xvii: ты же красная шапочка, ты же и страшный волк

Потому как всегда — полумеры, к чужим словам.

Негативные мысли примерить и тут же спрятать.

Улыбайся. Держись. Удивившись твоим слезам,

Кто обнимет тебя и не сделает виноватым?

      К горлу подкатывает тошнота.       К чёрту Ирэн, к чёрту учителей, к чёрту этих напыщенных бездарностей, вальяжно расхаживающих по слизеринской гостиной, к чёрту, к чёрту, к чёрту.       Том повторяет это как мерлинову мантру, уперевшись костлявыми руками о раковину и свесив голову вниз, словно ненужный груз. Он старается даже не кидать взгляда в пыльное, измятое временем, зеркало, слившееся с потрескавшейся плиткой. Просто сверлит остекленевшими глазами поржавевший сток.       К чёрту. К чёрту. К чёрту.       Святой отец всегда говорил, что негоже посылать людей к чёрту. Мол, не судьи мы, так — букашки под огромным божьим сапогом, нас раздави — и дело с концом; а некоторых вообще давить не надо — они такими уже родились:, жалкими и беспомощными, так что Богу даже напрягаться не надо, просто оставить как есть. Да, подобное говорил святой отец. Но это только в теории, разумеется.       Они же не судьи.       Да Тому и не нужно им быть, чтобы всех их мысленно отправить в пекло.       Также будет даже правильнее, разве нет? Они пропащие люди, грешники, убийцы, лжецы, без совести и чести, разве мир не станет достойнее, чище без таких душ? Разве Том не сможет спасти тысячу волшебников от греха, убив всего одного? Разве это не справедливая плата?       Разве это не героический подвиг?       Вопросы сыпятся, будто камни, и бьют, бьют, бьют, оставляя синяки. Реддлу кажется, что под равномерный стук капель он постепенно сходит с ума. Становится призраком дурацкого женского туалета.       И, возможно, все к лучшему.       Потому что он не планирует отсюда выходить.       Если бы Хогвартс был огромным, дышащим организмом, то он бы наверняка осуждал его. Прожигал каждым холодным бездушным камнем в стене, смотрел на него пустыми мёртвыми глазами цепляя среди мимо проходящих студентов, снисходительно усмехался губами профессора Грейнджер, словно в принципе ничего не случилось. Никто особо не расстроился, потому что от него ничего и не ожидали.       Просто серое блёклое пятно на репутации школы.       Да профессор Грейнджер уже знать забыла о нём, наверное. Он накрутил себе что-то, о каких-то дополнительных занятиях, наплёл о Патронусе — нужно же выглядеть не только грязнокровкой, но и обязательно тупым грязнокровкой, — и от последней мысли становится так неестественно больно, что он тихо, едва слышно скулит, чувствуя, как воздух ледяными клешнями сжимает лёгкие.       Да профессор Грейнджер просто посмеялась, наверное. Возможно, даже умилилась с его детской наивности, покачала головой, словно ей кто-то рассказал несмешной анекдот. Подумаешь, целовался с однокурсницей в кустах. Он же всего лишь мальчик. Ничего не значащий самый обычный мальчик.       Если он сядет на заднюю парту и пригнется, то она, скорее всего, даже его и не заметит. Теперь.       Взгляд Ирэн с того момента напоминает вечный огонь, заставляющий кожу между лопаток покрываться волдырями. Она смотрит, но ничего не говорит. Существует вероятность, что ей наконец-то нечего сказать.       Ну или она просто стесняется подходить к Тому Реддлу на людях.       Кап. Кап. Кап.       — Сука.       Кап.       Ещё один грех в его копилку.       Реддл раздражённо поворачивает голову в сторону источника звука: ржавый кран, покрытый непонятным выпуклым узором, разъедает сетчатку уже одним своим убогим видом. Тут всё какое-то убогое, прямо под стать сгорбившемуся, худощавому Тому, у которого позвонки проступают сквозь тонкую ткань рубашки. Идеальное попадание в интерьер.       Он с шумом выдыхает, хаотичным движением откидывая чёлку назад, и с каким яростным перекошенным выражением на лице приближается к к соседней раковине. Пальцы предательски дрожат, соприкасаясь с ледяным железом, и только Том поворачивает кран, как раздаётся стук.       И он понимает, что всё, о чем говорил святой отец — лишь ложь.       Запах сырости и канализации с такой силой впиваются в рецепторы, что Том с неожиданности едва не закашливается.       Происходящее ему до боли напоминает сюрреализм, разворачивающийся в маггловских сказках: вся конструкция скрипит, вертится в разные стороны, словно он, сам того не осознавая, активировал опасный механизм, уже пустившийся к действию. Поднёс поломанную приютскую спичку к маленькой лужице бензина.       Рубашка прилипает к спине, на висках образовываются микроскопические горошины пота. Сердце стучит набатом в груди, как запертая в клетке костей крохотная беснующаяся птичка.       Перед глазами открывается тёмный гулкий проход, окутанный мраком. Том прислушивается —- никаких звуков, кроме хренового продолжающегося “кап-кап”, не происходит. Чем бы то ни был тоннель, сейчас он, наверное, пуст. Реддлу следует прямо в сию секунду проверить наличие чего-то небезопасного с помощью заклинаний, но он, почему-то, не достаёт палочку из кармана — просто глядит в эту зияющую дыру, не знающую дна. Ощущает, как насекомые мурашками ползают по коже.       Не смотри долго во тьму — иначе тьма посмотрит на тебя в ответ.       Тьма, открыв тяжёлые веки, воззрилась на него жёлтыми глазами.

