепуганного Розье в угол, заворочалось, заурчало, одобряя его действия.       И — снова — вызывая кощунственное, так несвойственное ему удовлетворение.       — Это неправильно, — шепчет он в гнетущую тишину коридора.       Или…       — Входи, Том.       Он против воли вздрагивает, но все-таки дёргает за ручку и неуверенно входит в кабинет — парты убраны, а само помещение непривычно пустое и холодное.       Том жадно впивается взглядом в профессора, что стоит, облокотившись поясницей о стол, и нервно заламывает руки в замок перед собой. Она выглядит настолько уставшей, что можно подумать, словно и не спит вовсе, а синяки под её глазами лишь подтверждают его догадки.       Она будто смотрит сквозь него, пребывая в своих мыслях, и почему-то ощущение того, что Гермиона его не замечает, отдается жужжанием на подкорке сознания.       — Профессор Грейнджер? — звучит его робкий голос. Та же, в свою очередь, вынырнув из потока мыслей, устремляет осмысленный взгляд на его лицо. Пальцы, ранее до побелевших костяшек вцепившиеся в мантию, дрогают и расслаблятся. — С чего начнём?       — Ты раньше встречался с дементорами, Том? — аккуратный браслет, болтающийся на её запястье, привлекает внимание, но Реддл изо всех сил сосредотачивается на прозвучавшем вопросе.       — Нет, профессор, — он не разрывает с ней зрительного контакта, когда глухо добавляет: — А если бы и встретил, то вряд ли бы уже стоял в этом кабинете.       — Не будь столь пессимистичен, — Гермиона вздыхает. — Ты достаточно способный. Уверена, что ты бы нашел выход. — Она вскидывает на него тот самый взгляд, не терпящий никаких возражений, и Том хмурится.       — Как скажете, — он пожимает плечами. — С чего нам… — прочищает горло. — С чего нам стоит начать?       Грейнджер сжимает губы в тоненькую ниточку, явно раздумывая о своём, в то время как внутри Реддла всё сжимается, подобно кулаку, готовому к удару.       Что-то в нём дергается, как зашуганный зверек, когда с губ профессора слетает:       — С тебя.       — В смысле? — он глядит на профессора в упор, не моргая, пока запах лака для волос фантомно щекочет нос. Судорожно сглотнув, он произносит: — Кажется, я не совсем вас понял.       Гермиона вздыхает так глубоко, что у Тома от нервов начинают потеть ладошки.       — В прошлый раз, — осторожно начинает она, — ты сказал, что я делаю тебя… — она силится подобрать наиболее безобидное слово, — … спокойнее. Итак, — профессор прокашливается в кулак, — что именно ты имел в виду, и может ли это как-то помочь твоему Патронусу?       — Я… — он выглядит таким растерянным и застигнутым врасплох, что в Гермионе пробуждается абсолютно неприемлемое для нее желание потрепать его по волосам и сказать что-то вроде "Мерлин, да не нервничай ты так". — Я… мне нравятся ваши уроки, — наконец хрипит Том. Гермиона чувствует, как нечто жалит изнутри, когда она вспоминает вырезки. Маленький лжец. — Вы прекрасный преподаватель.       Грейнджер как-то снисходительно улыбается, отчего Том начинает чувствовать себя ещё более глупо. Кончики ушей начинают алеть.       — Но я не знаю, как это может помочь Патронусу… Нет, просто это как…       — Тихо, — жёстко прерывает его Гермиона. Тот мгновенно замолкает, неосознанно втягивая голову в плечи, по-прежнему не отрывая от неё взгляд, особенно, когда она от усталости прикрывает глаза. Его взгляд ощущается как зуд по всей коже, которую хочется чесать и чесать. — Для начала мы отработаем стойку и движения палочки. — Она кивает в сторону центра кабинета. — Вставай.       Том, кивнув, на ватных ногах следует её словам, неожиданно осознавая, что теперь между ним и профессором солидное расстояние. Он слегка машет головой, стряхивая подобные мысли, как пыль, но как только лёгкие нотки орхидеи испаряются из лёгких, оставляя его ни с чем, Том чувствует укол неудовлетворения.       