***

      Не то чтобы Абраксас Малфой боится Тома Реддла.       Скорее он его справедливо опасается.       И пускай по мере последних весьма впечатляющих событий планка тревожности плавно опустилась вниз, его мышцы все ещё напрягаются при остром, удушающем взгляде скользящем по слизеринской гостиной. Насмешки и косые взоры портретов все ещё жалят Реддла, распаляя атмосферу факультета, и Абраксас с каким-то непонятным для него ощущением шумно сглатывает. Он просто не вмешивается. Просто относится нейтрально.       Но иногда ему хочется как-то… отстраниться. Да, отстраниться. Потому что когда не травишь мальчика, но наблюдаешь за его травлей, ты все равно засчитываешься за соучастника. А после мальчик вырастает, надевает балаклаву и вкрадчивым голосом на входе говорит, что это просто чехол для маггловской гитары…       Мерлин, соберись!       Не то чтобы Малфой знает нечто конкретное. Так иногда случается — фактов и видимых поводов для подозрения нет, но это сжимающее лёгкие волнение просачивается в каждый атом воздуха, не давая спокойно дышать. Абраксас думает, что он параноик.       Но маленькая его часть вопит — стоит бежать, пока есть ноги. И не забыть захватить брата.       Последний вцепился в Грейнджер и теперь неуловим, как хренов садовый гном, и всё, что остаётся делать — беспомощно наблюдать, как эта привязанность утаскивает его под землю. Абраксас к своему стыду замечает: каждый раз, когда он приближается к профессору Грейнджер, терпкое чувство ненависти и злости начинает бурлить в нём, словно в чёртовом зелье, и эта ужасная, до глупости нелепая детская мысль о…       Малфой одергивает поток сознания, представляя всего лишь непримечательную пылинку на своем пиджаке.       Просто…       Просто он не знает, кого выберет Драко, если они останутся с Грейнджер в одной комнате. Это столь глупо, максимально наивно и отвратно, но ему нужно знать. На уровне крови, души, магии и всех ступеней этой астральной херни, которую настойчиво вливает им в уши Трелони на уроках прорицаний, ему нужно, нужно, нужно это знать.       Ведь это же Драко. Его родной брат. Родной брат, который вырастил его, который провожал его на Кинг кросс, который покупал ему все самые лучшие принадлежности, который одобрительно сжимал плечо, который, несмотря на все усилия быть сдержанным, улыбался ему, когда он впервые в жизни сделал идеальный трюк на метле. Это Драко. Его семья. Его мир.       Мир, ускользающий от него из-за какой-то тёлки, вздумавшей играть в профессоров и распивать алкоголь с лесничим.       Это несправедливо. Обмен не равноценен.       Было бы до невероятного забавно, конечно, если бы в вышеупомянутой комнате он на них обоих махнул рукой и ушёл искать Реддла, но, к сожалению, забавно это только в его голове. Где нет пыльной старой библиотеки, скрипучего стула под задницей, недописанного эссе и буквально появившегося из ниоткуда…       — Привет, Абраксас, — Том, мягко отодвигая стул, присаживается рядом, складывая руки в замок. — Это Трансфигурация?       …Тома Марволо Реддла.       — Ага, — Малфой толкает в сторону чернильницу. — Ты что-то хотел?       Реддл улыбается, но глаза остаются холодными.       Абраксас беспокойно распрямляет плечи.       Сокурсник ещё несколько секунд вперивается в него таким взглядом, что Малфой невольно начинает ощущать себя кроликом, вокруг которого наматывает круги змея.       Очевидно, Том намеревался соблюсти идеально вежливый этикет, и очевидно, мать его, что Абраксас снова всё испортил.       — Хотел попросить тебя об услуге.       При слове «услуга» сердце взлетает в горло. Какая. Нахер. Услуга. Он не собирается оказывать никакую услугу никакому Тому Реддлу, никакому жалкому грязнокровке. Он же Малфой, в конце концов. Шумно сглатывает.       — Услуге?       Том улыбается с таким видом, будто вот-вот попросит сверить ответ в задаче по Астрономии.       — Да, услуга. Было бы здорово, — медленно, растягивая гласные, произносит Том, — если бы ты кое-что разузнал о фамилии Реддл.       Он слегка наклоняется вперёд, словно намекает, чтобы собеседник говорил погромче.       Абраксас чувствует себя так, будто его вот-вот вырвет прямо на этот стол. Он не знает, почему, но ощущение тревоги острым копьем врезается в пищевод.       — Оу, — выдавливает Малфой. Облизывает губы.       Том, не шелохнувшись, продолжает сидеть, впиваясь в него колючим взглядом. Со своей застывшей полуулыбкой на лице он напоминает человека, в которого кинули Петрификус Тоталус. Жутко и до отвращения натянуто.       — Ну, — мягко подаёт голос Реддл, — ты же поможешь, верно? Как слизеринец слизеринцу. Слизнорт говорит, что факультет, можно сказать, твоя вторая семья.       Вторая семья.       Абраксас чувствует, как от волнения сжимаются мышцы живота.       — А зачем тебе? — вылетает изо рта. Тело кажется деревянным, как у магловского Пиноккио. Нетрудоспособным. — Я думал, твои родители гря… маглорождённые.       — Отлично, — неестественная улыбка Тома становится ещё шире. — Это-то ты и узнаешь. Спасибо, Малфой, — он встаёт из-за стола, поправляя туго затянутый галстук, — всегда знал, что на тебя можно положиться.       Абраксас уже порывается открыть рот, дабы опровергнуть, но язык превращается в желе, когда Реддл, исчезая в книжных стеллажах, бросает небрежное:       — И передай привет Драко.       Спешно закрывая рот, Малфой почти слышит оглушительное клацанье собственных зубов.

***

1997       — Гребаные идиоты, — чертыхается Гермиона, прикуривая сигарету. — Да что вы вообще знаете об обязанностях работника в Отделе тайн?!       Ветер, словно немо с ней соглашаясь, мажет порывом по точеной щеке.       Небо вторника ровно в тон асфальту: серое и недружелюбное, будто покоцанное чьими-то острыми шпильками и теперь образующее грузные свинцовые облака.       Сегодня Грейнджер снова была на собеседовании — и оно снова было провальным. Один из самых неприятно отрезвляющих моментов заключается в том, что не всем работодателям, рассматривающих претендентов на свободную должность, действительно были нужны сотрудники. Квалифицированные. Компетентные. Те, чьё содержимое в черепной коробке ставится выше политических нужд и мест, заранее забронированных детьми богатых родителей, для репутации которых славно было бы протолкнуть своё чадо в Министерство.       У Гермионы Грейнджер нет славы — она самая обыкновенная маглорождённая, грязнокровка, закованная в кандалы собственных принципов и большого ума. Без связей и денег на приличную квалификацию она просто… была. Не кем-то — просто была. Как пыль, витающая в воздухе. Никому не нужная и только мельтешащая перед носом.       Ком в горле заставляет сипло закашляться от сигаретного дыма.       — Куришь, Грейнджер?       Да ну нет. Это шутка. Смешная и до ужаса нелепая.       Ничто не способно сделать этот день ещё хуже.       В нос ударяет дорогой фирменный аромат мужского одеколона.       А нет, способно.       — Встреча выпускников не сегодня, Драко, — огрызается Гермиона. — Ты ошибся датой.       Малфой где-то сбоку неслышно хмыкает.       — Все ещё не можешь перестать ассоциировать себя с маглами и запомнить, что у волшебников не бывает встреч выпускников?       — Всё ещё не можешь постичь азы сарказма?       — Если это сарказм, то ты — мировая чемпионка по квиддичу.       Гермиона неспешно поворачивается к нему лицом, выдыхая в его безупречно выбритую щёку сигаретный дым. Медленно моргает, сощурившись. Даже в этом автоматическом движении век прослеживается хроническая, болезненная усталость, прежде чем с сухих губ срывается:       — Что тебе нужно?       — Мне — ничего, — он вытаскивает из кармана пальто смятый выпуск газеты, датированной в прошлом месяце; Гермиона не успевает уследить за разбегающимися буквами. — А тебе — зелье.       В смысле?       Сначала Грейнджер не осознает — просто смотрит на него, как на последнего идиота. А потом тень понимания проскакивает на её лице, разглаживая морщинки между бровей, словно смятую бумагу.       Табак начинает неожиданно горчить на кончике языка.       — Да, Бодроперцовое зелье, точно, — бормочет. — Прости, я совсем забыла…       От свистящего порыва ветра выбившиеся из гульки волосы сосульками спадают на лицо. Неловкость, перемешанная с ядовитым раздражением, фонтанирует в солнечном сплетении.       Малфой. Зелье. Именно сейчас.       Да что, чёрт возьми, за день сегодня такой?       — Не думаешь, что стоит обсудить детали? — Драко выжидающе на неё смотрит. — Если не хочешь в данный момент, то можем потом. Или письмами, — дёргает плечом. — Мне без разницы.       Грейнджер точно не будет в состоянии взять перо в руки следующие три дня.       — Тут неподалёку есть одно кафе, — она глубоко затягивается, чувствуя, как взгляд Драко заставляет покрываться кожу инеем. — Давай туда.       Воцаряется напряжённое, потрескивающее электричеством молчание; завитки табачного дыма распутывает и уносит ветер.       — Отлично. — Раздаётся сиплый голос. — Веди.       