Реддл, вытаскивая палочку из внутреннего кармана мантии, становится в заученную позу, чувствуя, как позвонки начинают покрываться холодной испариной.       Профессор Грейнджер по-прежнему молчит, но Том чувствует на себе её взгляд — придирчивый и цепкий, как если бы она осматривала товар в магазине на наличие брака. От гнетущей, придавливающей к полу тишины, Реддл чувствует, как едва подавляет в себе желание повернуть голову и столкнуться с коньячной радужкой, жадно вглядываясь в то, как расширяется до дрожи по всему телу знакомый зрачок.       Сколько раз он смотрел на вырезки и думал, что никогда не сможет её встретить? Попросить автограф? Поговорить? Прикоснуться? Не сколько от восхищения, сколько от достоверности, что она не призрак, не выдумка, не призрачная дымка его больной головы.       Оттолкнувшись от стола, Гермиона подходит к нему всё ближе и ближе, пока сердце, ускорив свой ритм, грозится проломить рёбра и выпрыгнуть из грудной клетки, упав горячим пульсирующим органом к ногам профессора.       Том упрямо смотрит на вытянутую палочку, чувствуя, как её взгляд лижет профиль.       — Ты всегда так ссутулишься? — звучит её ворчливый голос где-то снизу. — Выпрямись. Том подчиняется, становясь ещё на толику выше профессора.       — Это из-за роста? — легкие нотки заинтересованности. — Если да, то брось, — она осматривает его пальцы, сжимающие палочку ровно, как по учебнику. — Девушкам в твоем возрасте нравится высокий рост, — она усмехается краешком губ.       — Правда? — глухо спрашивает Том, а потом, не удержав себя за язык, с проступающим румянцем выпаливает: — Вам тоже нравились?       Гермиона мгновенно замирает, словно учуяв неладное, и уклончиво отвечает:       — Меня больше интересовало внутреннее содержимое человека, а не его рост.       — Разумно, — Гермиона хмыкает. — Меня тоже. — Она вопросительно вздёргивает бровь, слегка отводя его руку в сторону. Прикосновение теплых рук заставляет кожу приятно покалывать, и Том почти внутренне скулит, когда профессор отстраняется.       — Отведи левую ногу чуть назад, — твёрдым тоном проговаривает Гермиона. — Да, вот так. — Сощурившись, вновь обводит его медленным внимательным взглядом. У Тома пересыхает в горле. — Неплохо. Теперь, — она отходит в сторону, — покажи мне движение палочкой.       Всё тело начинает напоминать огромный, пульсирующий без остановки орган, который качает кровь, когда Гермиона подходит сзади, сокращая расстояние до пары дюймов. Пальцы становятся скользкими и неподатливыми, выдавая его с потрохами, и Том лишь в глубине души надеется, что профессор не обращает на это внимания.       Её спокойное размеренное дыхание, ударяющееся о затылок, посылает ворох мурашек по всему телу. Ритмичные вдохи-выдохи заползают за шиворот, проникая под кожу, в то время, как Том безуспешно пытается сосредоточиться, чувствуя, что все дельные мысли рассыпаются, как песчинки меж пальцев.       Паника явственно прослеживается в его голосе, пока он выдавливает из себя:       — Я… — он облизывает губы, чувствуя, как волнение, подобно змее, обвивает позвоночник. — Я забыл, профессор. Простите, я…       — Ничего страшного, — звучит её успокаивающий голос. — Я помогу.       