Гермиона хочет идти побыстрее, но если к её текущему темпу добавить«побыстрее», то это будет выглядеть так, словно она сорвалась на бег. Драко идёт спокойным, размеренным шагом, пользуясь их большой разницей в росте. Он ничего не говорит — но говорить ничего и не надо.       — Я соболезную твоей утрате.       Эта фраза срывается с губ непреднамеренно — просто выпадает изо рта, как выпадают из скользких рук хрустальные вазы. Ей хочется ударить себя по губам — Драко не любит говорить о своём отце.       Он в принципе не любит говорить обо всём, что исчезает в каменных стенах Мэнора.       — Не стоит.       Гермиона почти хочет кивнуть самой себе — примерно такой ответ она от него и ожидала. Хотя нет, Грейнджер предполагала, что он ей нагрубит. Это было бы вполне в стиле Малфоя. Бестактно и невежливо. Возможно, будь какой-нибудь его дед жив, то старца хватил бы инфаркт ещё до того, как он бы выжег Драко из семейного древа. Но сейчас, наверное, ему позарез нужны деньги, поэтому…       — Выглядишь, кстати, паршиво.       … без поэтому.       Гермиона устало прикрывает глаза, ощущая, как предательский уголок рта норовит дёрнуться вверх.       — Взаимно.       Сбоку доносится хмыканье.       Вполне существует вероятность, что в настоящий момент Драко прав. И Гермиона права. Они оба, в принципе, нехило так умудряются стрелять в яблочко: помятые и получившие от жизни пулю в живот, они хромают по пути к богом забытому кафе, чтобы обсудить самую дерьмовую и жалкую причину для их кратковременного сотрудничества. Медленно разлагающиеся лучшие выпускники Хогвартса.       Ирония уровня Северуса Снейпа.       — Неужели в аптеках перестали продавать Бодроперцовое зелье?       У него сегодня подозрительно длинный язык.       — Нет, оно все еще в ходу.       Пауза.       Грейнджер практически видит, как Малфой цинично приподнимает бровь.       — Просто теперь там продают дерьмовое Бодроперцовое зелье. С кучей побочек и кратковременным эффектом, — уточняет Гермиона, демонстративно шумно выдыхая дым. — Что-то ещё?       — Почему ты не можешь сварить его сама?       — Из тебя крайне отстойный маркетолог, Малфой. Тебе точно нужны деньги?       — Мне интересно.       Гермиона поворачивается к нему лицом.       — И много ты сваришь с температурой под сорок?       — Но сейчас у тебя нет температуры, — подмечает Драко, театрально окидывая её взглядом.       — Потому что я закинулась магловскими жаропонижающими, — раздражённо отзывается Грейнджер, снова устремляя взор вперёд. — Это всё?       — Нет.       Она мысленно стонет.       — Что ещё?       — Почему тебе никто не может его сварить из твоих зябликов? — явно наслаждаясь её реакцией, спрашивает Драко. — Я бы не рекомендовал Уизли в качестве зельевара, конечно. Только если ты не хочешь узнать вообще все побочные действия любого из зелий. — Он делает задумчивую паузу. — Что насчёт Поттера? Кажется, на шестом курсе он откопал какую-то умную книжку. Возможно, даже что-то запомнил.       — Твоё мнение о нём достаточно высокое, — язвительно произносит Грейнджер. — Джинни стоит начать ревновать?       — Ах да, — вздыхает. — Семья и дети, точно. — Он склоняет голову набок, как птица, любопытно разглядывая её недовольное лицо. — Одна ты из знаменитого трио публикуешь в газете просьбу сварить зелье от простуды.       — Один ты из знаменитого слизеринского трио на неё откликаешься, — резко отвечает Гермиона.       Драко издаёт сиплый смешок.       — Резонно.       На несколько минут пространство между ними погружается в тишину, изредка нарушаемое севшим “налево” от Грейнджер.       Первая капля дождя скатывается по щеке. Сглотнув, она произносит:       — Мы пришли.

***

      Драко видал заведения и получше.       Но это точно не худший бар из всех возможных.       В топ самых больших загадок волшебного мира по мнению Драко Малфоя войдёт и пункт про то, почему Гермиона Джин Грейнджер постоянно называет сомнительные помещения с плохим освещением и тёмной старой мебелью элегантным словом «кафе». Она предполагала, что при произнесении ею «бар» он прикроет рот ладошкой и скажет, что хранит верность до брака?       Он скашивает на неё взгляд: Гермиона стоит, хрупкая и политая дождём, как безвольное высохшее растение. Беспомощно оглядывает зал на наличие свободных мест, поджав искусанные губы.       Вторым пунктом о загадках человечества будет вопрос о том, почему его бывшая сокурсница не использует водоотталкивающие чары.       — Там не занято, — решая облегчить ей задачу, он указывает кивком на столик. — Подходит?       — Да, — мгновенно отвечает Грейнджер, уже на ходу снимая пальто. — Вполне.       Они усаживаются на наверняка не самый чистый кожаный диванчик. Оба заказывают кофе — удивительно, что он здесь вообще продаётся.       — Эм, так сколько с меня? — Гермиона начинает шарить по карманам пальто. — И как быстро будет готово?       Отчасти Драко благодарен ей, что в помещении столь тёмно — он знает, что барменша узнала его, и теперь настороженно сверлит зрачками меж его лопаток. От этого чувства хочется неприятно поморщиться. Или ответить на её взгляд не менее дружелюбным. Она, похоже, из пугливых овечек. Парадоксально, что работает именно здесь.       — …и еще хотела спросить…       Да, он определённо сегодня не в духе.       Драко вскидывает глаза на Грейнджер: та продолжает что-то бубнить себе под нос, как Лонгботтом, копающийся в земле на уроке Зельеварения. Выглядит она действительно не очень: лохматая, заболевшая и осунувшаяся — напоминает безликую тень девушки, улыбающейся рядом с ним на одной фотографии.       — Пять галлеонов, — прерывает её Малфой. — Если хочешь завтра — ещё плюс пять за доставку.       Гермиона вздёргивает бровь.       — Доставка равноценна зелью?       — Завтра дождь и сильный ветер. Обещают ураган, — он шумно сглатывает горячий кофе. Терпкий кипяток разливается по горлу, обжигая нёбо. — Я не хочу потерять свою сову.       — И когда погода наладится?       Драко усмехается, с негромким стуком ставя чашку обратно на стол.       — На следующей неделе. Готова подождать?       Она презрительно сощуривается, играя желваками. Это забавно — видеть, как она беснуется на диване напротив и знать, что всё равно согласится. Подобно школьнику, ужасно разозлившемуся на отработку после уроков у Снейпа, но все равно идущему под его удовлетворенный взгляд начищать котлы.       — Ты посмотри, — он снова налегает на этот ужасный дешёвый кофе. Гермиона к своему так и не притронулась, — на другие расценки в той же газете. Частные зельевары нынче дорогое удовольствие, милая.       — Я тебе не милая, — шипит.       От её напора он воодушевлённо поднимает брови.       — Мне стоит называть тебя львицей?       Вместо ответа она с противным лязганьем вываливает из мешочка десять галлеонов, демонстративно отклоняясь на спинку дивана и закидывая ногу на ногу. Драко перманентно скользит глазами по её ногам — не слишком длинные, но худые, с острыми коленками, облачёнными в чёрный капрон и сапогами, плотно фиксирующими лодыжки. Если не смотреть на её вечно недовольное лицо, то она даже ничего.       Драко возвращает свой взгляд на лицо.       — Ты доволен?       Губы медленно изгибаются в кошачьей улыбке.       — Вполне. Положить мятный леденец в подарок?