Том чувствует, что начинает плавиться, как масло на горячей шипящей сковородке, когда Гермиона, вытянув руку, плавно накрывает ладонью его судорожно сжатые пальцы. Мир движется как в посекундных кадрах, и сердце, кажется, отказывается работать, когда Гермиона едва слышно произносит:       — Круговое движение, — её дыхание обжигает ушную раковину в момент, когда она аккуратно очерчивает его рукой круг в воздухе. Том несколько раз моргает, пытаясь сконцентрироваться, но несколько прядей профессора, словно в насмешку, щекочут нежную чувствительную кожу. Он нервно сглатывает, по крупицам собирая оставшуюся выдержку. — Потом рисуем небольшой завиток, — искорки возбуждения все множатся и множатся, подобно раскаленной вулканической лаве, что густой консистенцией покрывает каждый орган. — И резкий выпад палочкой вперёд. — Том задерживает дыхание, когда Гермиона, едва не соприкоснувшись губами с ухом, спокойно спрашивает: — Все понятно?       — Да, — звучит его хриплый ответ, — профессор.       — Чудно, — она отстраняется, и Реддл, против воли, облегченно выдыхает, чем заслуживает хмурый взгляд. — Теперь сам.       Круговое движение…       Мурлычущий голос отдаёт набатом в ушах.       Небольшой завиток…       Горячее обжигающее дыхание, задевающее чувствительную мочку уха.       И…       Ощущение мягкой кожи, посылающей ряд импульсов по дрожащему телу.       Резкий…       — Тебе всё понятно, Том? — он внутренне сжимается, чувствуя, как в лёгких заканчивается воздух.       Выпад…       Вкрадчивая интонация, просачивающая в мозг. Больше, больше, больше…       — Том? Всё в порядке? Ты какой-то бледный…— янтарная радужка напряженно вглядывается в растерянное, явно смущенное лицо.       — Я… я плохо себя чувствую, простите, мне нужно…       — Ладно, мы продолжим в следующий раз, — Гермиона смеряет его обеспокоенным взглядом, слегка сжимая плечо в знак поддержки. — Тебе нужно передохнуть.       Всё, что может из себя выдавить Том, пулей вылетая из кабинета, умещается в скомканное:       — До встречи, профессор.       Грейнджер же, в свою очередь, посылает ему в спину странный взгляд.

*

      Том испуганно переводит взгляд на поношенные школьные штаны, начиная покрываться красноречивыми красными пятнами.       Он прикрывает глаза.       Чёрт. У него встал.       Он не может пойти с этим в переполненную слизеринскую гостиную. Ни в коем случае. Ему конец.       Он нервно оглядывает в коридор в поисках чего-то, что… У Тома ещё больше спирает и без того тяжелое дыхание от осознания того, что он собирается сделать.       Возбуждение накаляет его и без того натянутые нервы до предела, едва перед глазами восстает серьезное хмурое лицо священника и презрительно искривленные губы, что произносят:       — Рукоблудие — грех, Том.       Реддл жадно хватает ртом воздух, чувствуя себя потерявшимся ребёнком. Это — определенно божья кара за утренний инцидент, не иначе.       Член, точно в подтверждение его гнусным мыслям, дёргается.       — Чёрт-чёрт-чёрт, — панически шепчет он в пустоту гулкого коридора. Взгляд против воли натыкается на пыльный чулан для метел, покуда внутренний конфликт нарастает с новой силой. С одной стороны, он не хочет множить свои грехи, но это чувство… Оно перекрывает кислород, нагло прокатывая перед глазами воспоминания, которые ощущаются острой горячей пульсацией в паху. Ноги становятся ватными, как желе, с предательскими дрожащими поджилками, в то время, как Том продолжает лихорадочно шептать себе под нос:       — Это неправильно, неправильно, неправильно…       Оглушающий скрип дверцы.       — Неправильно, неправильно, неправильно…       Застоявшийся запах пыли и лёгкая прохлада, пощипывающая раскаленную кожу.       — Неправильно, непра…       Темнота, окутывающая покрасневшее лицо.       — Ты всё понял, Том?       — Неправильно, неправильно, неправильно…       — Вот так, — звучит удовлетворенный шёпот. — Ты такой способный мальчик.       — Неправильно, неправильно, неправильно…       — Ничего страшного, — воздух застревает где-то в горле, а горячее дыхание облизывает кожу. — Я покажу тебе, как правильно…       — Неправильно, непра… Чёрт.       Гортанный стон громом рассекает тишину чулана.