***

      Наше время       Грейнджер кашляет в кулак.       Скоро приближается конец её рабочего дня: она в кои-то веки открывает все окна на проветривание и складывает небрежно брошенные эссе в приличного вида стопку. От количества листов ей хочется захныкать, как пятилетнему ребёнку. Ей срочно нужно воспользоваться стратегией Локонса — найти того, кто в восторге от неё больше всего и заставить проверять домашнее задание студентов, предварительно закинув уставшие стопы от каблуков на стол.       Том.       Чёрт.       Гермиона непроизвольно морщится.       Только не сейчас. Не думай о нём хоть одну хренову секунду.       Раздаётся негромкий, но настойчивый стук, отчего Грейнджер устало потирает переносицу, поворачиваясь лицом к двери.       — Войдите!       На пороге кабинета появляется тот человек, которого она ожидала увидеть меньше всего. Застигнутая врасплох Гермиона застывает, едва не приростая к полу, пока некто невинно хлопает ресницами и осторожно не интересуется:       — Можно войти, профессор Грейнджер? — неловко улыбается.       Гермиона, словно вынырнув из транса, кивает.       — Да, конечно, — прочищает горло. — Проходи, Джинни.       Уизли бесшумно делает шаг в кабинет, аккуратно закрывая за собой дверь. Выглядит она, признаться, помято, в своём старом шерстяном пальто и изрядно поношенном гриффиндорском шарфе. Джинни чуть моложе Гермионы, но усталость уже оседает паутинками морщин в уголках глаз, выдавая её с головой.       — Я зашла поинтересоваться, как там Альбус. — Она присаживается за первую парту, несмело кидая на неё взгляд. — Поинтересоваться, как там ты.       Грейнджер растягивает губы в кислой, фальшивой улыбке.       Они и близко не общались с Джинни со школы. Да и тогда тоже общались скорее вынужденно — сложно порой не перебрасываться словами, если это сестра твоего лучшего друга.       А потом они громко поссорились, когда Гермиона обмолвилась о том, что сделать аборт в пятнадцать — не такая уж и плохая идея, ведь у тебя нет образования, денег и серьёзных отношений. С тех пор Гарри настоятельно пресекал попытки их сближения.       Если они вообще, конечно, были.       А сейчас Уизли сидит перед ней, мило улыбаясь, и почти застенчиво крутит громоздкое обручальное кольцо на пальце.       Всё ещё надеется, что на каком-то из поворотов оно случайно слетит?       — Да нормально, — Гермиона пожимает плечами. — Тяжело, но я справляюсь. Альбус молодец, правда порой слишком буйный и мешает вести уроки.       Джинни как-то чересчур понимающе кивает.       — Да-да, хорошо, я обязательно поговорю с ним…       — Ничего страшного, — прерывает её Грейнджер, механически усмехаясь. — Это же первокурсник, он всё ещё ребёнок.       — Да-да, точно…       На несколько секунд наступает мучительно долгая, неловкая пауза, в ходе которой Гермиона уже порывается озвучить вопрос, вертящийся на языке, но Джинни её обгоняет, хоть и замешкавшись.       Перед ней предстаёт сомнительная коробка.       — Это пирожные, — произносит Джинни, протягивая подозрительный объект. — Черничные. Открой.       Мерлин, уйди уже отсюда, я хочу выпить и лечь спать.       — Да, сейчас, — она неумело развязывает ленточки. — Вау, какие красивые…       Их точно делала Молли. Никакая не Джинни — она ненавидит готовить выпечку. Что за цирк?       — Так вот, — Уизли переминается с ноги на ногу с видом, будто ей пятнадцать и она ни сном ни духом о том, что родила уже двоих детей. — Не хочешь… э-э-э… купить?..       Грейнджер едва не закашливается воздухом.       — Ты сейчас серьёзно?       Джинни явно теряется, словно первокурсница, которой впервые задали каверзный вопрос. Гермиона в очередной раз поражается, до чего по-детски могут вести себя взрослые люди, наблюдая, как розовеют её щёки.       — Ну, если ты не хочешь, то так и скажи…       — Если тебе нужны деньги, Джинни, так и скажи. Я дам взаймы, скажи как много.       Из груди Уизли непроизвольно вырывается облегчённый вздох; Гермионе невольно хочется закурить от глупости и сюрреализма происходящего.       — Сто галлеонов.       Грейнджер поражённо вскидывает на неё глаза.       — Вы собрались покупать дракона?       — Ну, двое детей это дорого, а Гарри сейчас ищет новую работу, так что…       Насколько чудесной идеей тебе виделось их заводить в подобных обстоятельствах, Джинни?       Очевидно, настолько же прелестной, как эти подгоревшие черничные пирожные.       — У меня нет с собой такой суммы, — она высыпает из мешочка монеты. — Здесь тридцать. Оставшиеся отправлю тебе совой.       — Спасибо, — Джинни предпринимает попытку её обнять, но с окаменевшей от шока Гермионой она оказывается неудачной. — Огромное! Пирожные твои, — Уизли поспешно кладёт коробку на стол, ненамеренно рассыпая крошки. Грейнджер хочется взвыть. — До встречи! Я обязательно всё верну!       — Конечно, — ровно произносит Гермиона, не отрывая от неё колючих зрачков. — Куда ты денешься…       На этих словах широкая улыбка Джинни чуть гаснет, но спустя несколько секунд с легкостью возвращается на место.       — Оу, тут тебе пришло письмо, не буду, пожалуй, мешать, так что…       Гермиона вопросительно переводит взгляд на окно: и вправду — на неё смотрит нечитаемыми глазами угрюмый филин, держащий в клюве послание с малфоевской печатью.       — До встречи, Джинни, — не оборачиваясь, произносит Гермиона.       Негромко хлопает дверь, пока Грейнджер, шустро распаковав конверт, быстро вчитывается в витиеватый почерк.       «Будут предлагать черничные пирожные — отказывайся. Сучёныш Поттер пытался толкнуть их мне за херовы пятьдесят галлеонов. Дерьмовый у них семейный бизнес, конечно. И выпей Бодроперцовое зелье, что я тебе сварил. Уверен, ты уже заражаешь первокурсников каким-нибудь гриппом.

Искренне, твой Драко.»

      Она устало вздыхает, откидываясь на спинку своего кресла и упираясь глазами в треснувший потолок.       — Это самые дорогие пирожные в моей жизни, Мерлин их всех раздери.